Квартира 52

Утром в комнате разразилась внезапная побудка — оказалось, что настойчивый вой механического будильника способен разбудить даже через стену. — Я забыл про эту штуку, — сонно прошептал Зик. — Иди выключи ее, — тихо отозвался Ливай, перетягивая на себя одеяло. Зик старался перелезать незаметно, но вдруг его рука соскользнула с края кровати, и он грохнулся на Ливая, мгновенно выбив из них обоих весь сон. Пока полураздетый Зик перебрасывал свою тушу на землю, а затем вставал с четверенек, олицетворяя собой знаменитую картину с эволюцией от примата до человека разумного (ну или хотя бы прямоходящего), Ливай с отрешенным раздражением крутил метафору про твистер. Не придумав язвительного комментария, перекатился к стене и спихнул на пол мешающиеся в ногах штаны. А затем, когда Зик убежал к себе, укутался поудобнее. Почесав шею он обнаружил на коже засохшее пятно, которое быстро скаталось в несколько грязных катышек. С легким омерзением он стряхнул с себя следы ночных утех и пришел к выводу, что Зик не сглатывал или по крайней мере проглотил не все — так что во время слюнявых поцелуев оставил след. Механический будильник за стеной наконец-то заткнулся, стало слышно редкий щебет птиц, несущийся ветер и то, как он задувает в оконную раму. Вокруг так тихо. Все спят, никто не едет на работу. Мысль, что впереди еще пара часов сна, а за ними полностью свободный день, грела сердце. Закрылась дверь, затем вторая. В коридоре раздавались шаги, в комнате они звучали мягче из-за ковра. Зашуршала снимаемая одежда. Бренчал ремень. Ливай не обернулся, только придвинулся ближе к стенке. Зик поднял одеяло и прижался животом к спине. Обнял, потерся бородой о шею и поцеловал ухо — почти как во сне, в котором они сбегали из больницы. Проснувшись первым, Ливай обнаружил себя придавленным тяжелым плечом и окруженным незнакомым запахом тела. Он вылез бесшумно, стараясь не будить и вообще оставить после себя как можно меньше следов, будто его тут не было. Однако уже выйдя из ванной, смело присел рядом с разлегшимся на животе Зиком, и коснулся мокрым пальцем спины с одного бока, а затем с другого. Хотел проверить, будет ли вставать, спит ли, замечает? Испытанию подверглись локти, сгибы рук, но все безрезультатно — на него не обратили внимания. Пришлось отстать, одеться и пойти на кухню готовить завтрак. Первое блюдо, показавшееся подходящим — это оладьи. Не терроризировать же гостя вчерашней утренней кашей? Занятый разогревом сковороды да тестом, Ливай не заметил, ни подъема Зика, ни его пути от кровати до выхода, а потому хлопок двери застал врасплох. Пришлось встревоженно выйти в пустой коридор, быстро добраться до спальни и увидеть, что на полу нет чужой одежды, а в кровати пусто. Она была сильно смята, будто ночью шла борьба за то, кто перетянет простынь на себя. Почему он убежал? Что-то случилось? Или не понравилось? Озадаченный Ливай вернулся на кухню, а когда услышал очередной скрип двери, встретился с Зиком в проходе. Тот переоделся в домашнее, зачесал волосы назад и теперь нес пышный букет роз в шелестящей прозрачной упаковке. — Это мне? — Да. Не отложив лопатки, удобной для переворачиваний оладий, Ливай принял увесистый букет. В голове был лишь один вопрос: «Что с этим делать?» Ему никогда не дарили цветы, это же, вроде, только женщинам дарят, да? Значит ли это, что Ливай для Зика — женщина? Или что в нем разглядели женоподобность? Что за хрень или он себя просто накручивает? Тут цветов двадцать или даже больше... — Спасибо. Это очень неожиданно, — произнес Ливай, тщательно подбирая слова. — Ты же вроде сказал, что кто-то до тебя перевозил цветы? — Обманул. Ливай неловко засмеялся. Ну, конечно, обманул, что же он еще тогда мог сказать, чтобы не испортить сюрприз. Зик увидел, что ему неудобно, и посмотрел слегка недоуменно. Вопросительно, но не озвучивая вопроса. Он протянул руку и нежно коснулся шрама на лице. Его пояснения были отрывисты, но доходчивы: — Ты очень красив, Ливай. Цветы тоже красивы. Одно притягивается к другому. С сомнением Ливай слушал эти слова, но никак не мог уловить что именно подталкивает его к возражению. Травяной запах розы смешивался с ароматом жареного теста. Подрезанные мокрые стебли щекотно терлись о кожу предплечья. Зик обнял его и приник к шраму, неспешно излизывая его ото лба до подбородка. Добравшись до губ, он целовал чувственно, много, неглубоко. Достаточно, чтобы забыть о смущении, и начать отвечать на ласки. Никогда в своей жизни Ливая красивым никто не звал, да и сам он себя таким не считал. Не видел в зеркале особой прекрасности, притягательности, только обыкновенность — как в юности, так и в зрелости. Поэтому что там разглядел Зик, что он испытывал, когда пялился на шрамы, и что у него в голове оказалось полной загадкой. От самого себя Ливай не таился — хотелось кого-то рядом под боком, контакта, плотских удовольствий. А чего желает Зик? Много ли в нем искреннего? Может, просто льстит? Делает вид, будто Ливай для него один-единственный, неповторимый. И поэтому выступает тут с цветами. Притворяется. Ливай бы и дальше продолжал так думать, если бы Зик не прилип к нему на весь день. Подолгу сидел в его квартире, держал за руку во время просмотра новостей, поправлял волосы, гладил бедро, когда они сидели в городском парке. Этому воскресенью пошло бы название трогательного дня — столько касаний и поглаживаний быстро привели тело Ливая в пресыщенное, раздразненное состояние. Настоящим спасением были два часа ранним вечером, за которые Зик успел отдать обратно арендованную машину и вернуться. Ливай воспринял размолвку, без понятия ожидают ли этого от него или нет, как шанс на подготовку к сексу. Накануне ночью они лишь возились друг по другу, и пробного фроттажа оказалось достаточно, чтобы начать думать о большем. Тщательно вымывшись, сменив постельное, сунув под подушку смазку и два последних презерватива, Ливай не находил себе места от предвкушения. Так что когда сосед-любовник вернулся, то дорога им обоим была лишь одна, и та — в кровать. Только что вернувшийся с улицы Зик сходу начал рассказывать об одном увиденном казусе. Нехитрая суть его заключалась в том, что прилипший к телефону прохожий весьма внушительного телосложения запутался в поводке вертлявой собачонки и грохнулся на землю. Но сделал это так неожиданно и неловко, что Зику никак не мог забыть произошедшее, хотя наблюдал за случившемся относительно давно, когда еще вел машину. Ругань было слышно даже в салоне, у хозяина сделалось чудное лицо, а в целом вся ситуация напоминала сценку из немой комедии. Зик посмеивался, разуваясь. Ливай не потрудился даже улыбнуться или попытаться вообразить смешную картину, чтобы на него тоже напала смешливость. Ему было совершенно безразлично, что там произошло на улице, как так вышло, что собака бегала вокруг хозяина, и куда больше занимало логическое продолжение их трогательного дня. Он уже готов. Все тело готово! А вот Зик, кажется, вообще не понимал взглядов и не чувствовал никакого томления. Наконец, заметив, что веселится лишь один, все же спохватился: — Что-то случилось? Ливай хотел ответить легкой шуткой, чтобы побыстрее втянуть их обоих в постельный мир, где есть скрипящая кровать, чистые простыни и старая смазка с тщательно отмытой сегодня крышкой. Но ничего соблазнительного в вербальном арсенале не нашлось, только прямолинейный вопрос: «Мы сегодня будем заниматься сексом или как?» Не представляя, каким озабоченным идиотом он себя выставит, если произнесет это предложение, он искал хоть какую-нибудь фразочку, но, как назло, перед глазами возник лишь образ перекати-поля. Он покривил губами. Потом, показалось, вспомнил, открыл рот, но осознать мелькнувшую мысль не получилось, сомкнул челюсти. Вел себя как дурак, уж лучше бы сразу сказал, что думалось. Зик наблюдал за его попытками сощурившись — мало того, что до него не доходило немое послание, так еще в коридоре начинались сумерки. Плохо видно лица. Но Ливай и без подсказок понимал, со включенным светом или без, что Зик озадачен. Устав бороться с невидимым желанием произвести впечатление, он взял его руку и прижал к рубашке, где сердце. Оно билось размеренно, но щеки зарумянились, как после разминки. Только на этот раз не физической, а речевой. Со стыдом Ливай ощутил себя бревном от мира красноречия и единственным его утешением было то, что это с ним не в первый раз в жизни. — Что случилось? — повторил вопрос Зик после небольшой паузы. Он встал чуть ближе и поудобнее устроил руку. Ливай воспользовался этим и сместил ее на грудину. Медленно повел вниз, смотря сначала на ключицы в вороте рубашки, а затем на подбородок, очки. Когда ладонь спустилась к животу, Зик повернул ее и сам начал скользить вниз, пока длинные пальцы не уперлись в пояс домашних брюк. Понятливые глаза опять сощурились, но уже хитрее: — Ты хочешь прямо сейчас? — Да! — обрадовался догадке Ливай. — Хочу! Хватит ждать! Рука пролезла под штаны, прошлась по лобку и коснулась голого члена. Зик дернулся, но не отшатнулся, только посмотрел изумленно — да, Ливай стоял без трусов. И если сухие пальцы пролезут еще дальше, коснутся под мошонкой, то полностью измажутся в обильной искусственной смазке, из-за которой уже с десяток минут невозможно почувствовать трение ягодиц. — Нихрена себе, — оценил все происходящее Зик. — Да! Именно так! Ливай прижался к Зику, чтобы тот как следует проникся вожделением, но ладонь проворно вылетела наружу. Вместо исследования интимных мест она ощупывала шрамы на левой щеке. Запахло чистым, еще ничем не опошленным влажным телом. — Ну же. Пойдем. Зик не отвечал, стоял как глухой. Завороженно вел ногтем по трем зарубкам, похожим на кошачьи усы, дышал на них, будто хотел съесть. Однако спустя секунду моргнул, и на лице проступило чуть более сознательное выражение. Он поддался, дал себя увести в спальню, готовую к утехам, но даже оказавшись внутри все еще тормозил. Копался с рубашкой, пуговицами, раздевал так медленно, что Ливай не выдержал — принялся снимать с себя все сам. Почему-то после душа казалось хорошей идеей застегнуться на весь ряд, затянуть прелюдию, но получилось одно сплошное нетерпение... Одна из манжет трещала, когда Ливай вытискивался из нее, со второй слетела пуговица — Зик вытянулся в лице, увидев резкость, с которой была брошена в угол одежда. И он даже отступил, когда полностью раздетый Ливай протянул руки к нему! — Что, давно никого не было? — неуверенно съязвил он, прислонившись к стенке. Ливай встал напротив и лишь усмехнулся. Неужели так очевидно? — Давно, да. — Только не говори, что ты съел своих любовников, — все тем же тоном продолжал Зик, давая снять с себя футболку. — Нет, конечно. — Если что я вспотел, пока шел домой. Меня невкусно есть. — Я никого не ел. — Ливай на пару секунд оторвался от стягивания трусов и посмотрел Зику в глаза. — И не помню, когда в последний раз был с мужчиной. Не дожидаясь ответа он вернул взгляд к набухшему члену, и будто даже забыл, о чем только что шел разговор. По правде говоря он не чувствовал себя в состоянии вести беседы и отвечал не задумываясь, как услышал и понял. Он нежно взял в ладонь яички и погладил сморщенную кожу большим пальцем. Редкие длинные волоски на ощупь были мягкие, как шелк. — А с женщиной? — С ней тоже. Член дернулся кверху. Лизнуть его в качестве приветствия не получилось, все затряслось — это Зик выбирался из джинс. Отпихнув их ногой, он тоже оказался голым и притянул распрямившегося Ливая к себе за поясницу. — Не думал, что ты так страдаешь. — Пожалуйста, прекрати болтать. И трахни меня уже наконец. С этими словами Ливай потянулся к губам. Зик не был против подчиниться — во время поцелуя мял его зад и разводил ягодицы. Однако скользкое привело в смятение, и он резко подобрался: — Что это? — Это смазка, — прошептал Ливай, будто поделился секретом. — Я выполоскался и заполнил себя ей. Взгляд Зика вновь стал удивленным, даже слегка тормознутым. Однако его пальцы не теряя времени пробрались глубже, ощупывая выбритую ложбинку. Один из них воткнулся прямо в анус, проник внутрь, и Ливай со вздохом прикрыл глаза. На пробу палец скользил вверх-вниз, тут же добавился второй — и от чувства живой плоти внутри повело. Шею целовали, кололась борода, грудь горела огнем от тепла, на удивление быстро разбежались мысли, и все говорило о том, что сейчас его как следует растянут. Что это сделает настоящий, непридуманный Зик, который скажет: — Я хочу тебя трахнуть, — и кивнет на кровать. А затем играючи, ритмично начнет двигать пальцами, показывая, как именно это сделает. Захотелось сразу всего: и повернуться, и получше подставить зад, расставив пошире бедра. Выбор переживался мучительно, решение отодвинуться стоило некоторых усилий, но они окупились зрелищем того, как Зик трогает свой окрепший член той же рукой, которой только что изводил дырку Ливая. От этого потемнело в глазах. Уместившись в кровати они на целую минуту выпали из процесса, совершенно рационально пытаясь сообразить, как удобнее будет заниматься сексом. Ливай лег на спину, задрав ноги почти за уши и сохранив их прямыми, чтобы случайно не согнуть колени. Навалившийся сверху Зик схватил щиколотки и прижал их к ушам. Без промедлений он воткнулся, совершая первые несмелые толчки, а затем, услышав довольное сопение Ливая, взял уверенный, размашистый темп, от которого дар связной мысли улетучился из разума, прихватив с собой и память. Очень откровенная поза для первого раза, очень сильный ритм, от которого ходит ходуном кровать — но Зик держит так, что далеко не убежать. Оставалось только надеяться, что они не грохнутся на пол в самый ответственный момент. На нос шлепнулись очки, Ливай быстро их подобрал, но не придумал, куда сложить. Так и держал, заведя за голову и стараясь не забывать о них. Второй рукой он подлез к члену и подрачивал себе, отчего ощущения в перерастянутой и сухой заднице стали еще ярче. — Я не выдерживаю, — признался Зик, перейдя на медленные, глубокие толчки. — Это невыносимо. Он изогнулся, запрокинув голову назад. Ноги еще глубже втопило в матрас, было видно его белую, безволосую грудь и темные соски. С отчаянным стоном, будто его заставляли, он ускорился и начал двигаться, что есть сил. По лицу, по болезненно открытому рту становилось ясно, что это почти правда — у него нет выбора, у него одна дорога без права вернуться назад. Громкое жадное дыхание шло в ритм движениям руки Ливая, которой он он помогал себе. Запоздало Ливай понял, что его рожа искривлена в той же гримасе, что и у Зика: рот открыт так, что ноют мышцы челюстей, а брови сдвинуло к переносице в жутком напряжении. — Я-я, — протянул Ливай, ощущая, как член внутри давит ему на сладко раздувшуюся простату. Зик расщедрился на стоны. Начал прыгуче толкаться, отчего они вместе качались вместе с кроватью, и не получалось добиться ни былой глубины, ни резкости — но никому этого и не требовалось. Зик беззастенчиво кончал, вдалбливал, растирал по внутренностям сперму, и Ливай стремительно подбирался к этому же состоянию. Почти доведя себя до грани, он убрал руку и дал члену внутри сделать все за него: вытеснить сознание, чтобы жар плеснул в лицо, а в мозг ударила лишь чистая, как горная вода, радость. От хлынувшего снизу удовольствия Ливай забылся. Кровь стала вязкой, легкие сжались до размера кулачка. Облегчение и блаженство взяли в плен тело, но стоило им расслабить хватку, как Ливай приник ко рту разглядывавшего его Зика. Ноги наконец-то отпустили, пятки оказались на простыне, колено ныло, вокруг слишком жарко и тесно, а ткань так и липнет к коже. Голова кружилась… Запах типографской краски и прохлада привели его в чувство. Это Зик взял с тумбочки местную газетку и обмахивал ею Ливая, хотя тот даже не понял, что выключился. Проморгавшись, он вопросительно посмотрел на Зика, а тот вдруг рассмеялся: — Ну ты даешь!

***

Весь месяц они только и делали, что трахались. По крайней мере у Ливая было такое ощущение — Зик оказался прекрасным любовником несмотря на все свои странности (а возможно, что и благодаря им). Его пристрастия и их неспешное появление сделали погоду всему лету. Если первые несколько раз, когда они занимались сексом, было хорошо, но обыденно, то затем Зик начал являть свой неутолимый интерес к шрамам. Он их любил до одури, даже больше, чем присовывать. После взрыва у Ливая на левой щеке поселились три горизонтальных шрама, а справа от подбородка до лба шла длинный рубец, проходящий через веко. Эта ровная линия подвергалась тщательному ощупыванию языком и инспекции снизу доверху, причем желательно несколько раз. Зик присасывался к этим изъянам и потягивал во все стороны, иногда даже оставлял засосы, отчего Ливай порой долго думал, как же ему оправдываться на работе. По мере знакомства с возможностями тела любовника Зик перестал нежничать на каждом шагу. Хватал смелее, двигался резче, деликатность выветривалась из процесса, осталась только очень тяжелая, изматывающая, но тягучая, липкая работа. Зик пахал на нем, как испокон веку старались фермеры, вспахивая землю, которая должна их прокормить на год вперед. Будто потом жизни не будет, если не сделать все возможное сейчас. Всегда в нем была грубость, фамильярность, но до оскотинившегося состояния не доходило — когда он слышал «больно», то останавливался; дрочил не жестко, а мягко; если что-то не шло, то вставал на колени и отсасывал. Во всем сочетал ласку и удар. Ливай, сильно ценивший физическое больше, чем нематериальное, не мог этому нарадоваться. Рукам, поступкам, жестам он интуитивно верил охотнее, чем разговорам. А вот Зик, наоборот, по жизни любил на слух и в сексе тоже. Огрубел он не только в поведении, но и на словах — появились сальности, пошлые шутки. В кровати они превращались в поток грязных слов, от которых в глазах темнело, а кровь от мозга надолго оттекала вниз. Ливай, твердо знавший про свою постоянную бессловесность и молчаливость в постели, с Зиком начал ахать «как шалашовка», мычать «как грязный мальчишка», стонать как «недотраханная сучка» и просить еще как «голодная дырка». Зик неподробно, парой фраз описывал, где, как и почему Ливай заслужил каждое обращение, какое действие выдало его похотливую натуру (любое изменение положения тела), и что с ним станет дальше (все то же самое — его продолжат трахать). Встали после щипков соски? Все, развратник. Закатил глаза от слишком приятных ощущений? Значит, прирожденная давалка. Кожа покрылась мурашками от того, что у основания шеи прикусили? Ах, блядь — других слов нет. И Ливаю это нравилось! Чем сильнее его «принижали», показывали «доказательства», тем сильнее он верил в них и нуждался в насыщении, чтобы всю его грязь выбили, а темные желания вынули наружу. Он без раздумий стал полной своей противоположностью: очень громким и энергично подмахивающим, с легкостью позволяющим себя шлепать и щипать — хотя раньше вид поднятой руки вызывал желание врезать по морде ее владельца. Уж тем более, если этой мордой был Зик! Но ничто не вечно, и во время пятничного совместного вечера Зик дал знать, что тоже видит происходящие с ними изменения. Это произошло так. Из-за больной ноги и разницы в росте у них были свои ограничения, и чаще всего оба трахались либо на боку, либо стоя. Как обычно они находились в спальной комнате, в которую из открытой двери ванной проникала теплая влага. Ливай стоял над своей кроватью и, отклячив зад, упирался в стенку обеими руками. Из-за прилипшего сзади Зика, двигавшегося то быстро, то медленно, Ливай и стучал кулаком по тоненьким обоям, и лупил ладонью со всей дури, и пружинил, переживая неспешные, глубокие толчки. Все это сопровождалось его рычащими почти рыданиями — у него начало болеть колено, за день он устал, и секс, пусть и приносил наслаждение, давался с трудом. Застрявший внутри Ливая член все никак не унимался. Зик бормотал на ухо свою дичь, оглушающе дышал как набегавшаяся собака и ухал во время сильных, похожих на удары движений. В общем, они безостановочно трудились до конца, и там их ждало щедрое вознаграждение: Ливай дрожал, когда изливался в руку, даже голос вибрировал, а Зик так сильно вжимался в спину во время оргазма, что, казалось, хотел слиться с ней. Он не сразу отлип, лишь когда обоих, довольных, потянуло к кровати. После ритуального вытирания друг друга, Ливай поудобнее устроил ногу и приготовился наконец-то спать. Зик этого не заметил и в тишине, прижавшись лбом ко лбу, вдруг сказал: — Правда круто, что соседи не пожалуются на нас? Ты стал громкий. Ливай согласно промычал в ответ, но потом задумался, а не упрек ли это? — Это плохо? — Нет, хорошо. Мне нравятся твои стоны. — Я раньше был молчалив. — Я помню, — довольно сказал Зик и поцеловал обрубки пальцев на правой руке. К счастью, за пределы спальни их игры не выходили. Зик вел себя нормально, никогда не позволяя себе грубить в повседневности. Разумеется, за этот месяц случилось много всего. Их занимала не только кроватная возня. Были пикники, спектакли, прогулки по городу, попытки помочь друг другу в быту. Ливай соврет, если скажет, что много узнал про Зика, как и Зик про него. Прошлого будто не существовало, с горизонта обозримых событий исчезло будущее, было лишь сейчас. Каждый день не казался днем в раю, вовсе нет, однако им просто нравилось проводить время в компании друг друга. На людях они делали вид, что все идет как обычно. Иногда даже импровизировали шуточные столкновения: Ливай намеренно подталкивал себя к издевкам над «гориллой», а тот с готовностью парировал колкости, стараясь поостроумней (больше упирая на изобретательность, чем не на юмор) отразить удар — да так, чтобы прилетело еще и «гному». Иногда получалось обидно, но в конце таких диалогов оба обязательно встречались глазами, и по взглядам, улыбке в уголке губ, воспоминаниям о случившейся накануне возне в кровати, становилось понятно — все это игры. У их слов появился контекст. Что-то большое и невидимое будто висело в воздухе или даже стояло позади, как фон на картинах. Вместе с ним окрашенные в зеленый стены, освещенные яркими лампочками, выглядели как лучшие декорации для любовной истории.