Квартира 52

Бах. Бах. Бах. Ливай открыл глаза и застыл. Ему приснилось или?.. Бах. Бах. Бах, — доносился глухой звук со стороны входа. Дребезжала дверь, кто-то молотил в нее. Зик? Неужто ломится посреди ночи? Или это Тоби? Вокруг темень, сквозь занавески на пол упал длинный белый луч от фонаря. На телефоне светилось под два ночи. И кому не спится-то? Стук продолжался, кто-то что-то кричал, но неразборчиво. Ливай запихнул телефон в штаны, вдел ноги в тапки и впотьмах дошел до выхода, приник к глазку — а там ничего не видать! Будто залепили с другой стороны. — Откройте! — приглушенно орали с лестничной площадки. — Свет выключили! Ливай тут же щелкнул выключателем в прихожей — ни одна из двух лампочек в коридоре не загорелась — и вздохнул от облегчения. Это всего лишь свет. А он уже успел представить безумца с нижнего этажа, который захотел отомстить. «Надеюсь, это не связано с тем, что произошло днем», — подумал Ливай во время поисков фонаря на кухне. Холодильник больше не гудел, только капало где-то внутри, видимо, с морозилки. Таял лед, а вместе с ним и замороженное мясо. Ну что за напасть! Придется завтра днем все вытаскивать и отмывать. Вспомнив наконец, что фонарик не был взят в Шахтовый, Ливай тихо ругнулся. Большая часть его нажитого добра сейчас находится на митраском складе: мебель, инструменты, одежда и тысяча мелочей. За жизнью в съемной полностью меблированной квартире об этом легко позабыть. Он раздраженно задвинул ящики обратно в кухонную стенку и включил свет на смартфоне. А когда открыл дверь, то увидел на пороге Зика с фонариком и женщину напротив. Та стояла с горящей свечой. Глаза у нее были широко-широко раскрытые, и в них дрожал теплый отсвет оранжевого огонька. — Здравствуйте, — поздоровалась она и продолжила объясняться перед Зиком: — И вот я вспомнила о вас, решила попросить помощи. Ребенок же один остался, я лучше бы с ним посидела. Вдруг проснется, а дома никого. — А, ну теперь понятно, — ответил Зик и по его голосу действительно можно было сказать, что ему все стало ясно. — Ливай, это Агата, наша соседка сверху. Мы недавно познакомились в магазине. — Да, я из пятьдесят четвертой, это с левой стороны. А я вас частенько видела во дворе, но не знала, что вы живете ниже. — Мне тоже ваше лицо кажется знакомым, — отозвался Ливай, рассматривая женщину и пытаясь вспомнить, где именно он ее видел. Значит, у них есть соседка сверху. Это радовало, но тогда казалось странным, что ее ребенок не шумел, когда они поднимались по лестнице на четвертый этаж. Лифт давно не работал, а от детей, даже уставших, часто слышен визг, крики, болтовня. Банальный топот. «Всему виной две двери, — в который раз успокаивал себя ими Ливай, — одна в квартиру, другая на лестничную площадку, из-за чего звуки снаружи не доходят. Все логично». — Так что там со светом? — вернулся он к делам насущным. — Непонятно. Но я уже вызвала экстренную службу, сказали, что едут. Но у меня ребенок один остался, поэтому прошу Зика или вас, Ливай, их встретить и узнать, что случилось. — Без проблем, — уверенно согласился Зик невзирая на свой страх темноты. — Ливай, ты со мной? — Да, хорошо. — Славно. — Спасибо, что помогаете, — улыбнулась Агата и даже слегка поклонилась, отчего воск со свечи капнул то ли на пол, то ли ей на пальцы. — Если вам станет что-то известно или понадобится помощь, то стучитесь. Если не срочно, то напишите и просуньте записку под дверь. Покончив с любезностями и обещаниями, она поднялась к себе, отставив свечу перед собой и держась за перила. Чем дальше она уходила, как улетающий в ночь светлячок, тем сильнее росла нужда в дополнительном освещении — коридоры ведь глухие, без единого окна. Все, что у них было — это ручной фонарь и лампочка в смартфоне. Переобувшись, они приступили к спуску. — Хорошо, что ты согласился, — негромко произнес Зик, идя впереди. — Я бы поседел, когда бы дошел до первого этажа. — Откуда ты знаешь? Может, поседел бы только вернувшись в квартиру. — Всегда рад твоей поддержке, — проворчал Зик и тут же сильно дернулся назад, придавив туловищем руку Ливая: — Смотри! Свет упал на квартиру, в которой жил Тоби. Дверь стояла открытая. В проеме ничего не было видно, никакого движения. Зик бегло осветил весь этаж — он по-прежнему был в крови, с разбитой лампочкой, полностью пустой — и вновь прилип к подозрительной двери. Дверь стояла открытая, но непонятно почему. Кто-то вышел? Кто-то зашел? А может, она сама? Гадать можно бесконечность. — Пошли, нечего тут стоять, — слегка толкнул его в плечо Ливай. Зик неохотно сделал шаг вниз. Второй шаг был еще медленнее, будто они крались мимо хищного существа с обостренным слухом. Вновь он осветил все помещение, опасаясь, что Тоби выпрыгнет из затемненного угла, и окончательно залип — встал и смотрел на дверь. Что рисовало его воображение — непонятно, но ничего хорошего точно. Чем сильнее он показывал свою тревогу, тем меньше страшился Ливай. Если бы чувства можно было бы переливать из сосуда в сосуд, то Зик был бы полным кувшином, а Ливай — пустым, у которого на дне плещется так мало водицы, что можно считать, будто ее вообще нет. Ливай уверенно отодвинул Зика от перил, взял за вспотевшую руку, и поковылял вниз, ведя за собой как маленького. Или, наоборот, как большого, лапа-то у него ведь недетская. Зик сперва сопротивлялся, но через пару шагов пошел в ногу. Светил вниз, чтобы было видно, куда наступать, и крепко сжимал ладонь. Они одновременно спускались по лестнице как один слаженный механизм или даже организм: одинаково перемещая ноги, молча, не видя друг друга, держась за руки. От этого у Ливая совершенно некстати запело сердце. Обстановка совсем не располагала к приятным ощущениям, но невзирая на нее он сделался довольным как слон и легко, естественно — но так неестественно для своего характера! — улыбнулся. Он точно понимал, что не стал бы так откровенно себя вести на свету, и пользовался тотальной темнотой вокруг. Хоть какой-то с нее прок. Разумеется, когда они вышли из подъезда, то пришлось отнять руку и сделаться прежним. Их окружала ночная прохлада, неяркий искусственный свет с улицы. Ливай отошел поодаль, чтобы полюбоваться домом, в котором не горит ни одно окно. Зик открыл настежь дверь и подпер ее тяжелым булыжником. Включенный фонарь нашел свое место на пороге, освещая ведущий вглубь здания коридор. — Ф-фух, прошли, — мягко улыбался Зик, вытирая ладонь о пижамную штанину. К его чести, он быстро отошел от пережитого. — Мне кажется, Тоби нам всем свет-то и выключил. — Как он это сделал? — Не знаю, доступ к этажным щиткам у всех есть. Знаешь, было бы желание. Ливай пожал плечами. У него желания отрубить во всем доме свет никогда не возникало, поэтому о подобных возможностях он не имел ни малейшего представления. Более занимательной казалась причина неожиданного удовольствия, заставшего его на лестнице и все еще не исчезнувшего. Оказывается, вот насколько сильна была в нем тоска по чувству единства. Настолько старая, что даже не представлялось возможным точно сказать, когда она появилась. — Ты свет так поставил, чтобы к нам не выглянул кто? — Скорее, чтобы не смотреть в темноту, когда придется оборачиваться. Действительно, оглядываться туда неприятно. Стараясь не фантазировать о том, как в свете фонаря, как прожектора, появляется косматый Тоби, Ливай обратил взгляд к более приятному зрелищу — пустую автомобильную дорогу вдали. Аварийная служба, кажется, совсем не спешила. Они с Зиком стояли по разные стороны от подъездного входа, и глядеть им приходилось только вперед: на безлюдную детскую площадку, зазоры между зданий и неподвижные деревья. Облик у ночного двора был неузнаваемый, в отличие от дневного. Ни этот, ни обычный вид города не вызывал в Ливае никаких старых воспоминаний, хотя еще в детстве он тут гулял, проходил свечку, в которой теперь живет. Для него это было очередное здание и важный ориентир на пути в школу. Сейчас же — ничего. Полностью новое место. Нынешний Шахтовый не напоминал ничем старый, тот самый Шахтовый. Будто возвращения не произошло. Зик понурился, наверняка воскрешая в памяти воображаемые кошмары, которые не давали ему сдвинуться с места на лестнице. Ливай решил поделиться с ним своими размышлениями: — Знаешь, я вырос в этом городе. — Ты говорил, — мгновенно отозвался Зик. — Жил где-то здесь? — Нет, на противоположной стороне от главной площади. Но я не об этом. Вот сколько бы по району ни ходил, у меня внутри уверенное чувство невозвращенности. Бывало такое? — Без понятия. Даже не знаю, что это значит. — В Митрасе я жил на несколько съемных квартир, — начал объяснять Ливай. — И было время, когда я возвращался на те же улицы и жил в соседнем доме, откуда съехал три или пять лет назад. Там чувство возвращения было. А здесь такого нет. Хотя провел я тут целые семнадцать лет. — Может быть, это банальное «В одну и ту же реку дважды не войти»? И ты, и город слишком изменились. Настолько, что вы друг друга не узнаете теперь. — Возможно. То, что все изменилось — это и так понятно. Ливай уже не так юн, город не так молод. Но Ливай уезжал отсюда не в десять лет, чтобы запомнить его сказочно-приукрашенным, а время разлуки не столь велико — лишь два десятилетия. Шахтовый казался клоном самого себя, который забыли заселить. Было ощущение, что в нем столько же жизни, как в фотографиях на надгробиях. А быть может, что это ощущение вовсе не от Шахтового. Лишь от его дома?