Only wanted to be loved

«Я все равно

тебя

когда-нибудь возьму —

одну

или вдвоем с Парижем.»

В. В. Маяковский

***

За окном поезда мелькают деревья, а стук колес об рельса вгоняет в какое-то полу-гипнотическое состояние. Хочется раствориться в своих мыслях. На соседнем месте сидит Пол, уткнувшись в газету. За все время поездки Пол почти не говорил с Джоном. Последние месяца три Маккартни все грустит по Дот, не желая веселиться и начинать с чистого листа. Но лучше обо всем по порядку. Из Гамбурга они уехали где-то месяца четыре назад. Все началось с того, что несовершеннолетнего Джорджа депортировали, а следом и остальным захотелось свалить — зарплата оставляла желать лучшего, запись с Тони Шериданом почти не окупалась, а конфликты между Питом и остальными учащались. Стю и группа порвали окончательно, Джон с ним рассорился и даже не написал ему в этот раз ни одно письмо из Ливерпуля. Он уже начал чувствовать себя немного виноватым, но старался не копаться в себе по этому поводу. Он и так слишком часто начинает себя обвинять во всем. Хотя, зачастую получается так, что винит себя Леннон в тех вещах, в которых объективно виноваты другие, а в том, в чем виноват именно он, ему хочется обвинить других. За это он тоже себя начинал ненавидеть, причем чем взрослее он становился, тем больше поводов для ненависти к самому же себе у него появлялось. Джон, на самом деле, так устал от таких чувств. Неужели абсолютно каждый человек в этом гребаном мире воюет такие же войны с собственными мыслями?.. Поверить в это было сложно. Так, Джон опять скатился в какие-то саморазрушительные мысли. Нельзя позволять себе. Сейчас они с Полом на пути в Париж, и нужно, чтобы эти несколько дней прошли незабываемо. Нужно поднять Полу настроение и заставить его забыть про эту глупую Дот, которая ушла от такого прекрасного парня. И тут Джон не преувеличивает даже для самого себя. Он определенно чувствует что-то. Что-то, подобное тому, что он чувствовал в семнадцать. Нет, Леннон, конечно нисколько не надеется, что его чувства будут как-то встречены, он даже не собирается признаваться, ни в коем случае! Просто… этого всего очень хочется. Именно с Полом. Мысли насчет других парней есть, но как только Джон начинает думать об этом серьезно, то как-то разочаровывается. Он чувствует, что ему подойдет только сравнимый с Полом парень. Творец, чуть легкомысленный, сильный, немножко лидер… И, конечно, парней красивее «куколки-Пола» найти очень непросто. К девушкам, однако, подобных «требований» не возникает. Вообще, у него Син в Ливерпуле, и они вроде бы и любят друг друга, ведь она приехала к нему в Гамбург по первому его звонку, даже несмотря на то, что Джон был ужасным бойфрендом и не писал ей до этого месяца три. Она и слова не сказала. Нет, все же Син хорошая, и другой девушки ему не надо. Ох, как бы было проще жить в мире, в котором можно иметь отношения одновременно с несколькими людьми. Разного пола. Чтобы это просто не осуждалось и было нормой. Леннон сколько угодно может говорить, что срать ему на общественное мнение хотелось, но, как ни старайся, не убежишь ты от него. Джон вздыхает, вздох дается тяжело — это все лежащее увесистым грузом на груди чувство болезненной влюбленности. Это боль очень приятная, куда лучше боли от ненависти к себе, конечно. Видимо, придется мириться с этим. Главное чтобы ста фунтов, что подарила Мими, хватило на то, чтобы у Макки на лице вновь очутилась улыбка. Джон сделает все зависящее и не зависящее от него самого. Честно, абсолютно честно — все. И даже больше. В реальность Джона возвращает то, что поезд останавливается, в динамики гнусавый голос вещает что-то по-французски. Джон заглядывает в окно, но видит, что эта не та станция, на которой им надо выходить, не Париж еще. Леннон устал ехать, если честно, так что надеется, что стоять они будут не более пятнадцати минут. — Пол, ну как ты? — решается обратиться к Маккартни Джон спустя минут пять стоянки. — Газета отстой, — объявляет Пол, открывая рот впервые за час с лишним. — скука, ничего интересного не происходит. В Сирии не будут воевать. Вроде. Войска отозвали. И ничего больше, — закатывает глаза тот. В последние месяцы ему очень трудно угодить, и настроение его скачет туда-сюда. Похоже, он действительно любил Дот, ведь он не выходил из этого своего грустного состояния ни на секунду, исключая, конечно, эпизоды с резким поднятием настроения. Джон совсем не знал, что отвечать. Ему было чуть некомфортно от такого поведения Пола, к которому он все никак не мог привыкнуть. Хотелось бы, чтобы Пол вновь стал этим солнечным мальчиком, а не угрюмым парнем, который вымученно улыбался раз в три дня. — Слушай, мы ведь сейчас едем в Париж… — слегка неуверенно начал Джон. — Побудем там у Юргена, а к моему дню рождения автостопом уже доедем до Барселоны! Круто ведь, правда? Пол помолчал. Сложил газету пополам, убрал за пазуху. — Круто, — такое до ужаса по-тинейджерски лаконичное словечко после тяжкого, совсем, однако, не тинейджерского вздоха. Поезд внезапно трогается. Много быстрее, чем Джон ожидал, неожиданно. Так же неожиданно подает голос и Пол. — Я надеюсь, и в Париже, и в Барселоне будут прикольные девчонки, с которыми можно будет трахнуться. Я так по этому всему соскучился, не представляешь, — он по своей излюбленной привычке вскидывает брови и прижимает указательный палец к приоткрытым губам. Джон буквально тащится от этого каждый раз, считая это самой очаровательной (фу, какое же сопливое и неподходящее для такого случая слово, но более правдивого Леннону не найти) его манерой. Но смысл сказанного Полом настораживал. Нет, Джон тоже не прочь поразвлечься с парой-тройкой (это как повезет) девушек, но… но если это говорит Пол, то это полностью меняет ситуацию. Чудовищно, но это правда. Леннон совсем не понимал, что ему делать со своими чувствами. С Полом вместе (хоть каким-то образом) они будут только посредством какого-нибудь чуда. Новогоднего или Деньрожденного, это уж решать небесной канцелярии. Но надежду терять отчаянно не хотелось. Точно. Джон будет мечтать и надеяться. Так ведь куда проще, правда? Так счастливее. Девушки это не то. Джон по собственному опыту может заявить, что парни — это, конечно, в разы лучше и интереснее. Наверное, все так думают. И Пол тоже. Конечно, Пол тоже так думает. Просто сам это еще не понял, а Джон поможет, непременно поможет понять. И, гордый собой и своими умозаключениями в свою пользу, Леннон расплывается в натянутой ухмылке: — Да, Пол, конечно. Сотни девчонок — и все твои. Спрашивать про чувства к Дот, остались они или ушли, Джон не стал. Зачем Маккартни лишний раз вспоминать об этом, правда?..

***

На платформе их встретил Юрген Воллмер, с которым они всего раз виделись в Гамбурге, кстати, на той самой злополучной вечеринке у знакомых Астрид, где Джон накидался таблетками до беспамятства впервые в жизни. Естественно, в конечном итоге от такого микса наркоты и алкоголя он сблевал куда-то явно в неположенное место, и его выперла из дому довольно истеричная и недружелюбно настроенная хозяйка. Так что, конечно, С Юргеном коммуницировал в основном Пол, тем более, оказалось что Джон умудрился трахнуть старшую сестру первого, будучи под кайфом. Однако, сей факт как-то не сильно сказался на дальнейшем общении Джона с Воллмером. Просто разговор об этом как-то не заходил. Макка, кстати, заметно оживился как только сошел с поезда. Действительно, устал, может, ехать. Он с невиданной бодростью обменивался шутками с Юргеном и Джоном, а последний все надеялся, что этот скачок настроения у Пола будет еще очень долгим. Юрген предложил им переночевать у него дома один день, а затем тот бы отъехал, а они с Полом, в свою очередь, планировали выдвинуться в Барселону. На том и порешали. Дома у Воллмера Джон обнаружил целый набор ножниц, в своей манере поинтересовавшись, сколько уже жертв было у него, жуткого изощренного маньяка, что ножницами выкалывает глаза каждой второй девственнице, проходящей по Елисейским полям ровно в час ночи. Юрген, с опаской хохотнув над шуткой (Пол согнулся от смеха — его всегда забавляла реакция людей, незнакомых со специфичным Ленноновским юмором), гордо заявил, что является начинающим парикмахером. Маккартни нервно покосился на лежащую на журнальном столике и совершенно не внушающую доверия книжку в мягкой обложке с лаконичным названием «Стрижки для чайников» с закладкой на первых десяти, не более, страницах, но Джон уже загорелся идеей самопожертвоваться новоиспеченному парикмахеру и убедил слегка неуверенного в начале Юргена, а затем и Пола. Леннон выступил с предложением для Воллмера постричь их с Полом под «такой же горшок, какой сейчас у тебя на голове». Спустя час щелканья ножницами и разговоров обо всем на свете, миру предстают две вполне себе удачные жертвы парикмахерского промысла. Джон смотрится в зеркало: оттуда на него глядит какой-то совершенно новый Леннон со спадающей на лоб челкой, внезапно ставший даже более привлекательным, чем он себя до этого считал. Этот неожиданный приступ самолюбования и повышенная от этого всего самооценка заставляют его довольно заулыбаться, и, обернувшись к Юргену, искренне поблагодарить его. Только он поворачивает голову и открывает рот, чтобы начать говорить, как его взгляд натыкается на Пола в новом имидже. Джон так и застывает с приоткрытым ртом, не в силах проконтролировать себя таким образом, чтобы не выглядеть настолько ошарашенным. Пол выглядит просто… просто великолепно. Если Леннону челка добавила какой-то мужественности что ли, на тысячу процентов усиливая его образ мачо, который он и до этого держал, кося под тедди-боя, то Пол из недо-тедди-боя стал совсем миловидным юношей. Кромка темных волос невесомо опускалась на самые брови, подчеркивая его чертовски красивые глаза, которыми он смотрел на мир из-под полуопущенных век. Он вряд ли сам это осознавал, но — черт! — как же сильно привлекал этот взгляд, словно шепчущий каждому, кто столкнется с ним: «поддайся мне, не сопротивляйся, дай чувствам захлестнуть себя». Искушающие глаза на смазливом личике. То, что загнало семнадцатилетнего Джона в ловушку из собственных чувств и мыслей, не выпуская и до сих пор. — Юрген, это… очень круто выглядит, — наконец выдавил из себя Джон, с усилием отводя взгляд от Маккартни. — спасибо, приятель. — Да-а, так намного лучше, Джон… Мне кажется, эта прическа похожа на ту, что делала Астрид Клаусу, а потом и Стю так подстригла, помнишь, да? — Пол, доселе глядевший на себя в большое зеркало в полный рост, повернулся к Джону. Леннон нахмурился. Ему было неприятно любое упоминание Сатклиффа. — Помню, — отрезал он, прогоняя прочь из мыслей насмешливую, но чертовски красивую физиономию Стюарта. — Так вот, надо всей группе такие прически сделать! — продолжил щебетать Пол под одобрительные кивки Воллмера. Джон молчит, чувствуя, что снова уходит в себя. Маккартни очевидно дернул за неправильный рычаг, упомянув Стю, и будто бы плотина прорвалась: голову Леннона затопило неприятными мыслями и воспоминаниями. Стало нестерпимо жалко себя, где-то глубоко в душе потяжелело, придавило, заставило сглотнуть внезапно образовавшийся ком в горле через силу. Резко захотелось разреветься, хотя глаза даже не обожгло слезами. Просто это натянутое чувство болезненной неудовлетворенности, которое исправить можно лишь дав полную волю себе и проплакав часа два. Но не при Поле и Юргене же рыдать. Леннон еще раз сглотнул и как обычно затолкал все эти ощущения глубоко внутрь, попытавшись забыть о них. Остаток дня Юрген показывал Полу с Джоном Париж. Ну, насколько можно было сделать это за несколько часов. В конечном итоге, после поездки на очень неудобно спроектированном парижском метро, которое они втроем смачно и во весь голос покрыли английскими матами прямо пока ехали в вагоне, спровоцировав осуждающие взгляды в свою сторону, им удалось попасть только на Монмартр и встретить там закат. Джон пожалел, что не захватил с собой в поездку краски и складной мольберт, потому что ни одна фотография бы не могла передать полноту красок парижских сумерек. Пока солнце еще не совсем скрылось за горизонтом, он все же набросал карандашом в блокнот очертания собора и силуэты Пола с Юргеном, сидящих на ступеньках. Они о чем-то увлеченно болтали, но Джон в этом их разговоре не участвовал. Настроения совсем не было, да и когда он рисовал, отвлекаться никогда не хотелось, разговоры портят точность линий. Вскоре солнце совсем исчезло за горизонтом, и друзья выдвинулись в сторону метро, чтобы доехать до дома Воллмера и забрать оттуда вещи — ведь завтра утром Юрген собрался ехать обратно в Гамбург на выходные, а Джон с Полом решили, что им слишком уж понравилось в Париже, и они пробудут тут еще хотя бы денек и не будут утруждать Юргена своим присутствием, ведь его поезд отправлялся в шесть утра. Юрген очень опрометчиво решил проводить Джона с Полом, решив показать им, в каком мотеле можно переночевать. Опрометчивость эта заключалась главным образом в том, что с этими двумя поиск места на ночь очень быстро забылся — а именно, как только на глаза им попалась первая же пивная. Леннон, почувствовав, что его настроение ползет вверх, тут же предложил зайти туда, придя к нехитрому логическому заключению (логическому, впрочем, только с его точки зрения) под названием «не искать же ночлег на трезвую голову». Воллмер и Маккартни, как ни странно, поддержали его. Выпили они по пинте пива каждый, но Пол, и так легко пьянеющий, решил выпить вторую, а за ней и третью с четвертой. Разговоры становились все веселее, время бежало быстрее, как это всегда бывает в пьяной веселой компании. Спохватились только в двенадцать часов ночи, когда Юрген внезапно осознал, что поспать он сможет в лучшем случае часа четыре, не опоздав при этом на поезд. На улице Воллмер, невнятно пробормотав что-то насчет ночлега для них, Леннона и Маккартни, на пьяной смеси английского, французского и немецкого и указав рукой куда-то в сторону французской границы, побрел к себе домой. Понять что-то из этих изречений Джону было довольно… сложно, мягко говоря. К тому же, на нем буквально висел Пол, от опьянения всегда становившийся чересчур расслабленным, сонным, и просто, кхм, разгоряченным. — Джонни, — улыбаясь в темноте, прошептал заплетающимся языком Пол. — Мы куд… куда ва-аще? — Хостел искать, алкаш, — огрызнулся Леннон и тотчас же обругал себя за излишнюю грубость. Знает же, что Макка в таком состоянии все равно что ребенок — расстраивается от любого повышения тона. Действительно, уголки губ Маккартни немедленно ползут вниз, и он куда менее охотно тащится за Джоном. — Прости, прости, — вздыхает Джон, чувствуя очередную инъекцию нежности прямо в аорту от этих произнесенных им слов. Боже, он тащит на себе свою первую в жизни любовь, пьяную в дрова, податливую, со стертыми алкоголем границами. Любой бы воспользовался этим шансом и просто завалил бы в постель этого милашку с темной челочкой на глазах, безумно сейчас напоминавшего Джону брюнета-ангелочка со старой, еще Викторианской рождественской открытки тети Мими, семейной реликвией Смитов. Но Джону это кажется чем-то вроде… преступления. Да, он может быть самым последним ублюдком, может использовать влюбленных в него девушек для своего удовлетворения, может ночью обещать свадьбу вместе с «долго и счастливо», а наутро быстро натягивать трусы и сваливать через окно. Но в отношении Пола это ощущается грязным преступлением, предательством, причиной выпилиться. Да, даже одна лишь мысль. Каким бы желанным ни было его тело, его душа, Джон не сможет позволить себе смешать его с серой массой остальных его любовниц. Он не такой. Он особенный. С ним не сравнился еще никто. Примерно с такими мыслями Джон, уже почти взвалив на себя пьяную тушу, которая в остальное время зачем-то именуются «Полом Маккартни», доковылял-таки до ближайшего здания с завлекательно-красной неоновой вывеской, гласящей на французском: «Nuitée» . Леннон поднапряг уставший и, если честно, поддатый мозг и сумел вспомнить из школьных уроков французского (на которых он больше рисовал обворожительно пышные формы учительницы миссис Сольберг, чем учился), что «nuit» на французском это «ночь», следовательно, это название — какое-то производное от этого. Ну, главное что тут им дадут поспать, а не расчленят или завербуют в секту, уже радует. Женщина на импровизированном ресепшене (в сущности являющимся простым письменным столом), хвала небесам, владела английским как раз на том уровне, чтобы Джон мог забронировать двухместный номер в этом мотеле. Пол в это время подпирал собой стену, держа в руках два всученных ему Ленноном чемодана (стоит упомянуть, что во время поиска ночлега последний тащил на себе и Пола, и чемоданы). Номер оказался зачуханным, холодным, серым, но зато с телевизором, что заставило Джона несколько изумиться, ведь это немного не соответствовало тем ничтожным двум франкам за ночь. Маккартни было не до изумлений, он прямо в одежде рухнул в ближайшую из кроватей и попытался отрубиться. Леннон решил этим его попыткам не мешать — пусть спит. Душ в этом номере был отвратительным — лейка наугад выстреливала то леденяще-холодной, то обжигающе горячей водой, но Джон все равно попытался этим смыть с себя весь этот длинный, но какой-то тягучий день, надеясь на то, что следующий будет чуточку получше. Надежды казались ему не беспочвенными. Пол все-таки успел уснуть — Джон, выйдя из душа, обнаружил его на кровати громко сопящим, раскрасневшимся и немножко потным. Джон не смог не улыбнуться. Нет, в наклюкавшемся парне, от которого разит пивным перегаром нет ничего ни возбуждающего, ни очаровательного, конечно, но… это же был Пол. Он и в образе бездомного будет чертовски горяч, или даже… Ох нет, это уже мозг Джона начинает плавиться, ему и самому пора спать. Он вздохнул, накрыл Макку неудобным тонким пледом со своей кровати чтобы тот все же не замерз, снял с него ботинки, ведь знал по своему опыту, что ноги раздуются и будут болеть после такого опыта. Машинально начал раздевать дальше, не отдавая отчет своим действиям, подцепил пиджак за воротник, начал стягивать… Внезапно своим запястьем он почувствовал горячую шею спящего. По спине пробежали мурашки — он никогда не трогал Пола так. Тут же он резко отдернул руку, как от огня. Нет, нельзя ж так, он как одержимый, господи боже… От греха подальше, он лег в свою кровать, свернулся под легким неуютным одеялом и закрыл глаза.

***

Утро застало Джона около полудня глухим бубнежом из телевизора. Он с трудом разлепил глаза, зевнул. Взгляд его сфокусировался на сидящем на соседней кровати Поле. Тот повернул голову от телевизора, будто бы почувствовал, что Джон проснулся. — Доброе утро, — улыбнулся он. Выглядел он куда лучше вчерашнего — волосы влажные, зачесанные наверх (парочка прядей от новоприобретенной челки чуть выбились, прилипли ко лбу, и Джон счел это очаровательным), в свежей одежде. Сложно было поверить, что вчера этот человек был в алкогольном опьянении, ведь сейчас его должно было бы разбить похмелье, но Пол, в отличие от Джона, таким вообще никогда не страдал. Если Леннону на следующее утро после попойки надо выпить чуть ли не всю пачку аспирина, замотать голову холодным полотенцем — и еще повезет, если этого будет достаточно, то Полу никогда не нужно ничего подобного, он сразу свеж и бодр, словно алкоголь лился не в его желудок, а в долбаную черную дыру. — Доброе, — опять зевнул Джон, сев в кровати. — Ты меня прости за вчерашнее, я немножко перебрал, даже не все помню, — хмыкнул Пол. — Не изнасиловал тебя, надеюсь? — Естественно, изнасиловал. А что, ты думаешь, я встать не могу? Набросился на меня вчера, — почти машинально парировал Леннон, в глубине души понимая, что ему с его-то вчерашними мыслями про Макку лучше бы сидеть да помалкивать. В ответ на вышесказанное Пол лишь хихикнул, не обращая внимания на смущение Джона. — Куда сегодня пойдем? — поинтересовался Маккартни. — Слушай, я тут подумал, — отозвался Джон, обрадовавшись смене темы. — Париж мы ни за один день, ни за два не успеем посмотреть. Может, ну ее, эту Барселону, останемся тут? Сегодня просто пойдем куда глаза глядят, я ж не знаю, что тут где находится, не заблудимся уж… Что думаешь? — Хм… — Пол демонстративно скорчил задумчивое выражение лица — обычно он так делал, находясь в прекрасном расположении духа, так что от этого действия вечная беспричинная тревожность Джона довольно заурчала где-то внутри. — Звучит как замечательная идея! — Маккартни потянулся, напомнив Джону пушистого кота на солнышке — того и гляди мяукнет. — В таком случае, договорились, — озорно улыбнулся Леннон, откидывая одеяло в полной уверенности, что сегодняшний день пройдет на сто процентов прекрасно. Он очень не хотел ошибаться в этом.

***

— Джонни, охренеть, это ж Эйфелева башня! Да она огромная! Когда Джон с утра надеялся на то, что день пройдет идеально, он даже и не подозревал, насколько его надежды оправдаются и насколько счастливым он себя почувствует. С самого утра они с Полом носились как угорелые по всему центру Парижа, чередуя пешие прогулки с поездками на метро. До самого обеда они проторчали в Лувре, где Джон провел Маккартни несколько десятков лекций по искусствоведению, пока последний зевал и все твердил, что единственное, на что тут можно посмотреть — это Мона Лиза, и то, он не понимает особо, что в ней такого всех цепляет. Леннон в ответ на это закатывал глаза и шутливо замахивался на Пола, обзывая его «британским малокультурным быдлом». Неожиданно, Джону в голову предательской змеей заполз противный внутренний голос, надменно хихикнувший: «а помнишь, как ты хотел сорваться сюда, в Париж, со Стю, как ты мечтал обсудить с ним все малоизвестные экспозиции в Лувре, как…?», но Леннон усилием воли заткнул вероломный голосок, вытолкнув Стю подальше из своих мыслей. После изнасилования Джеймса Пола Маккартни французским изобразительным искусством, Джон предложил пойти обедать на Елисейские поля, чем крайне взбодрил Пола. Обед и еще некоторые покупки (Джон не устоял перед отличным набором красок, а Пол — перед новым пальто) вылетели в копеечку, но этого было совсем не жалко, а даже наоборот — хотелось истратить все до последнего гроша, лишь бы сполна насладиться этой чудесной парижской атмосферой. Далее они сгоняли посмотреть на Нотр-Дам, по пути назад совершенно случайно наткнулись на Мулен-Руж, увидели цены на билеты туда и ужаснулись, а потом направились по ветке метро к станции Trocadéro, от которой, если верить помятой брошюрке, найденной на скамейке около Триумфальной арки, можно было за три минуты добраться до легендарной башни. Вышли из метро они когда небо уже подернулось красновато-розовыми красками вечерней зари. — Джо-он, ты вообще слышишь меня? — голос Пола вытянул Леннона из раздумий. — Слышу, слышу, — отозвался он. Да, Эйфелева башня оказалась реально намного более огромной, нежели Джон ее себе представлял. Громадная железяка, которая, казалось бы, была совсем не на своем месте. Она резко контрастировала со всеми этими величественными дворцами и соборами, отличалась от окружающего ее мира словно гадкий утенок из сказки. Хотелось подойти к ней, погладить ее по холодным металлическим ногам, спросить так, будто бы она была живой: «неужели тебе здесь хорошо? неужели никто здесь не обижает тебя, такую иную? не смеется над твоей неуклюжей по сравнению с ними, роскошными ренессансными дворцами, красотою?». Джон даже видел в ней себя, в некотором роде. Глупые мысли, бессмысленные, наполненные слишком откровенным подростковым драматизмом, Леннон и сам знает. Во внезапно растрепанных одной дурацкой мыслью чувствах, Джон и вовсе перестает замечать тормошащего его Пола. Ох, Пол. Ох, милый Пол. Сердце гулко бьется о грудную клетку: один удар, второй, третий — словно насосом загоняя в кровь все нежные чувства, которые Джон так успешно маскирует под издевательски-дружеские, шутливые, ненастоящие. Когда эта нежность в первозданном виде кипит у Леннона в венах, а лицо Пола в зареве заката становится похожим на иллюстрацию бога Диониса в старой книжке с мифами Древней Греции, так любимой Джоном в детстве, всякое внутреннее самообладание испаряется в мгновение ока, и Леннон наконец дает своему мозгу полную свободу думать о Маккартни не ограничивая себя ни в чем. Сегодня Пол был без преувеличения прекрасен. Весь день. Он вел себя так искренне, не прятался за этой хмурой маской задумчивости, которая за эти несколько месяцев уже успела порядком Леннону надоесть. Он так соскучился по «старому» Полу, по Полу-лучику, в которого он, будучи подростком, по уши влюбился когда-то. И вот, сегодня Пол будто бы перевоплотился в ту версию себя, и Джону очень хочется верить, что это его собственная заслуга. Потому что это он смешил Макку весь день, это он засыпал его комплиментами (в своей насмешливой манере, конечно, но ведь это он делал для того, чтобы Пол ничего не заподозрил!), это он выполнял каждый его малейший каприз. Ему даже немного начало казаться, что Пол может чувствовать то же самое, что и он… Он любил так себя обманывать и в подростковом возрасте, когда засыпая, он фантазировал, представляя разные сценарии развития их с Полом любовных отношений, убеждая себя, что все именно так обязательно и будет, если только как следует захотеть. В этом деле самое главное — это держать все под контролем. Хотя — Джон внезапно хочет быть честен с собой — о каком контроле может идти речь?.. — Джон, надо сходить поужинать, я сейчас умру от голода, — жалуется Пол, и Джон сразу же опоминается, выбрасывает из головы все эти раздумья и мечты, сосредотачиваясь на одном: делать Маккартни счастливым любой ценой. Их выбор пал на не слишком дорогую кафешку. — Боже, Пол, тут есть мидии совсем за гроши! — Джон, понявший что он был, может, даже голоднее Пола, увлеченно листал меню, цены в котором оказались более чем приемлемыми. — Ты уверен, что они свежие? — сморщил нос Пол. — А эти ужасные банановые коктейли? — он повел подбородком в сторону соседнего столика, за которым сидела девушка, через трубочку потягивающая мутновато-желтый напиток. — Эй, гарсон, мы готовы сделать заказ! — выкрикнул Джон, и к столику тут же подоспел единственный англоговорящий официант в этом кафе. Пол непонимающе нахмурился — вот он уж точно не был готов сделать заказ. — Слющаю вас, — с совершенно комичным акцентом произнес официант, заставив Джона прыснуть от смеха, а Пола — наступить тому под столом на ногу за его бестактность. — Ауч, ты, изверг! Извиняюсь, так вот, я бы хотел испробовать вот этих мидий, я не могу прочитать название, ну ты понял, да? А мой друг… что ты изволишь, мой обворожительный друг? — с нескрываемым весельем Джон перевел взгляд на Пола. — Эм-м… сырный суп? — Пол хоть и сгорал от испанского стыда из-за поведения Джона, но последний абсолютно точно знал, что ему нравится вся эта клоунада, просто он слишком приличный, чтобы показывать это на людях. — Ага, сырный суп, а еще-е, — Джону в голову шальной пулей прилетела самая лучшая в своей бессмысленности идея в мире. — а мой очаровательнейший друг очень хотел бы два… нет, три, нет, пять! Пять банановых коктейлей, да, вон тех, что пьет мадемуазель за тем столиком! Когда несколько пораженный таким гастрономическим набором официант ушел оформлять их заказ, Пол тут же отчаянно застонал и уронил лицо в ладони. — Заче-ем?! Эти коктейли выглядят как моча носорога! — Ты что, знаешь, чем ссут носороги? — Джон! — Пол! Они самые дешевые, неужели тебе так важно, чем ты будешь напиваться? — насмешливо блеснул в кои-то веки надетыми очками Леннон. На самом деле, это он таким образом попытался выразить какую-то свою… заботу, что ли? Как-то у него все это глупо получалось. Вон, коктейли зачем-то заказал, которые Полу нахрен не нужны. Да что ж это такое, почему он хочет как лучше, а получается как всегда… — Выдержит ли мой организм вторую попойку подряд? — притворно тяжело вздохнул Маккартни, хитро улыбаясь, все же принимая правила игры Джона. Леннон улыбается глупой, отвратительно-глупой влюбленной улыбкой.

***

В хостел они добрались уже где-то к двум часам ночи, веселые, раскрасневшиеся и снова пьяные. Такое ощущение, что эти банановые коктейли, состояли на двадцать пять процентов из сливок, еще на двадцать пять — из бананового сиропа, а на остальные пятьдесят — из чистейшей водки. Основную массу выхлебал Джон, а Пол сумел впихнуть в себя всего два из пяти напитков, но в итоге они оба оказались примерно на одном и том же уровне опьянения. Придя в номер, они тут же отправились по кроватям, но ночь, вопреки ожиданиям, выдалась неспокойной. — Джон… Джон, проснись, пожалуйста, — Леннона среди ночи разбудил надрывно дрожащий голос с соседней кровати. Джон не сразу сообразил, что от него вообще хотят, и почему это Пол так внезапно, так несвойственно ему его будит. — Что случилось, Макка? — Боже, это так глупо, так по-детски, господи, и зачем я тебя разбудил, вот я дура-ак… — начал бормотать Пол, заставив Джона тут же сбросить с себя остатки сна. — Так, — тот сгреб в охапку свое одеяло и подушку, одним прыжком перемахнув со своей кровати на кровать Пола. — рассказывай, раз уж разбудил. У Джона очень сильно забилось сердце, он так ненавидел видеть Пола в расстроенных чувствах. Он не знал, чем еще может помочь, кроме того, чтобы просто выслушать его. — Это очень глупо, очень. Мне не стоило тебя будить, и… — Макка, — Джон положил ему руку на плечо. — Это я уже понял. Расскажи мне, что случилось, я, наверное, смогу тебе помочь, — он сказал это самым мягким и серьезным тоном из всех, что находились в его арсенале, а между тем, внутри него шла череда ядерных взрывов, от волнения за Пола у него потели ладони и не хватало воздуха. Чего же он тянет?! — Мне приснился страшный сон, — несколько стыдливо признался Пол. Джон облегченно вздохнул — ну слава богу, никто не умер. — если хочешь, можешь поржать надо мной, испугался обычного сна в девятнадцать лет… Леннон снова глубоко вздохнул и долгим взглядом посмотрел на Пола. Иногда у них случалось такое, что их мысли передавались из мозга одного в мозг другого словно бы по тоненькой нейронной ниточке. Вот и сейчас, посмотрев на Пола, Джон подумал: «Ну зачем ты передо мной оправдываешься? Я бы никогда не осудил тебя не в шутку, Макка, никогда. Почему же ты стал считать меня таким монстром? Я, блин, не такой…» Судя по выражению лица Пола, в темноте сбросившего с себя эту виновато-испуганную маску, он принял эти ментальные сигналы Джона. — Мне приснилась… мама. Это и само по себе всегда очень грустно, если такое случается, но сейчас она… она была в таком… ужасном состоянии, — Полу всегда было очень трудно говорить о своей маме. Последний раз, когда в его разговоре с Полом фигурировала мама последнего, был в их подростковом возрасте, тогда Маккартни словно бы чувствовал себя несколько свободнее, ведь их с Джоном отношения были куда эмоционально ближе прежних. Джон кивнул, подбадривая Пола продолжать свой рассказ. — Да… Она была страшно бледной, худой — такой, какой я видел ее в последний раз — и почему-то вся была перепачкана в крови, — на этом слове его дыхание сбилось, но он, превозмогая себя, продолжил. — И она… она даже мне не обрадовалась, ну, во сне, понимаешь? Она начала… — он снова сделал над собой усилие. — начала обвинять меня в том, что она умерла, сказала, что я был отвратительным сыном, и… — Макка, но ты же знаешь, что это не так, — как можно мягче возразил Джон. — Наверное, но… но я до сих пор не могу себя простить, что не смог нормально попрощаться с ней, я был тогда в школе, а Майк смог, он не пошел в тот день. А я, знаешь, я подумал: ничего с мамой не случится, а у меня важная контрольная. Черт бы эту контрольную побрал! Ее не стало на следующий день, отец сказал нам это прямо после школы, когда я собирался ехать к ней… Я еще порадовать ее хотел очень, взял эту контрольную проклятую, которую я на отлично написал… А папа говорит: умерла. И я, дебил, почему-то подумал, что он пошутил, и сострил в ответ, мол, что же мы будем делать без ее денег?.. Идиотина. Леннон, несколько пораженный такой уже непривычной открытостью Пола, слушал его, обнимая свою подушку, сам возвращаясь мыслями к своей маме. Он тоже чувствовал эту боль, испытываемую Полом. Он отлично понимал его, и понимал, почему он винит себя, хотя и не виноват. — Это все не делает тебя плохим сыном, — медленно произнес Джон после паузы. Пол промолчал. — А потом, знаешь, — вновь подал голос он. — потом мама во сне куда-то исчезла, а на ее месте появилась Дот. Тоже вся в крови, такая жуткая, даже на человека похожа не была… Она тоже начала, ну… издеваться надо мной. Она говорила, что я тряпка, раз мне все еще грустно из-за нее, что я ублюдок потому что уехал от нее тогда и изменял со шлюхами, что ей нужно было найти себе другого парня, а я ее недостоин, да и не только ее, а никого в целом. Она это все, знаешь, тогда реально по телефону в Гамбурге сказала… — голос у Пола был ровный, но Джон каким-то образом ощущал, что Макке ужасно тяжело говорить об этом. — Я знаю, знаю, Джон, что это глупо, но мне почему-то стало так страшно и так тяжело когда я проснулся… Поэтому я и разбудил тебя. Просто чтобы… ну, чтобы понимать, что я не один. — Ох, Пол, — выдохнул Джон, откидываясь на свою подушку и направляя взгляд в потолок. — Конечно, ты не один и конечно я всегда тебя поддержу. Мне нетрудно было проснуться ради тебя, не терзайся, — он повернул голову и, заглянув Полу в лицо, улыбнулся той редкой не наигранной улыбкой, которой, он и сам это осознавал, улыбался ой как нечасто. — Ладно, поверю тебе, — Пол улыбнулся в ответ, точно так же искренне, как это сделал Джон. — Просто… — он следуя примеру Джона, тоже лег. Сердце последнего пропустило удар: Маккартни снова проехался ластиком по границам, которые они с Джоном очертили в конце пятьдесят девятого, когда тот привел Стю в группу. Сейчас эти границы начали казаться Леннону такими лишними. — Знаешь, Джон… это же ничего, если я тебе, ну… пожалуюсь? Можно? — робко нарушил тишину Пол. — Боже, конечно можно! — горячо согласился Леннон, снова чувствуя легкое алкогольное головокружение. — Я боюсь, что меня никто никогда не полюбит, — неожиданно выдал Пол. Обычно он не высказывал такие мысли прямо, а придумывал тысячи прелюдий и подводок, лишь бы не выдавать свои истинные чувства. Наверное, виной всему алкоголь, но кто знает. — Понимаешь, я все никак не могу отделаться от того, что тогда Дот сказала по телефону. Кроме всего прочего, она сказала, что я ни на что, кроме секса на одну ночь, не способен. Мол, я слишком ветреный, я не умею обращаться с женщинами, никто не сможет меня терпеть, я всех буду делать несчастными… что-то еще. Конечно, я ей не то, чтобы верю начисто, но… как-то волей-неволей все равно веришь тому, что тебе говорят с таким громадным убеждением, — на этих словах голос Пола будто бы обломился. — Джон, разве… разве я ни на что не гожусь? Я действительно такой подонок? — его слова звенели удерживаемыми слезами. Джон диву давался, как его зубы еще не превратились в мелкую крошку, так сильно он их сжимал от злости на эту маленькую стервочку, которая растоптала всю самооценку Пола, уничтожила его доверие к женщинам, да может даже к людям… Он же и так был травмирован смертью мамы, только болезненного расставания из-за какой-то глупой девчонки ему не хватало, конечно!.. Леннон внезапно осознал, что он чуть преувеличивает. Пол не такой беспомощный ведь, да и о каком недоверии к женщинам может идти речь, если тот буквально недавно сам говорил, что он хочет трахнуть половину Парижа. Нет, тут проблема немного в другом, тут… В реальность его вернул очень тихий всхлип. Твою мать. Плачет. Макка плачет. Блядь, да какая уже разница, в чем проблема! Самое главное — Полу плохо, надо ему помочь. Любыми способами. Нервная система Джона буквально рушится, сходит с ума как только глаза Пола хоть чуть увлажняются слезами. — Пол, Пол, Пол… — растерянно шепчет Джон, неловко протягивая руку к вздрагивающему плечу его… любимого, до рвотных позывов любимого друга. Живот правда скручивает, наверное, это все от нервов. Леннон судорожно сжимает пальцы на его плече в каком-то импровизированном заботливом жесте. Он будто пытается сдержать его, помочь хоть чем-то, отдать все свои силы на то, чтобы высушить его слезы, сделать хоть что-то по-настоящему стоящее. И он решается. — Пол, можно… можно тебя обнять? Маккартни даже не удивляется от такого неожиданного, действительно неожиданного предложения, он просто кивает. Леннон очень несмело и совсем как-то неудобно обхватывает его руками, а тот утыкается ему в плечо. Джон чувствует, как ткань футболки на том месте чуть намокает от чужих слез. Он только сжимает, крепче и неудобнее сжимает руки на спине Пола. Он не успокаивается, и Леннон чувствует острую необходимость начать говорить что-то, утешать плачущего словами. Он не очень силен в этом, но он попробует. Он говорит какие-то общие фразы о том, что все обязательно наладится, что не все вещи в этом мире, к сожалению, такие, какими мы их хотим видеть, но это нормально. Что сейчас лучше глубоко вздохнуть три раза и попытаться уснуть, во сне все забудется и сгладится. Так ему когда-то говорила мама. Может, в четыре года, а может, и в шестнадцать. Пол слушает всю эту бессмыслицу, и его постепенно перестает бить озноб, ему дышится спокойнее и ровнее. И вот, когда Джону кажется, что Макка уже начал засыпать, тот подает голос. — Слушай, Джон… можно вопрос? — Да, конечно, — без раздумий отвечает Джон. Сейчас Полу можно все без преувеличений. Серьезно, он мог бы хоть придушить Джона прямо тут, тот бы и слова поперек не сказал. — Помнишь, как ты мне рассказывал про свою, кхм… ну, в Гамбурге, — бормочет себе под нос Пол. — Да-а-а… — слишком долго тянет Леннон чтобы скрыть предательскую дрожь в своем предательском голосе. Потому что он помнил очень хорошо. — Так вот, как и когда ты узнал, что ты вот… вот такой? То есть, как бы, что ты… играешь за две команды? Голос у Пола безэмоциональный, точнее, не отражает никакого смятения, будто он спрашивает не о такой крамоле, а нечто будничное, например прогноз погоды на завтра. Джон не может говорить об этом так спокойно. Никогда, наверное, не сможет. Но при этом его раздражает то, что Маккартни вынужден прибегать к каким-то дурацким метафорам, не может он, что ли, просто сказать: «когда ты понял, что ты полупедик, Леннон?». Хотя… хотя Пол чересчур тактичен и, даже будучи таким пьяным, как сейчас, он не спросил бы Джона так грубо. — Как и когда я осознал свою бисексуальность? — Леннон может по пальцам пересчитать разы когда он говорил это слово вслух, тем более, что около половины этих самых разов он произносил самому себе в тот вечер, когда в четырнадцать лет узнал это название, будто бы пробуя на вкус набор букв, который с ужасной точностью описывал одновременно самый позорный и самый соблазнительный аспект его жизни. — Нихрена себе, у вас для этого даже слово есть. Джон невесело усмехается. «У вас». Как будто таких как он можно встретить на каждом углу. — Да. Это… произошло не по щелчку пальцев, не как озарение, это, как бы сказать… было со мной всю жизнь, да. Просто до какого-то времени я не обращал на это внимания, точнее, не думал, что это что-то странное. Чувства же не подвластны тебе, ты не всегда их анализируешь в тот момент, когда начинаешь испытывать их… — Значит, просто стать этим би… биосексуалом нельзя? — медленно, словно бы разочарованно спрашивает Пол слегка заплетающимся языком. — Бисексуалом. Ну… не думаю, что можно. Но попробовать никто не запрещает, — и тут его словно обухом по голове ударили. Что ты вообще мелешь, Джон? Остановись, мудила, просто замолчи и скажи «спать, Пол», за-мол-кни. Маккартни натурал до мозга костей, чего ты тут пытаешься добиться, свести пьяного мальчика с ума своими «попробовать никто не запрещает»?.. Но этот тоненький голосок здравого смысла тут же тонет в бесконечном потоке порочных, буквально животных мыслей, ужасающих Джона до самой глубины души, он не думал, что способен думать в этом направлении так стремительно и так ярко. «Поцелуй его. Засоси. Подомни под себя. Заставь забыть всех женщин на веки вечные. Сожми его до хруста костей. Вбей ему в голову то, что ты лучше всего, что с ним когда-либо было и будет» — неприятной барабанной дробью пульсируют у него в голове тысячи, сотни тысяч подобных мыслей. — Не-а, — Макка одним этим вялым междометием заканчивает ожесточенные военные действия у Джона в голове. — Не мое это — с педиками обжиматься, походу, — а эти слова лесным пожаром прокатываются по уцелевшим участкам ленноновского сердца, превращая все клетки с пометкой «Пол» в дымящуюся выжженную почву. Благо, не сжигают окончательно. — Иронично, — только на это Джона и хватает. Внезапно собственные руки, прижимающие к себе Пола, ощущаются какими-то чужими и тяжелыми, потными и отвратительными. — Что… — не понимает уже полуспящий Маккартни. — А! С тобой — это не то, ты же не педик, ты Джон… у тебя Син есть… — зевая, он замолкает. Леннону впору взвыть. Внутри него кипит такой ядерный коктейль из всяческих чувств… Пол его злит, внутри цветет желание вмазать ему по симпатичному личику, но при всем при этом он готов зацеловать его до обоюдной потери дыхания. Как вообще описать эту ужасную любовную ненависть? Эту боль? Это желание убить себя, уничтожить свою жалкую сущность, лишь бы не разрываться так сильно между двумя полюсами? Живот не перестает болеть. «Так тебе и надо, »  — мстительно думает Джон про себя, крепко сжимая зубы. Только бы Пол, солнечный, прекрасный Пол уснул и спал без кошмаров. Пусть ему приснится что-то спокойное, приятное, заставляющее забыться. Горы, ручьи, весна. У Пола в жизни не должно быть ни этой проклятой осени, как обычно приносящей с собой хандру, ни отвратительно-холодной зимы. Только весна и лето, только легкость и счастье. Засыпай, Пол, пожалуйста. Пожалуйста, никогда не узнавай, сколько ты боли приносишь Джону, сам того не осознавая. И не осознавай, не стоит. Улыбнись во сне. Дай Джону возможность почувствовать себя нужным тебе хотя бы на одну долю процента. О господи. Джона сейчас вырвет. Дешевые мидии и алкоголь, видимо, дали о себе знать. Может, не только они. Джон, походу, какую-то заразу схватил: проблевавшись, он почувствовал печально знакомую тяжесть в конечностях и противную боль в голове — у него полезла температура. Пол проснулся, прочитал в три погибели согнувшемуся над унитазом Леннону нравоучительную лекцию о том, что «я же говорил, что нельзя жрать что попало где попало!». Потом придурок закончил издеваться и, покопавшись в своем чемодане, выудил оттуда активированный уголь и парацетамол, скормил Джону семь, мать их, таблеток — шесть угля и одну парацетамола. Маккартни отстал только тогда, когда Джон пригрозил, что сейчас его снова вырвет всем этим коктейлем прямо на Пола. Улегшись в свою кровать, Леннон уже не мог думать ни о чем, кроме сна. Не было сил на осознание того, насколько Пол сейчас был с ним заботлив и насколько плохо было бы без него. Джон позволил себе провалиться в глубокий болезненный сон.

***

Следующий день у них начался где-то после полудня, когда оба соизволили проснуться. Джону было ненамного лучше — температура, с утра измеренная градусником, слезно вымоленным у вахтерши и, по совместительству, владелицы хостела, оказалась тридцать восемь и три. Было решено оставаться сегодня весь день в номере, так как Джону было трудно даже встать в туалет, не то что гулять по Парижу. Пол сбегал в магазин за сухарями для Джона, нашел поблизости какую-то забегаловку с едой навынос, откуда принес две порции вареной рыбы; порция Леннона была ничем не заправлена и даже почти не посоленная — чтобы не ухудшить отравление. Но они с Полом довольно неплохо провели время. Около двух часов резались в подкидного дурака, после лениво смотрели телевизор, по которому весь день крутили марафон фильмов с Чарли Чаплиным. Они даже набросали пару строк и мелодию для песни, а ведь такого не случалось уже достаточно давно! Джон обожал писать песни с Полом. Он чувствовал себя более целостным во время этого, что ли. Полезным чувствовал себя, талантливым, ловким. Это ощущение даже превосходило те, которые он испытывал в свое время, позируя для Стюарта или рисуя вместе с ним. Кроме того, выражение лица Макки, когда он придумывал подходящую рифму к слову, его обкусанные в задумчивости губы… это все ощущалось как самый приятный бонус к многочасовым репетициям и сессиям написания песен. В конце концов, Леннон утомился и провалился в сон прямо пока Пол сочинял аккорды на только что написанное четверостишие. Сквозь дрему, он услышал звуки сборов. Тут же открыл глаза. Пол стоял около замызганного зеркала в недавно купленном пальто и причесывался. — Ты куда? — зевнул Джон, приподнимаясь на подушке. — Прогуляться, — откликнулся Маккартни. — Но ты же обещал, что мы сегодня весь день будем тут! — Леннон не сразу осознал, что это прозвучало чересчур инфантильно и капризно. — Но мы же с тобой вчера не успели сполна насладиться злачными местами, — обернулся Пол. — Надо посмотреть, какие группы тут играют, может, подцепить какие-нибудь идеи от них… — А завтра не судьба сходить? — кривит губы Джон. Он ненавидит признаваться в этом себе, но ему ужасно не хочется оставаться в одиночестве в таком состоянии. — Завтра мы домой едем. — Какое «домой»?! — возмущается Леннон. — А как же мой день рождения завтрашний? Мы еще не потратили наши сто фунтов!.. — Ага, мечтай. Если наскребем на обратные билеты — уже будет хорошо, — ведет плечом Пол. — мы все просадили. Тем более, нужно как можно скорее доставить тебя к тете Мими или к Син, а то я не знаю, как тебя правильно лечить. — Не пять лет мне… — цокнув языком, бубнит Джон. — Тогда я пойду с тобой! — взвинчивается он, резко садясь. — Господи, Леннон, куда? — Пол одним взглядом пригвождает Джона обратно к кровати. — Проспись, болезный, сон лечит. А Мими мне таки-их пистонов вставит если я тебя привезу с этой высоченной температурой… — Маккартни открывает дверь. — В общем, оревуар, мсье, вернусь ближе к девяти, — и исчез в коридоре. — Ничего святого у человека в жизни нет — лучший друг при смерти, а ему только бы поблядовать! — изо всех сил драматично орет Джон, ухмыляясь, зная, что картонные стены пропускают все звуки, и Пол все, без сомнений услышал. Сон снова накрывает его с головой и он, даже несколько довольно улыбаясь, забывается.

***

— Тихо-тихо-тихо, chéri … Аккуратнее!.. — сдавленное хихиканье, характерные шорохи раздевания. Джон открывает один глаз, даже не до конца проснувшись. Комната ничем не освещена, в воздухе висит тяжеловатая духота. Ничего не видно. Леннон не может понять, приснились ему эти звуки или нет. Джон прислушивается, до его уха доносится чье-то тяжелое дыхание. Макка? И только Джон открывает рот, чтобы позвать Пола, как в комнате раздается женский стон. Слова застревают в глотке. Он что, девушку привел?.. — Тиш-ше, — шепчет Маккартни и, судя по характерному скрипу пружин, опускается со спутницей на свою кровать. О боже, нет, нет, нет… Леннон почему-то боится шевельнуться. Странно, в Гамбурге он не раз был свидетелем секса кого-то из группы с местными девушками, даже, если память ему не изменяла, он спокойно засыпал, пока тот же самый Пол развлекался с кем-то. Но ведь тогда все было по-другому. Тогда мысли о Маккартни не вызывали ничего, кроме стыда за ту подростковую хрень и какого-то слишком утрированного безразличия — Джон только недавно осознал в полной мере, что тогда чувства к Полу не пропали, а скрылись, спрятанные за осколками разбитого той первой мучительной, безнадежной любовью, ленноновского совсем еще наивного сердца. Конечно, это его глупое сердце склеивал Стю (потом сам же его снова разбил), его пыталась склеить Син — у нее получилось сделать это гораздо медленнее, чем у Сатклиффа, но довольно, кстати, успешно. И вот Джон снова почувствовал, как по этой совсем шаткой, ненадежной конструкции идет продольная трещина, увеличивающаяся с каждым стоном мадмуазель, с которой обжимается Пол. Жалок, Леннон чертовски жалок. Почему Пол не вспомнил о нем? Или вспомнил, но решил, что Джон не будет против? Маккартни настолько все равно на Леннона? Но к чему тогда был вчерашний разговор? Зачем давать надежду?.. Глаза жжет. Слезы? Какие нахуй слезы?! Джон закусывает губу до боли, но это не останавливает жидкость, словно бы назло, издеваясь, вытекающую из-под плотно сомкнутых век. Сердце тяжело, рывками бьется в его груди. Не дышится, не дышится, не дышится! Блядь, Леннон реально рыдает под аккомпанемент секса его лучшего друга (хотя, может, безответной любви? или злейшего врага?). До чего он докатился? Так чудовищно не было еще никогда. Лежать, спрятав лицо, залитое слезами, в одеяло, осознавать всю нелепость положения, но при этом все равно жалеть себя, не в силах справиться со своими собственными эмоциями, которые, вообще-то, ему совсем не следует испытывать — ужасно, отвратительно. Устал. Слезинка бестолково выкатилась из глаза по носу вниз. Джон очень устал. Когда его идиотское сердце успокоится? Когда он сможет смотреть на Пола не как на божественное существо, к ногам которого непременно следует положить целый мир, а как на обычного парня, его лучшего друга, одного из немногих, кто искренне хорошо к нему относится? Что, сука, не так с ним? Какую таблетку надо выпить, чтобы перестать быть таким? Перестать быть этим больным ревнивым педиком, который ревет от того, что никогда не сможет быть вместе со своим лучшим другом. Ебаный стыд. Наверное, Джону никогда до этого в жизни не хотелось умереть сильнее, чем в ту ночь.

***

Наутро девушка исчезает, словно бы ее и не было никогда. По пути на поезд, да и в самом поезде Пол не переставая щебечет про нее. «Мишель то», Мишель сё», «познакомились в баре», «вернула интерес к женщинам»… Джон почти его не слушает, внутренними усилиями разгребая последствия своей вчерашней истерики — сортирует мысли по полочкам, подбирает окровавленные осколки сердца, все-таки разбившегося вчера вдребезги. В нем в данный момент борются два совершенно полярных желания — желание ощутить себя очень нужным кому-то, но в то же время, желание быть оставленным в покое. Что с этим делать, он совсем не понимает и надеется на то, что приехав домой и увидев Синтию он превратится в жаждущего женского внимания прожженного гетеросексуала, а вся его педиковатость останется в прошлом. Боже, он никогда больше не хочет испытывать это. По крайней мере, он думает так сейчас. С женщинами шансы у него были всегда, в отличие от всех без исключения мужчин в его жизни. …Джон еще не знает, что через две недели они с группой встретят того, кто заставит их пересмотреть все их взгляды на свое творчество, а конкретно Леннона — поставить под сомнение этот только что сделанный им вывод.