Квартира 52

Зик несдержанно накрыл его похолодевшие пальцы и слегка сжал: — Не дичься. Я тороплюсь? — Нет. Просто в голове другое крутится. — Желание не сдаваться мне? — Зик, поверь, я сдаюсь полным ходом и уже очень давно, — усмехнувшись сказал Ливай. — Полным ходом? Как поезд? Тогда у меня ощущение, что ты не поезд, а вагонетка. — Которая еще людей перевозит? — Да, с ручным приводом. Вагонетка влюбленного Аккермана. — Тогда это должна быть экспресс-вагонетка, я настаиваю. — Как скажешь, — Зик закинул голову назад и повис на перилах, видимо, занятый воображением железной дороги и пыхтящего на ней перевозчика. — А ты, наверное, монорельсовый поезд, который летит на магнитах? — Нет, я не такой. Я обычный электропоезд, который летит по первому в мире подводному тоннелю из Маре в Паради. — Ты в курсе, что такие перемещаются со скоростью почти триста километров в час? — Оу, кажется, у экспресс-вагонеточки появился серьезный конкурент? Ливай рассмеялся. — Знаешь, вообще это скорее минус, чем плюс. — Возможно. Но я иногда подолгу стою на путях. — Я заметил, как ты топтался. Отодвинься, люди идут сюда. Вдруг увидят? С неохотой Зик встал на приличное расстояние от него и больше не предпринимал попыток сблизиться. Они разлили чай, в основном чтобы согреть ладони и смачивать пересохшее горло — Ливай рассказывал о том, как тут рос, о школьных годах, о ранних впечатлении от Шахтового. Зик старался отвечать той же монетой. За пятнадцать минут до полуночи люди приезжали постоянно, стало так кучно, что некоторые даже разворачивали машину и останавливались ниже по дороге. На площадке все шумели, однако когда салют начался, на пару-тройку минут разговоры стихли. Вдалеке над стадионом гремели яркие, цветные взрывы, по небу разлетались зеленые, красные огоньки, рассыпались желтые блестки. Все они с треском сгорали не долетая до домов. Темный дым завис в воздухе, он образовал непрозрачный овальный сгусток, который очень медленно уносило ветром в ночную даль. Ливай наблюдал за ним и прикидывал на какой высоте взрываются петарды, не испытывая ни особого восхищения, ни трепета. Но все же в нем была радость — из-за того, что приехал вновь, встретился с детством, забыл взрослое, сиротливое одиночество и впервые за долгое время оказался на романтическом свидании. После салюта они еще минуту допивали чай, только затем пошли к машине. Народ тоже не задерживался, все разбредались к своему транспорту. В позднее время здесь делать было нечего, кроме как любоваться видом города и мерзнуть — долго тут не посидишь. Зик сказал, что хочет проехаться до круглосуточного магазина, и Ливай предложил извилистый маршрут. Собирая все неровности дороги они заехали в город, проехали главные улицы, которые Ливай видел лишь днем. Ему нестерпимо захотелось выйти и погулять, заглядывая в скудно освещенные улочки, но колено еще не скоро сможет ему это позволить. С трудом он унял себя, впился глазами в виды поворотов и мельком появлявшихся проездов, выглядевших как черная полоса с редкими точками белого света от фонарей. Все вдруг стало очень загадочным: прошлое, настоящее, будущее, сам Ливай, молчащий Зик, чья рука все время соскальзывала с рычага коробки передач на больную ногу. Ливай утром бы скинул ее, а сейчас — нет; наоборот, смотрел, сможет ли она погладить так, чтобы не навредить? Это был своеобразный тест. Зик это и сам понимал. Наверное, именно поэтому они ехали по дороге как попало, постоянно налетая на лежачих полицейских и подпрыгивая на почему-то незамеченных выбоинах. Зато его ладонь преувеличенно аккуратно трогала коленную чашечку, то место, где врачи по кусочкам собирали раздробленные концы большеберцовой и бедренной кости. Странен был и поход в магазин, откуда они вынесли разной вкусной ерунды, покупать которую никто из них не стал бы днем. Пока Зик заводил машину, Ливай пристраивал пакеты на задние сиденья. На кожаной обивке он заметил темные кружки, которые оказались кусочками какой-то нежной ткани. Пахли травой. С одним из них Ливай сел обратно и нащупал выключатель света. Тусклая лампочка осветила салон и лепесток розы на ладони. — Откуда это? — Может, с твоих губ? — шутливо сказал Зик. — Чего? — Каждый раз, когда ты улыбаешься, с твоих губ срывается лепесток роз. — Чего, прости? — Это сказка такая. — А-а… — «Подарки феи» называется. Не читал? — Может и читал. — К одной доброй девушке пришла фея и одарила ее способностью: после каждого сказанного слова ото рта отрывались драгоценности и цветы. — А, вспомнил что-то такое. У нее еще мать была злая. Ф-фух, я думал ты с ума сошел, — Ливай расслабился и выдохнул. — А где же тогда драгоценности? — Ты просто редко улыбаешься. Ливай сразу же улыбнулся и наигранно-невинно захлопал глазками. На лице Зика отразилась легкая ошарашенность, будто увидел нечто сверхъестественное. Он покачал головой. — Жуть. Ливай, это же просто сказка. — Ну так откуда лепесток-то? — От верблюда. — Тут таких не водится. — Уже тут лежало. Может, кто-то цветы перевозил до меня. — Вот как, — серьезно ответил Ливай, кивая как на уроках в школе. Очень важно и с видом, будто в объяснении учителя все понятно, но на самом деле это лукавство чистой воды. Он придвинулся чуть ближе к краю сиденья и, подняв голову, полностью повернулся к Зику. Тот выключил свет и склонился как на смотровой площадке, но Ливай прижал лепесток ко рту. «Нельзя». Зик остановился. «Можно» — и лепесток оторвался от губ. Зик приблизился, но вновь появился знак «нельзя». Опять замер. И «можно» — но на этот раз Зик лишь сохранял свою обездвиженность, бесконечно терпеливо ожидая, когда с его желаниями наиграются. Ливай сам его поцеловал. Чмокнул в губы и еще разок в уголок. С удовольствием ощутил ответ, ткнулся носом в нос. Борода показалась жесткой, сильно скреблась по коже, но не мешала ласкаться, трогать друг друга. Их прервал стук магазинной двери — кто-то вышел, а может, что и зашел. Стекла в машине были без тонировки, внутри они как рыбки в аквариуме. Ливай тут же сел прямо, потирая разнывшееся от неудобной нагрузки колено, и посмотрел в сторону лестницы. — Давай-ка домой, — озвучил их общее стремление Зик и начал выезжать на дорогу. До квартиры они дошли без происшествий, хотя путь был довольно непрост. Подолгу смотреть друг на друга не получалось, держаться за руки тоже. Даже когда машина встала во дворе, приласкаться не вышло: Зик нес все пакеты и мог разве что клюнуть в затылок, как качнувшаяся вниз пьющая птичка. Пришлось возвращаться привычным образом: Ливай хромал наверх, Зик поднимался позади. Везде было тихо, чисто и горел свет, что не могло не радовать и не удивлять — почему-то раньше напряжение, вызванное темнотой, казалось терпимым. Зик поставил сумки на кухне. Затем встал у мойки и помыл руки, спросил даже, о какое полотенце можно обтереться. «Ну точно где-то измарался», — решил Ливай и успел даже обидеться на то, что на него не обращают внимания, а потому не ожидал, что его лицо возьмут в ладони и начнут целовать. Вот так, не раздеваясь, практически с порога, он оказался в совершенной ловушке, из которой не хочется выбираться. Путь к спальне был пройден непонятно как: сначала они врезались в проем двери, затем тащили друг друга по стенке коридора, а потом надолго замерли в уголку. У кровати Зик навалился на Ливая, пришлось упасть на матрас. Правая нога еще стояла на полу, колено от неудачного положения заныло, но просить поднять ногу даже не пришлось, Зик сам ее подхватил и помог уложить. Их лица оказались очень близко, слабого ночного света из незашторенного окна было достаточно, чтобы разглядеть все черточки, пятнышки и морщины. Они никогда не находились в такой тесноте. Слабо посмеиваясь, Зик небрежно расстегивал его рубашку, пропуская пуговицы. Крупные ладони прижимались к ребрам и обходили бока. Большой и указательный пальцы ловко вынули металлическую пуговку из петли. Вжикнула молния, резинка трусов отогнулась, и Зик без всякого стеснения взял в рот. Будо каждый день этим занимался. Ливай даже затруднялся сказать, был ли он хоть в какой-то степени тверд, желал ли Зика, когда ему в последний раз делали минет? Но все произошло так быстро, так хорошо, так ловко над ним перехватили всю власть. — Я сдаюсь, — беспомощно выдохнул Ливай, уроненный на койку. В вихре смятого белья под собой он болтал головой в разные стороны, но выбраться даже не пытался. — Я сдаюсь.