Only wanted to be loved

Джон, конечно же, ни о чем таком не думал, когда протягивал этому незнакомому мальчику руку. Ни о чем не думал он и когда они вдруг стали проводить друг с другом слишком много времени. Леннон почему-то был уверен, что с Полом Маккартни ничего «надолго» не получится. Нет, ну серьезно. Ему казалось, они настолько разные, что через пару месяцев кто-то из них не выдержит второго, и они разойдутся своими путями. Пути, по мнению Джона, у них вообще не пересекались. Но проходили недели, месяца, а Пол Маккартни все никак не желал идти своей дорогой, а только сильнее цеплялся за Джона. Сначала уроки гитары, потом это все каким-то образом вылилось в общую тетрадку с песнями, гордо озаглавленную «Леннон-Маккартни», в общую группу и в выступления по пятницам — один раз, по субботам — дважды, а в воскресенье аж трижды. Ну и, конечно, не стоит забывать о длиннющих прогулках, ночевках и разговорах, разговорах. Серьезных и глупых. Они стали — незаметно для себя — неразлучны. Сначала Джон понял, что думает о Поле каждый день. Эта мысль его не напрягла — скорее, обрадовала (правда, где-то глубоко, в самом сердце), мол, вот, он нашел настоящую родственную душу, настоящего соавтора, настоящего друга. Так прошел год. Потом… потом случилась смерть Джулии. На людях Джон надевал уже успевшую чуть потрепаться и выцвести, непробиваемую маску безразличия, а наедине с Полом он позволял своим эмоциям выплескиваться наружу. Иногда Пол просто сидел на полу у Джона в комнате и наблюдал за тем, как тот ходит туда-сюда по совсем крошечному пространству, высказывая одну за другой мысли, иногда они сидели на полу вместе и молчали. Леннон пытался не плакать, а Пол пытался не замечать эти его попытки. Тогда Джон начал чувствовать, что к Полу он испытывает что-то большее, непохожее на дружеские чувства.

***

Он знал, что это такое, он с этим уже сталкивался. Еще лет в шесть он понял, что его странно тянет к мальчикам, к своим друзьям. С ними хотелось не просто играть и дружить, с ними хотелось держаться за руку во время прогулки или обниматься. В какой-то степени, он завидовал девчонкам в этом плане — ведь они во время своих игр достигали какой-то совсем непостижимой ему близости. Они почти никогда не брали в свои игры мальчишек, и во время игры «в семью» роль мужа также исполняла какая-нибудь девочка, и таким образом «муж» и «жена» даже изображали поцелуи. Для маленького Леннона это было настолько же странно, насколько и желанно. Джона они приглашали в игру только в том случае, если им нужна была роль домашнего животного. Другие мальчики «в семью» играть не хотели — им нравилось мучить насекомых или играть в свой вариант какого-то мини-регби, подражая своим старшим братьям. В этих играх Джон тоже принимал участие, главным образом потому, что играя, они часто лежали друг на друге и катались в грязи. Грязь Леннона не особо прельщала, а близость — наоборот. К подростковому возрасту все стало хуже. Ночью снились сладкие сны с участием обнаженных девушек и горячих парней, утром приходилось менять простыни, а днем — пытаться клеить девчонок и незаметно посматривать на внезапно ставших очень привлекательными одноклассников. Над его кроватью висели шесть постеров: с Элвисом, Бадди Холли, Марлоном Брандо, Бриджит Бардо, Мэрилин Монро и Джинджер Роджерс. Мастурбируя, Джон часто представлял себе кого-то из них, а иногда и всех сразу. Ему было очень стыдно за такие фантазии, особенно насчет мужчин. Когда Джону исполнилось четырнадцать, он случайно попал в компанию крутых гризеров, оказавшись там самым младшим из всех. Более взрослые ребята научили его трехэтажному мату, укладке волос и всевозможным вредным привычкам. Однажды, на вечеринке по случаю чьего-то дня рождения, как раз тогда, когда он впервые в стельку напился, его зажал в туалете главарь той банды. Главаря, кажется, звали Оливер, он пах перегаром, ему было семнадцать и все лицо у него было в прыщах, но Джону все равно понравилось. Главным минусом произошедшего являлось то, что их застукала старшая сестра этого Оливера. Ее звали Эмма, и на вид ей было около тридцати, она выглядела как одна из этих популярных американских актрис. Джон тогда очень испугался, ведь он, естественно, боялся, что его позорный секрет будет выдан и — что еще хуже — донесен до Мими. Он на полном серьезе готовился умирать все те десять секунд, которые Эмма выталкивала своего брата из туалета и выводила его, Джона за локоть. На Оливера она только раздраженно шикнула, процедила сквозь зубы, мешая проклятия с обычными словами, что потом с ним поговорит, а Джона вывела на крыльцо. На улице было холодно и темно, и Леннон на всю жизнь запомнил, как его сердце ухнуло куда-то вниз, а тошнота подкатила к горлу. Так страшно ему еще не было никогда. Эмма с абсолютно отстраненным выражением лица порылась в кармане платья, достала пачку дорогущих американских «Parliament» и зажигалку. Закурила. — Будешь? Джон от греха подальше отрицательно покачал головой. Тогда, в четырнадцать лет, курить при взрослом человеке казалось опасностью. — Как знаешь, — пожала плечом Эмма. — А теперь послушай меня. Леннон напрягся. — Я своего брата знаю. У него эта… скажем, странность, есть уже давно. Ты далеко не первый, с кем он так развлекается, — Джон ожидал услышать в ее голосе нотки отвращения и злобы, но девушка, на удивление, говорила совершенно спокойно. — И все бы ничего, — она выдохнула дым и выразительно ткнула тлеющей сигаретой в воздух. — но он тебя сломает. Оливеру все равно на твои чувства, а ты еще совсем мальчик, боже, конечно же, ты не сможешь просто так отпустить эту ситуацию… Было не совсем понятно, с чего это вдруг Эмма перешла на какие-то его «чувства». И почему ее это заботит. И… вопросов в целом было много, но Джон смог лишь выдавить из себя: «В-вы это о чем?» — Понимаешь, малыш, я просто не хочу, чтобы очередной паренек сломался из-за моего придурка-братца. Джон медленно кивнул, но эта причина показалась ему странной. — Скажи мне, — Эмма бросила бычок вниз, тут же вдавив его в деревянный пол носком туфли. — ты до этого делал что-то подобное с мальчиками? Леннон хотел было возмутиться, мол, что это за вопросы такие, но под твердым взглядом девушки все попытки возразить просто скукожились, как горящая бумага. — Нет, но я о таком думал, — пробубнил Джон. Наверное, это все то пиво, которое он выпил. Он бы о подобном никогда не сказал вслух. — И я не знаю, что это. Мне стыдно. Я, наверное, больной. Внезапно, в груди что-то сильно защемило от жалости к себе. Больной. Больной… — Ты не то чтобы больной… — протянула Эмма. — Фрейда знаешь? — Кого? — Ладно, не важно. В общем, для этого всего есть свое название. Я думаю, что такое «гей» ты знаешь, — получив робкий утвердительный кивок, она продолжила. — А есть еще бисексуалы. Это те, кому нравятся и мужчины, и женщины. — Т-такие бывают?! — вырвалось у Джона. Боже, а он-то думал, что он один такой в мире… — Бывают, но, — Эмма чуть повысила голос. — им всем очень сложно в мире жить. И… у каждого свое мнение, но я не думаю, что тебе стоит этим особо увлекаться. Жизнь у тебя может сломаться пополам, подумай об этом. Внутри словно что-то оборвалось и упало. В глазах почему-то защипало. Леннон совсем не заметил, как Эмма ушла и он оказался один на крыльце. Когда он уже собрался идти домой, Эмма показалась ему какой-то совсем ненастоящей, и он даже не был уверен в том, разговаривала ли она с ним на самом деле. Или это все опять из-за пива. Больше Джон в эту компанию не возвращался.

***

Пол в мгновение стал для Джона всем. Хотелось наплевать на все: на возраст, на школу и на родителей. Хотелось сбежать куда-нибудь далеко, желательно за пределы Вселенной, где бы их точно не смог никто найти. И еще очень хотелось, чтобы Пол научился читать мысли. Да, Маккартни поддерживал, утешал и слушал, но он не давал Джону того, что тот хотел больше всего. Любви. Джон понял, что хочет от Пола любовь. Внезапно понял, ночью, когда организм снова решил избавиться от лишней влаги через глаза. Леннон и до этого страдал от тактильного голода — он (хоть и ненавидел признавать это) часто хватал самого себя за руку, переплетая пальцы, обнимал себя, поглаживая плечи… Он не знал, когда и где именно его недолюбили взрослые, но факт оставался фактом. Все это, естественно, сопровождалось чувством вины и стыда. Ну какой нормальный парень в семнадцать лет будет пытаться заглушить внутреннюю боль не алкоголем (как все в его окружении), а прикосновениями к самому себе?.. И очень хотелось, чтобы его трогал Пол. Обнимал. Держал за руку. Нет, на мысли о девочках переключиться не получалось. Они не отдавались в груди чем-то сладко-ноющим и болезненным, как мысли о друге. Конечно, сексу с Полом (о таком, кстати, он и думать не начинал даже), он бы точно предпочел секс с совершенно любой девчонкой, но вот целоваться ему хотелось исключительно с Маккартни. Иногда его переполняла отчаянная потребность признаться Полу во всем. Смог бы он понять? Смог, конечно же, смог бы. Он ведь понимает Джона как никто другой, они принимают абсолютно все друг в друге (ну, или, по крайней мере, Джон точно принимает Пола целиком, без остатка). Часто Леннона накрывала слепая уверенность в том, что Пол испытывает точно такие же чувства к нему. Откуда бралась эта уверенность, Джон не знал, но верил в свои догадки свято, готов был искать доказательства месяцами, собирая их по крупинкам. Делиться всем этим было, понятно, не с кем. Иногда спасал личный дневник (точнее, потрепанная тетрадка в клеточку), но тот был не самым удачным собеседником — слишком уж молчалив. Записи он вел достаточно часто, хоть и беспорядочно. Иногда это были даже не слова, а рисунки — так выражать чувства, наверное, и вправду было легче. А Пол продолжал быть безумно милым. Продолжал улыбаться несмотря ни на что, светился радостью и спокойствием, очень часто предлагал помощь. Джона до нехватки воздуха умиляло то, что Макка всегда интересовался его делами, самочувствием и прочими вещами, которые самому Леннону казались совершенно бесполезными. Он часто и сам бывал грустным, а Джон совсем не знал, как себя вести и что говорить. Видеть Пола расстроенным было хуже самой сильной боли, такой человек, по мнению Джона, никогда не должен был грустить. Поэтому Леннон изо всех сил пытался его развлекать — рисовал карикатуры на знакомых и звезд, делал забавные подписи, а стоило ему только услышать короткий очаровательный смешок, как поток серотонина ударял в голову, заставляя наполняться новым вдохновением и просто безграничным счастьем. У Леннона постоянно в голове сидела мысль: «Влюблен». Она пришла незаметно, и Джон сам не знает когда она стала занимать такое большое место в его голове. Отчасти из-за этого, когда он разговаривал с Полом, ему хотелось незаметно вставить в свою речь это предательски-сладкое «люблю тебя». Ну, а что? Например, «Я сегодня опять прогулял школу, люблю тебя, песню начал писать…». От таких додумок часто хотелось плакать, но Джону было стыдно. Даже перед самим собой. На какое-то время сон стал его единственным удовольствием и спасением. Во сне безопасно, во сне не так больно от собственных мыслей. Сны снились хорошие и плохие, в основном про Маккартни. В хороших снах Пол был вечно улыбающимся и соглашающимся на все, о чем вот уже почти год мечтает Джон. Такие сны были очень приятными. После таких снов мокрыми были простыни, а после плохих сновидений мокрой была подушка. В плохих снах Маккартни был мрачным, безразличным и холодным. С гримасой презрения и отвращения на лице, глядящий на Джона свысока. «Мою любовь просто так не заслужишь» — однажды выдал этот воображаемый Пол из сна. А Леннон даже и не представлял, каким образом ему, нелепому и наглому, а самое главное, парню, заслужить любовь своего совершенно, похоже, натурального товарища. А товарищ натуральным все-таки был — у него стали появляться девушки. Как-то незаметно, Джон не смог уследить, когда это вдруг шуточки и какие-то невнятные, мимолетные мечты об этих недостижимых женщинах превратились в миловидных девчонок, постоянно ошивающихся рядом с Полом. Нет, сам Леннон от него, конечно, не отставал — девушки у него тоже были, но все какие-то недолгосрочные. С ними было неинтересно, особенно когда под боком был красивый, артистичный и вежливый Маккартни. Как только последний попадал в его, Джона, поле зрения, девочки почему-то сразу становились слишком визгливыми, чересчур далекими и непонятными. Раздражали. А Пол никогда не раздражал. Никогда. У Пола девушки задерживались на подольше. Джон отлично помнит, как звали тех, что были у него дольше всех; Элизабет была дамой его сердца где-то с три месяца, Джинджер продержалась даже больше полугода, а Дот остается с ним вот уже почти год. Джону исполнилось девятнадцать. Он сидит на вечеринке по случаю собственного дня рождения и, сведя брови, наблюдает, как Пол с этой Дот весь вечер лижутся, не отлипая друг от друга. Блеск. Лучший день рождения, блин. У Леннона сильное и очень стойкое ощущение, что прямо сегодня он и сдохнет. Водка с карамельным сиропом на вкус отвратительна, но это уже пятая рюмка, назад пути нет. Лучше налакаться и оставшийся вечер смачно блевать в унитаз, чем наблюдать раскрасневшегося Пола, с блаженным выражением лица усердно копающегося языком во рту своей миниатюрной подружки с короткой стрижкой. И чего он в ней, черт возьми, нашел?! — Джон! — он бы не повернулся ни на один голос. Даже если бы Полу-Ебаному-Маккартни пришло в голову отпочковаться от Дот и сказать это. Джон бы не повернулся, даже если бы его решил поздравить с днем рождения сам Христос, спустившись с небес. Но… было все же одно исключение. Исключение по имени Стюарт Сатклифф.