По одной

      

Теплый ветер дует, развезло дороги, И на Южном фронте оттепель опять. Тает снег в Ростове, тает в Таганроге. Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать. Об огнях-пожарищах, О друзьях-товарищах Где-нибудь, когда-нибудь мы будем говорить. Вспомню я пехоту, И родную роту, И тебя — за то, что ты дал мне закурить.

      Агатка ткнулась ему в плечо своим бархатным носом и ласково всхрапнула. Игорь привычно провёл ладонью по конской морде, и Агатка тут же обслюнявила ему ухо.       — Товарищ майор, — быстрым автоматическим жестом козырнул Дубин, — разрешите…       — Говори уже, — устало вздохнул Гром. Уставщина Димы вот так, наедине, в любых условиях, всегда казалась ему излишней, но капитана было не переупрямить. Хотя они и до войны знакомы были. Приятельствовали даже.       — Штатных ветеринаров прислали, — Дубин улыбнулся по-мальчишьи. Все-таки не смог удержаться, видать. Новость действительно ободряла.       — Ааах ты! — Игорь так оживился, что даже хлопнул капитана по плечу. — Это же такое дело… Хорошее же дело, ну!       И обернулся к Агатке:       — Скоро, милая, вытащим эту погань.       Лошадь потянулась губами к Дубину, якобы ласкаясь, а на самом деле норовя стянуть кубанку у него с макушки. Пока Агата оставалась на месте, больное копыто не слишком беспокоило её. Но повести её с такой ногой в поля — означало попросту погубить животное, а свою Агатку Гром берёг пуще себя самого.       Он вспомнил, как подъехал к двери военкомата прямо на ней, прямо с дежурства, и как девчата в белых платьицах, с бидонами молока в лапках, жарко, восхищённо краснели, глядя, как он с размаху соскакивает с конской спины.       До войны Игорь Гром служил капитаном в конной милиции, и Агата живо напоминала ему о родном Ростове. О нежном ворковании голубей в Горсаду*, о материных пирожках после смены, о пузатых трамваях на линии «Вокзал — Карла Маркса»… О Юльке.       Сначала была первая их встреча – Юлька «зайцем» каталась на подножке, а он, всё так же на Агатке, рысил рядом, уговаривая озорную нарушительницу сойти или купить билет. В конце концов он исхитрился, сдёрнул таки девчонку к себе в седло. Она, правда, тут же спрыгнула, но: «Красивая вороная, мент! Только у меня на Кировском** жердёлы тоже красивые падают, захотелось, не могу как!» Ну и припустил, конечно, за ней до самого дома. А что сделаешь?.. Дам провожать надо, даже самых строптивых.       Потом Игорь не смог не покрасоваться. Выпросил тогда разрешение на увал для Агаты, и копыта её звонко цокали по мостовой Кировского, пока Гром, вооружившись вместо привычного табельного цветами, маршировал к Юлькиному дому верхом. Дети выбегали, показывали пальцами, охали бабульки… Срывались с веток спелые жердёлы.       Игорь в цветах ничерта не шурупил, но ларёчница заверила его, что это алые лилии. Стоили они, как московская свадьба, так что, решил он, должны были понравиться. А нет, так выкинет. Дело представлялось ему почти безнадёжным — это тебе не шпану чкаловскую ловить.       Но Грому с первого взгляда запали в душу эти её, Юлькины, волосы — яркие на солнце, как огонёк. Цвет букета напоминал о них.       Славное лето это было. Из той жизни, где, кроме верной кобылы, у него имелось и счастье.       Так же, верхом на Агатке и вместе с нею, они и записались в дивизию. Прошли — натурально с шашкой наголо — от Прибалтики до Крыма. Теперь вот пути войны вели лошадь и её человека обратно, к донским степям. Сейчас уже в составе Девятой армии РККА СССР. Как всегда, в кавалерии, конечно же.       Игорь, хоть суеверным и не был, почему-то знал, что если сумеет сберечь Агату, то и сам выберется.       «Шестьдесят Шестая лёгкая кавдивизия истребительного типа». Так вот гордо звалось их соединение на языке штабных документов. Лёгкими, может, они и были — из-за постоянных проблем с поставкой хавки, фуража и обмундирования. А вот истребительными бывали нечасто. Всё из-за тех же тыловых перебоев.       Когда фриц только заявился, конницу пихали везде, где недоставало вооружения. То есть, по всем фронтам. Летом сорок первого солдат вообще посылали в бой чуть ли не с царскими штыками; это потом уже легче стало. Танков начали больше присылать, «Максимов» всяких… А поначалу бойцы часто шутили, что, пожалуй, ставка думает — не завалим фашиста людским мясом, так завалим конским. У коня и туша поболя ведь.       Вообще, Грому достались славные красноармейцы. Даром что половина казаков. Донец — народ наглый, но лихой; с Игорем в эскадрон попали такие, кого не сумели укомплектовать в казачьи корпуса. Остальные — мальчишки ещё, вчерашние выпускники училищ и простые призывники. Усатых донцов они сначала дичились. Казаки были из своих, из красных, да только дни Гражданской ещё не выветрились из рабоче-крестьянской памяти до конца.       Потом привыкли. Хоть и долго принюхивались да приглядывались — война, она братает. А эскадрону майора Грома пока так повезло, что с начала войны и до сентября они потеряли всего лишь половину личного состава.       Многие говорили из ребят, что первый бой они плохо помнят. Игорь помнил каждую из бесконечных секунд. Их бросили на прорыв, чтобы следом могла пройти пехтура. Бросили прямо на танковую колонну — живых всадников против бронированных чудовищ. А что делать, когда артиллерию всю подорвали, с самолётами вместе?.. Если б не прорвались, попали бы в котёл, и все это понимали. А с котлами фашист уже успел познакомить Красную армию слишком хорошо.       Агатка ужасно нервничала, плясала на месте, прядала ушами. Учебные атаки с настоящими не сравнишь, а танки грохочут и скрежещут даже и без пальбы.       У всего эскадрона были гранаты и зажигалки, спасибо и на том. Епифанцев, старый казачура из Ольгинской, обкусывал усы, тискал гриву на холке своего Бурки.       Казаки в тот раз, конечно, пример подали. Сорвались на врага с посвистом и гаком — подбадривали так себя и других. Глядя на них, стали вопить и остальные. Комдива Стрелкова немцы положили почти сразу — он возглавлял атаку. Игорь в подробностях помнил, как он погиб. Земля под копытами его коня вспучилась от снаряда — а Гром, всё равно как в кино каком поганом, наблюдал, как Стрелкова выбрасывает из седла. Как он, отброшенный, изломанный страшным взрывом, ползёт по траве, как упорно цепляется за неё скрюченными пальцами… Как бьётся на земле его конь, размазывая вокруг себя кишки…       Забавно, что мозг в деталях отпечатывает в памяти отдельные эпизоды, а от целых месяцев иногда оставляет лишь пёструю кашу.       Игорь выжил в тот раз чудом. Так и получил майора, а заодно и комэскадрона — за то, что сумел собрать остатки дивизии и всё-таки пробить в фашистских танках коридор. Остался прикрывать отход. Казаки уходили — больше не улюлюкали, тянули только заунывные какие-то песни. Из всего дивизиона человек тридцать осталось. Так кавалеристы майора Грома впервые проложили путь из котла собственными трупами.       Первые месяцы Отечественной стали для всех самыми страшными. Ни оружия, ни формы. Хорошо хоть, тепло было, и лошади ели вдосталь. Одевались в дивизии кто во что горазд. Казаки — те вообще пестрели, как бабы на ярмарке. Потом, постепенно, связь с тылами стала налаживаться, конечно.       Но вот ветеринаров — тех толком не присылали. Приходилось латать своих лошадей самим.       Война шла всего четырнадцать недель, а казалось, что всю жизнь. Вытаскивать осколки кое-как научились уже, но кони стали падать не только в бою. Нужны были профессионалы.       Агатке до сих пор везло, даром что чёрная. Кобылу ни разу даже не задело ничем. Тем гаже сделалось у Игоря на душе, когда она занозила себе копыто при простом переходе. Вытянуть щепу у Грома не получилось.       — Давай сюда главного, — вспомнил Игорь про Дубина, — пускай хотя б бегло всех наших осмотрит.

***

      — Военветврач третьего ранга, Сергей Разумовский, — представился медик, стаскивая перчатку. Ладонь у него была сухая, но жилистая, длиннопалая. Вообще, врачи все казались Грому какими-то нервными; он думал, это потому, что спят они ещё реже бойцов. Ветеринары, видать, мало чем отличались. Этот оказался худой и длинный, с измученным белым лицом. Несмотря на то, что из комсостава.       — Командир Четвёртого сабельного эскадрона Шестьдесят Шестой кавдивизии, майор Игорь Гром, — Игорь встряхнул предложенную руку, плохо скрывая нетерпение. — Прощения прошу, что вызвал именно вас, но хочу, чтоб вы лично осмотрели. Много больных, много раненых. А у нашего брата, сами знаете, жизнь напрямую от коня зависит.       — Да, я понимаю, — рассеянно отозвался Разумовский, уже принявшись за Суслика, Дубинского жеребчика. Конь, приученный человека терпеть, покорно сносил все издевательства в виде осмотра пасти и ноздрей.       — Фуража вам хватает? — озабоченно спросил врач, проходясь вдоль коновязи.       Гром прикурил самокрутку, наблюдая, как он безо всякого стеснения вздёргивает на себя копыта то одного, то другого животного, будто и не переживает, чёрт, что взбрыкнёт.       — Пока совсем не схолодало, хватает. Ну, бывает, конечно, что и солому с крыш жуют, если в сёлах. В окружении поплоше было, там и картошку варили им, и жёлуди давали.       — Плохо, — Разумовский ощупал брюхо одной из кобыл и поцокал языком. — У многих кишечник вздут. Жёлуди часто давали? Варили их хотя бы? Эта, кстати, жеребая.       Игорь поднял брови.       — Варили, когда самим их есть приходилось. А так нет.       Врач подошёл как раз к Агатке; лошадь тут же ткнулась мордой ему в руку, ища сахар.       — Вы меня простите, товарищ комэскадрона, но лошадь — существо гораздо более хрупкое, чем красноармеец. Человек, употребив желудей без предварительной термообработки, рискует получить отравление. Для животных же сырые жёлуди означают дикие мучения, а в больших количествах — гарантированный падёж. Я ещё понимаю, вы могли этого не знать, но ваши казаки? Они же с детства бок о бок с конём.       Разумовский глянул Игорю в лицо. В его глазах читалось такое неприкрытое осуждение, что Гром чуть не подавился дымом. Живо вспомнив Прокопенко, декана родного факультета военного обучения.       Университетские деньки давно остались на светлых страницах довоенной юности. А вот поди ж ты, — застыдил, сукин кот рыжий.       — А вы там, в тылах, все особисты, или вы один только, товарищ ветврач третьего ранга? Когда немец в круг берёт, самим пожрать некогда, да не то, что пожрать — спали прям в сёдлах! — Игорь раздосадованно махнул рукой.       Разумовский итак был как спирохета, но сумел побледнеть ещё сильнее. Опустил голову, медленно прощупал копыто Агатки, и так же медленно, печатая слова, произнёс:       — Вы сами только что сказали, что от самочувствия лошади зачастую зависит и жизнь всадника.       Он прищурился и ловким, молниеносным движением вытащил у Агаты из-под подковы занозу. Металлически блеснула у него в пальцах какая-то штука, вроде ланцета.       — Эту красавицу нужно отправить к ковалю.       И, сжав губы:       — В июне я служил при гарнизоне Бреста. Если, конечно, вам о чем-то говорит это название.***       Гром про себя сматернулся, отворачиваясь.