Only wanted to be loved

— Спасибо всем! — выпаливает в дребезжащий микрофон Джон, взяв финальный аккорд на гитаре. Ответом ему послужил пьяный галдеж матросов — традиционной публики клуба, в котором они играли. Джон про себя поморщился. Да уж, он совсем не это представлял, когда больше полугода назад мечтал о первых гастролях. Как же он устал. За барной стойкой кучкой сидят местные девушки-проститутки, тоже нередкие гостьи этого заведения (хотя бы потому, что их притон находится буквально в соседнем доме). Почти со всеми ними уже спала вся группа, так что сейчас они находились в каком-то странном виде товарищеских отношений. Скорее, все они осознавали, что технически находятся в одной лодке — лодке под названием «Нищенская зарплата за слишком тяжелый труд». Жрать и спать хотелось постоянно и тем, и этим. Девчонки научили их глотать таблетки для похудания — спать хотелось меньше. Парни же, в благодарность за снабжение этими самыми таблетками, пытались лишний раз подкормить ту или иную из девушек — разделить с ней порцию сосисок из бара или передать кусок замороженного мяса из магазина. Джентельменами они оставались даже при таких условиях. Наконец, уставшие музыканты усаживаются за барную стойку. Девушки тут же понятливо протягивают им по таблетке ― Джон ощущает свою каким-то слишком уж тяжелым грузом на ладони. С мгновение он просто смотрит на беленький кружочек в своей руке, а потом, словно опомнившись, закидывает в себя, запивая тем, что находит в первом попавшемся стакане. Кажется, виски. Мешать алкоголь с этой дрянью еще действеннее ― сердце начинает колотиться как безумное, и потребность во сне пропадает совсем. Джон бросает взгляд на группу. Пит, как обычно, чуть ли не спит на ходу ― он меньше всего вовлечен в процесс поглощения различных таблеток. Считает, что и без них справляется. Вообще, Пит Джону мало нравится. Тихий, совершенно не компанейский, как будто не вписывается в их компанию. Но менять барабанщика ― дело сложное, мутное. Играет он ничего себе, и на том спасибо. Так… Пол с Джорджем что-то вяло обсуждают, едва не валясь с ног. Валиться с ног еще рано ― у них осталась последняя смена, в полтретьего ночи. Есть чуть меньше часа на отдых. Кстати, насчет отдыха… И, не успевает Леннон об этом подумать, как за его спиной возникает Стю и кладет подбородок ему на плечо. Джон сразу же дергается ― неподходящая атмосфера. ― Мистер, вы, часом, не охуели? ― цедит Джон сквозь зубы полушепотом. ― Тут все помещение заполнено вонючими узколобыми мужланами-матросами. Еще одно твое, зайчик, движение по отношению ко мне ― и нас с тобой обоих отпиздят по самое не хочу. ― О, как ты меня назвал? «Зайчиком»? Мне нравится, ― Стюарт хихикает прямо Джону в ухо, а Джон тихо, почти неслышно, шипит, потому что сука, Сатклифф, нельзя так. ― Свалим? ― хрипловато и вполне лаконично предлагает Леннон и, только услышав довольное, согласное «мгм» от Стю, тут же хватает его за предплечье и тащит в их общую спальню. Плевать, чего там подумают другие. Хотя, они настолько бухие, уставшие и убитые всякими транквилизаторами, что вряд ли блещут особо острым вниманием. ― Я скуча-ал, ― кокетливо тянет Стюарт почти в губы Джону, как только они вваливаются в тесную, душную комнатушку, скидывают кожанки и прижимаются к стене. ― Даже поспать с тобой никак уже неделю… Не говоря про остальное… ― Ну… а сейчас у нас минут сорок в распоряжении, ― Джон хищно кусает чужую губу и спускает руки к давно желанным бедрам, в то же время ощущая ладони, обхватывающие его талию. Какое-то время он просто позволяет себе и Стю обжиматься, громко выдыхать и тереться друг об друга полувставшими членами. Одежды слишком много, нет сил, чтобы снимать. Леннон отрывает от своих губ раскрасневшегося Сатклиффа, заглядывает в его расширившиеся зрачки. Стю выгибает шею и сладко вздыхает. Джону ничего не остается, кроме как расплыться в почти изуверской улыбке и, запустив пальцы партнеру в волосы, направить вниз. Стюарт послушно опускается на колени и понятливо начинает возиться с пряжкой ремня и ширинкой. Джон же, чувствуя тонкие пальцы на своих бедренных косточках, наблюдая горящий взгляд, что преданно и неотрывно смотрит ему прямо в лицо, ощущая невесомое дыхание на головке члена, сжимает свою руку в волосах Стю и чуть ли не ласково, с придыханием, произносит: «Шлюха». Ответом ему служит приторный, надрывный стон, следом уходящий в мычание. То ли Стюарту реально нравится, то ли он уже настолько перевозбужден, что ему любая фраза ― все равно что таблетка виагры. ― С-сука, ― почти восхищенно стонет Джон, когда вокруг его пениса слишком сильно сжимается чужое горло. Стю закашливается, член выскальзывает у него изо рта и шлепает по подбородку. Слюна стекает из уголка губ, капает с подбородка. Джону буквально достаточно того, что Стюарт следующим заходом пытается сразу взять глубоко, и он, вжав парня носом в пах, кончает ему в рот. Сатклифф закатывает глаза от удовольствия и сглатывает и, Джон абсолютно точно уверен, если бы можно было кончить два раза подряд, то от данного зрелища у него бы именно так и получилось. Стю громко дышит и вытирает губы тыльной стороной ладони, снова слегка кашляет. Первые мгновения Леннон смотрит в потолок, отходя от недавнего оргазма, а потом его взгляд падает вниз, на Стюарта. Рука как будто сама собой берет его за подбородок. О да, Джону нравится подчинять. ― Поднимайся, теперь твоя очередь, ― почти командует Джон, пытаясь побыстрее натянуть свои штаны. ― Моя ― в смысле, теперь ты мне сосать будешь? ― Сатклифф опирается на руку Леннона, вставая с пола. ― Не-а, это не так интересно, ― хмыкает Джон. ― к тому же, нам достаточно скоро на сцену, дрочкой обойдешься. Ты весь горишь, мы быстро справимся. Леннон опять прижимается губами к губам Стю, аккуратно подталкивая их обоих к ближайшей кровати. Как только Стюарт оказывается в горизонтальном положении, Джон наваливается на него, берет за руку, что почему-то кажется безумно правильным, и, покусывая где-то в районе уха (данная манипуляция безумно нравится Стю), одной рукой пытается расстегнуть чужую ширинку. Стю помогает ему своей свободной от пальцев Леннона рукой, а Джон, расправившись с ширинкой, лезет рукой дальше и, ощутив липкое пятно на белье, с усмешкой выдает: ― Хм, от члена во рту потек, да? ― Джонни, пожалуйста… ― шепотом выстанывает Сатклифф, сильнее сжимая ладонь Джона в своей. Следующие пару минут по комнате разносятся частые вздохи, парочка приглушенных стонов и, наконец, все замолкает. Стюарт остается лежать на кровати, а Джон встает, чтобы отыскать пачку салфеток ― вещь, как бы это не звучало, незаменимую для жизни в коллективе, полном только-только прошедших пубертат парней. По крайней мере, покупать новые салфетки приходилось каждую неделю. Джон выдергивает парочку салфеток для себя, остальную пачку кидает Стю. Тело привычно сковывает желание покурить, а на подоконнике очень удачно лежат забытые кем-то из ребят сигареты и спички. Вытерев руки, Джон молча поджигает сигарету для себя, жестом предлагает Сатклиффу. Тот, естествено, соглашается и следом за салфетками в него летит и коробок спичек вместе с сигаретой, которую гениально придумал запихнуть к спичкам Леннон. Какое-то время оба просто курят. ― Джонни? ― вдруг подает голос Стю. ― Да? ― выдыхает дым Леннон. ― Я тут кое с кем познакомился. У Джона на секунду останавливается сердце. Эта фраза, почему-то кажется ему, вообще не означает ничего хорошего. ― Да? И с кем же? ― строит из себя Мистера Невозмутимость Джон. ― Вот помнишь, к нам недавно на выступление приходил парень… с такой интересной стрижкой, помнишь, да? ― Это ты мне завуалированно хочешь намекнуть, что нашел себе парня? ― поднимает брови Джон. ― Да нет же! ― цокает языком Стюарт. ― Так вот, его зовут Клаус. Ты же с ним сам разговаривал дня три назад, совсем не помнишь? ― Три дня назад я одновременно закинулся тремя таблетками, ты должен радоваться, что я еще помню, кто я вообще такой, ― фыркает Леннон. Стю глубоко вздыхает. ― Короче, сегодня вместе с Клаусом пришла девушка по имени Астрид, как я понял, они вместе. Они говорили в основном на немецком, я не очень понял, но они меня, похоже, пригласили на какую-то вечеринку и завтра вечером зайдут за мной. Завтра же понедельник, наш единственный выходной, так что насчет выступлений не беспокойся. ― А зачем ты мне все это говоришь?.. ― Джон поворачивает голову в сторону Стю и прищуривается. ― Не знаю… ― пару секунд Стюарт молчит, а потом продолжает. ― Мне Астрид понравилась. Правда, я такую женщину еще ни разу не встречал. Очень хочу нарисовать ее… или обсудить с ней импрессионизм… она, кстати, неплохой фотограф! Джон не говорит ни слова. ― Ты что, ревнуешь? ― словно бы с каким-то недопониманием задается вопросом Стю. ― А что, не должен? ― выходит слишком резко. Ну и насрать. ― Ты мне говоришь про свои чувства к кому-то другому, а сам еще двадцать минут назад мне с удовольствием отсасывал. Как я должен реагировать?! ― Во-первых, никаких чувств нет. Я просто… да не важно, Джон! ― внезапно сердится Сатклифф. ― И потом, мы с тобой не в отношениях, я тебе ни разу такого не говорил. Вот уж не думал, что ты правда будешь воспринимать всерьез то, что происходит между нами. Это же просто игра, это… мы просто решили попробовать. Юность ― на то и юность, чтобы страдать херней, а потом перерастать ее. Так вот, эту херню я, похоже, начинаю перерастать. Стюарт решительно встает с кровати и, набросив кожанку, уходит обратно в зал. Джон смотрит на серый подоконник, заваленный окурками. От этого разговора внутри остается осадок, сравнимый разве что с серым пеплом от этих окурков на окне.

***

Следующим вечером за Стю заявляются эти Астрид и Клаус. Сначала вроде планировалось, что Стю пойдет с ними один, но тут Джордж краем уха слышит разговоры про кучу немецких девушек и изъявляет желание присоедениться, зовет Пола, тот тоже загорается идеей, затем они оба уговаривают Питера, и, в конце концов, все заканчивается тем, что все ждут согласия от Джона, хмуро уставившегося на них. ― Ладно, пошли, ― цедит сквозь зубы он, стараясь игнорировать то, как засветилось лицо Стю и улыбку этой Астрид. Чувство ревности, доселе сидевшее где-то глубоко, потихоньку начинает разрывать внутренности, заставляя кипеть от злости и боли. На вечеринке все одеты в какой-то мере экставагантно и, можно сказать, богемно. Много выпивки и каких-то маленьких синих таблеток. Джон не брезгует ни тем, ни этим. Настроения снова нет абсолютно никакого, хочется заполнить себя ядом от алкоголя и этой дряни до полудохлого состояния. Тут и там раздаются щелчки фотоаппарата Астрид, со всех сторон слышны отдельные реплики на немецком и английском, где-то на другом конце комнаты играет пластинка с песнями каких-то французских шансонье. Джон сидит на маленьком диване в глубине этой достаточно большой комнаты, почти под завязку забитой людьми. Пытается взглядом найти своих в толпе. Лохматый и явно пьяный Пол сидит прямо на ковре и болтает с компанией из пяти людей. На него с обожанием глядят сразу две девушки. Смотреть на это Леннону противно. Нет, к Маккартни у него, естественно, нет никаких прежних чувств, но просто… ай, да ну и похер, еще думать он будет об этом, увольте. Джордж увлеченно целует какую-то дамочку, на вид старше его лет на десять, если не пятнадцать. Все, видимо, сегодня настал день, когда малец потрахается с кем-то, кто не является проституткой. Джон даже усмехается, отпивая вино из обычной кружки. Пита не видно, но насрать на Пита. Стю. Где Стю? Внезапно, его ослепляет вспышка, и он слышит заливистый женский смех, сопровождаемый голосом Стюарта, мать его, Стаклиффа. ― Блять, можно меня не фоткать? ― разъяренно выдает Джон, обращаясь к Астрид, но смотря на Сатклиффа. ― Извините? ― с сильным акцентом произносит девушка, сжимая в руках фотоаппарат. ― Не извиню, ― отплевывается Леннон. ― Джон, а ты не можешь как-нибудь повежливей? С девушкой разговариваешь, вообще-то, ― возмущенно и резко замечает Стю, сводя брови. ― Стю, а ты не можешь как-нибудь пойти нахуй? Она все равно не понимает нихрена, она ж немка, ― передразнивает Стюарта Джон, булькая в вино. ― Немки тоже знают английский, Джон Леннон, ― все с таким же акцентом подает голос Астрид. ― Я поздравляю этих немок, ― Джон салютует кружкой со скептическим выражением лица. Сатклифф смеряет его каким-то разочарованным взглядом и подхватывает свою подружку под локоток, уводя в сторону. Ха, наверное, еще и извиняется за него, какой галантный, ах и ох! Через минуту к Джону подходит миловидная рыжая девчонка с двумя косичками и глубоким декольте, протягивающая ему ладонь с блестящей синей таблеткой. ― Будешь? ― спрашивает она. Нахуй Стю, нахуй Астрид, нахуй Синтию, которая ждет его в Ливерпуле и изо всех сил надеется, что он ей не изменяет, нахуй Пола, на которого почему-то противно смотреть, нахуй то, что им всем завтра вставать в восемь утра и, желательно, трезвыми. Нахуй все это. ― Буду, ― он берет ее за эту протянутую руку и затягивает к себе на колени, чувствуя, что алкоголь сильно ударяет в голову. ― Как тебя зовут, пастушка? ― Не знаю по-английски, ― лепечет она на ломаном языке. ― Ну и поебать, ― решает Леннон. Только бы этот день уже закончился.

***

Проходят месяца. Они по-прежнему выступают в этом вшивом баре, крутят шашни с немецкой мафией (что позволяет им держаться на плаву в материальном плане) и сильно выматываются к концу недели. Джон даже начинает забывать, что когда-то они жили по-другому. Одно только выбивается из этой всей, скажем, «идиллии». Стю совсем отстранился от группы, даже пропускает выступления (Полу уже несколько раз приходилось надевать бас-гитару вместо Сатклиффа). Все время ошивается с Астрид, как будто ему делать больше нечего. Влюбился. Джона кривит от одного этого слова. Блевать тянет. И нет, Леннон не выдумал эту «влюбленность» Стю, нет. Тот ведь сам говорит о ней по десять раз на дню. Влюблен-влюблен-влюблен. Джону он ни разу не говорил слов «Я люблю тебя». Ни разу. Джон никогда не слышал от него этого горячего шепота со словами нежности прямо в ухо, никогда его слуха не касались эти пресловутые три слова из его уст. А какая-то девушка, немецкая девчонка, почти не умеющая и двух слов на английском связать, их вдруг заслужила. Джон и сам слышал это, когда на очередной вечеринке, на которую его затащили силой, Стюарт и Астрид обнимались на каком-то диване, а Леннон стоял неподалеку. «Я люблю тебя,» — шепнул Стю на ухо девушке, она втянула воздух и начала краснеть. Джон так сильно сжал стакан с каким-то пойлом в своей руке, что и сам задним числом испугался, как бы не разбить его вовсе. Ревность заполняла его целиком и полностью, словно когтями раздирая внутренности на куски. Джону очень хочется, чтобы бывший бойфренд этой немочки, как его, Клаус, рассвирепел и съездил Сатклиффу по лицу хорошенько. Но тот, к сожалению, оставался абсолютной флегмой, смирившись с собственным поражением, так что Джону оставалось сжимать кулаки и закусывать щеки изнутри до боли. Что эта Астрид сделала для Стю?.. Разве она учила его играть на бас-гитаре? Разве она стала его первой музой? Разве она снимала с ним крохотную квартирку и питалась чем попало?.. Джон злился, не желая выпускать свою печаль наружу. От этого сжималось что-то в груди, и курить хотелось. Он курил и курил, по две пачки в день, сжимая сигареты в зубах, туша окурки в алкоголе или даже в собственной руке, желая боли не только внутри, но и снаружи. Конечно, последним он старался не заниматься, или, по крайней мере, не делать этого с ладонями — иначе было больно играть на гитаре. Но запястья и то, что было выше них, было ему не нужно, поэтому Джон какое-то время перестал появляться без рубашки при парнях. Шлюхи или дрочка не помогали. Даже находясь на пике удовольствия, с девчонкой на члене, его сознание злобно пририсовывало ей черты Стюарта, и возбуждение пропадало к хуям. Джон устал от этого. И вот, однажды, когда их самое позднее выступление внезапно отменили, Стю ускакал к Астрид ночевать, а Джордж с Питом и Полом разговорились в баре с барабанщиком из группы Рори Сторма, Джон опять решил покурить в общей комнате, зная, что до двух ночи туда уж точно никто не зайдет. Покурить и заодно устроить еще один акт самоповреждения. Но вдруг, когда Джон докуривает сигарету и уже вжимает было окурок в место, находящееся чуть ниже сгиба локтя, он слышит скрип двери и громкий вдох недоумения. Черт. Леннон медленно поворачивается и видит Пола, застывшего с приоткрытым ртом. — Блядь, уйди, просто уйди, пожалуйста! — резко говорит Джон, сжимая бычок между пальцев еще сильнее. Боль распространяется в радиусе сантиметров пяти, словно огнем прожигая всю руку. — Джон… — Нахуй сваливай! — сжимает зубы Леннон, зажмуриваясь. Дрожащая рука зло бросает окурок прямо на пол, носок ботинка придавливает его. — Никуда я не пойду, Джон, мать твою, что происходит? — Пол тоже злится, приближается к Джону и насильно закатывает ему левый рукав, к счастью или к сожалению не остановленный вымотанным Ленноном. На предплечье несколькими красными пятнами расцветают следы от недавних Ленноновских попыток навредить себе. Джон сначала смотрит на них, потом на Пола, не поддаваясь порывам закрыть нахер глаза и не видеть этого дурацкого соболезнующего выражения на лице этого жалостливого полудурка… — Джон… что не так? — внезапно очень мягким тоном спрашивает Маккартни, таким мягким, что Джона тянет совсем по-детски разрыдаться от усталости. Но он сглатывает этот тупой порыв, резко выплевывая новую колкость. — Все, блядь, не так! — Это не ответ… — Пол смотрит исподлобья, внимательно, словно Джон — это заболевший ребенок, а он — родитель, выясняющий причину болезни. — Я буду решать, что ответ, а что нет, — цедит сквозь зубы Леннон. — отпусти мою руку. — Отпущу когда скажешь, что случилось, — металлически холодным тоном произносит Пол. Вот вечно в нем скользит эта натура хитрого манипулятора. Джон молчит. — Это… это из-за Стю?.. — Да. И тишина. И Маккартни не ослабляет хватку на саднящей руке. — Отпустил руку, быстро, бля, — бормочет Джон, не отрывая глаз от своих ботинок. Пол, действительно, отпускает. Но не собирается уходить. Ждет. Выдавливает из Джона слова как из полупустого тюбика — зубную пасту. И Леннон все же устало поддается этому давлению. — Меня выводит из себя то, что Стю решил класть болт на группу и развлекаться с девчонкой. Я думал, что группа для него важнее, — Джон отворачивается к окну чтобы Пол не видел его настоящих эмоций, слишком четко отражающихся в его глазах. — Ну… — как-то нерешительно начинает Пол. — Джон, ты же сам его к нам привел. И гитару сам ему купил. Он как будто и желанием-то не особо горел, не? Он же… вроде как художник. Он больше художник, чем музыкант… — Но это не причина, чтобы бросать друзей ради девчонки. — Ты мыслишь, как подросток, Джон. Леннон фыркает. Очень смешно ему, почти двадцати одного года от роду, слышать это от девятнадцатилетнего. — Нет, правда. Ведь нет одного-единственного правила, по которому все, включая тебя, живут. У всех свои мнения. Джон терпеть не может признавать то, что Пол немного прав. — Ты его ненавидел, — внезапно вспоминает Леннон и оборачивается к Полу. — Ты ж первые несколько месяцев вообще не хотел, чтобы он с нами играл. — Я смирился. И я совершенно не рад, что сейчас Стю пропускает выступления, если ты об этом, — Маккартни смотрит Джону прямо в глаза, и тот мгновенно отводит взгляд, потому что внутри начинают просыпаться кое-какие воспоминания возрастом в несколько лет. Очень нежеланные воспоминания. — И в конце концов. Неужели мы не найдем кого-то нового в группу? Кого-то, кто будет действительно увлечен? Или, ну… может, нам и не надо других участников? Естественный отбор, — продолжает Пол. — Не хочу комментировать, — отрубает Джон, нервным движением натягивая свой рукав на место. — Джон, и, в самом деле… — Пол даже хмыкает. — Стю же тоже парень со своей жизнью. Он не твоя собственность. Ему понравилась девушка — и пусть, тебе-то что? Он же не тебя бросает ради нее… А вот это он зря сказал. Джон снова смотрит на него таким взглядом, который очень трудно описать. С долей безысходности, загнанно, с некоторым укором. Так, чтобы у Маккартни все в голове сложилось. Леннон не знает, зачем. Может, ему надоело так долго молчать. Устал. И похую уже, чего он там подумает. И пусть он даже врежет ему по лицу. И пусть обзовет пидором. Похуй. — Дж… — начинает было Пол, мгновенно поменявшийся в лице. С вздернутыми бровями, чуть приоткрытым ртом и очень быстро сошедшим с щек румянцем. — Да, Пол, — начинает Леннон самым язвительным тоном из возможных. — Все именно так, как ты подумал. Мы со Стюартом… — он берет паузу чтобы набрать побольше воздуха, а затем сочно выдохнуть. — трахаемся. Трахались, вернее. Да, я безумно, блядь, опечален тем фактом, что Стю даже не провел со мной хоть какой-то нормальный разговор перед тем, как срулить к своей новой подружке. И да, — он злобно уставился на Пола. — можешь называть меня как хочешь. Я педик. Голубой. Гомосек. Как угодно, блять, но мне кажется, что если я начну щас тебе все прелести моих предпочтений объяснять, то ты все равно нихуя не поймешь, и перестанешь нормальным мужиком считать. Потому что — сюрприз, нахуй! — мне и девки нравятся, и парни иногда… Доволен, скажи?! Доволен?.. Пол дает Джону вдовль наораться, не говоря ни слова во время его тирады. Леннон еще где-то с минуту тяжело дышит и выходит из этого угара. Только после Маккартни подает голос. — Что ж, Джон… это, конечно, твое дело — с кем спать. Я не настолько прожжённый приверженец традиционных ценностей, по крайней мере, на жизнь других мне наплевать. Так что… не стоило тебе так горячиться… — когда Пол заглядывает Джону в глаза, последний начинает осознавать, что он только что выдал ему один из самых страшных своих секретов. Следующим в этом списке стоял только один такой. А именно — его эта полу-угасшая подростковая влюбленность непосредственно в Пола. Леннон сглатывает и чувствует легкий озноб на спине. Вот зачем он это все сказал?.. Тупица. — Ладно, слушай, — Пол нарушает молчание, а Джон вздрагивает. — Не делай этого с собой больше, пожалуйста, — он взглядом указывает на окурок на полу. Джон кивает, прикрыв глаза. — что бы Стюарт тебе ни сделал и ни сказал, он этого не стоит, понимаешь? Никто этого не стоит. И… может, помажешь чем-нибудь это все? А то болеть будет… Джон вновь машинально кивает. Пол как-то неловко направляется к выходу. — А, и последнее, — оборачивается он у двери. Леннон поднимает глаза. — Я точно так же тебя, скажем, ревновал к Стю, когда ты только с ним познакомился. Я очень боялся, что ты совсем уйдешь в искусство, не будешь больше заниматься музыкой. А потом, когда ты привел Стю конкретно в группу, я подумал… я подумал, что я тебе надоел. Поэтому он мне так не нравился. Я не знаю, прав ли я до сих пор насчет того, что только что сказал, и… короче, не знаю. Я, все-таки, пойду. Дверь закрылась. — Ты мне не надоел, — довольно громко сказал Джон. Почему-то он подумал, что Пол услышал.

***

— Джон, Стю нет уже десять минут, нам что, опять отменять выступление? — хмурит брови Джордж, нервно барабаня пальцами по гитаре. — босс нас за это выебет нашими же гитарами. И молись, чтобы грифом вперед. Пит сидит в углу комнаты, меланхолично прокручивая барабанные палочки в пальцах. Пол уже успел смириться с тем, что басиста вновь не будет, и минуты три назад ускакал до ближайшей телефонной будки, говорить с Дот. — Он обещал… — скрипит зубами Леннон. — Значит, хуево он слово держит, — сердито выносит вердикт обычно спокойный Джордж. — Как же он меня заебал… — бурчит Джон себе под нос. Потом внезапно встает и пулей вылетает из комнаты в порыве злости. Выскакивает на улицу. Если он щас найдет этого сукиного сына, то мало тому не покажется. Джон не успевает пройти и квартала, как навстречу ему достаточно быстрым шагом выруливает Сатклифф. Леннон останавливается как вкопанный. Злость порывом захватывает тело вновь, внутри все обиды концентрируются в одну гремучую смесь. Променял его на девчонку. Проебывает все выступления. Ведет себя как придурок. — Джон… — но не успевает Стю закончить, как ему в челюсть прилетает кулак. От неожиданности, Стюарта впечатывает в кирпичную стену дома. — Какого хрена ты опять опаздываешь? — Леннон хватает его за лацканы кожанки, свирепо уставившись прямо в глаза напротив. — Ты, мать твою, слово дал! — Джон, у меня встали часы… — начинает оправдываться он, но Джон мгновенно заставляет его замолчать, больно хватая за левое запястье и поднося его к своим глазам. Стрелки спокойно двигались по циферблату. — Пиздишь как дышишь, — шипит Джон, сильнее впиваясь пальцами в запястье. — Ты меня уже в край достал, Сатклифф! — начинает повышать голос он. — Если хочешь трахаться со своей девкой — трахайся, но на выступления больше не суйся, понял?! Стю молчит, чуть морщась от громких звуков. Джон злится сильнее. — Пошел нахуй от нас с такой отдачей, ясно тебе? Я, блять, не думал, что ты окажешься такой шлюхой, — Леннон орет уже на всю улицу, совершенно не стесняясь случайных прохожих. — Ты мне нихера не рассказал, не захотел ничего обсуждать, просто слился, как самая последняя крыса! Я-то, идиот, думал, что я для тебя хоть что-то значу, раз ты мне такие дифирамбы пел весь прошлый год… — эти слова он выплевывает на тон тише. — Я больше не хочу с тобой ничего общего иметь, понял?! Иди обратно к своей шлюхе, такой же, как и ты сам! Барахло свое завтра заберешь, если мы его не продадим местным шлюхам за сегодняшний вечер. Я слышал, в ваших с ними кругах принято делиться друг с другом безделушками… Сатклифф не дает Джону договорить, сильно заряжая ему кулаком по лицу. В голове зашумело, а в глазах чуть потемнело, а боль пульсирующим ручьем расползлась по нижней части головы. Губа тоже вспыхнула горячей болью — рассек. Следующая минута не отпечатывается у Джона в памяти, ведь голова болит, а темная пелена на глазах все не желает уходить. Леннон понимает, что они со Стю дерутся, но руки как будто сами по себе наносят удары, пока Джон пытается не отключиться. В конце концов, в голове проясняется, но начинает сильно болеть, а правый кулак вполне осознанно влетает Стюарту в нос. Тот сразу же отцепляется от Джона, прижимая одну руку к мгновенно начавшему кровоточить носу. — Иди нахуй, Джон, — ожесточенно выдыхает Сатклифф, кровь течет из его носа ручьем, попадая в рот и заставляя отплевываться. — И ты иди нахуй, Стю, — сплевывает Джон, стремительно разворачивается и быстрым шагом уходит. Путь обратно кажется очень быстрым, начинает идти дождь и попадать на рассеченную губу Джона. Больно. Оказавшись в помещении и не увидев там никого из группы, он направляется в общую комнату. Только он собирается обрушить свои эмоции потоком трехэтажного мата, как вдруг замечает, что в комнате находится один Пол. Он стоит лицом к окну, прямо как Джон тогда, пру дней назад, во время того их разговора. Последнему это вдруг кажется смешным, поэтому он как-то нервно хмыкает вслух. Пол оборачивается на звук, и Джон тут же понимает, что что-то не так. В глаза сразу бросаются чужие покрасневшие веки. Такие Джон видел у Пола только года четыре назад, когда тот плакал о маме при нем. Взгляд доселе темно-болотных глаз, внезапно ставших ярко-зелеными, кажется печальным и потерянным. Брови сведены под изломом, губы как-то беспомощно раскрыты. У Джона отвратительно замирает сердце от жалости. — Пол?.. — взволнованно подает голос он, совсем позабыв о том, что только что с ним самим произошло. — Меня Дот бросила. По телефону, как последнего лошка… — шепчет Пол сдавленным голосом и явно слышно, что он пытается сдержать предательский всхлип. Джон приваливается к дверному косяку. Первая его гадостная, вероломная и абсолютно неуместная мысль: «Он снова свободен и, скорее всего, разочарован в женском поле, ура!» Осознание медленно, но верно захватывает его голову. Твою ж мать.