По одной

      

Нас опять Одесса встретит как хозяев, Звезды Черноморья будут нам сиять. Славную Каховку, город Николаев, Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать. Об огнях-пожарищах, О друзьях-товарищах Где-нибудь, когда-нибудь мы будем говорить. Вспомню я пехоту, И родную роту, И тебя — за то, что ты дал мне закурить.

      «Товарищи, Ростов-на-Дону пал под натиском немецко-фашистских оккупантов».       Ростов. Взят. Его Ростов под пяткой поганого фрица.       Тяжёлый, штормовой голос Левитана из старого приёмника пригвоздил Игоря к стулу и отпечатал фразу под черепной коробкой.       — Ну шо ты, соколик, поешь ищщо, — с любовью заглядывая ему в глаза, ворковала Ильинишна. Или Егоровна? Он забыл. Но заставил себя посмотреть на радушную хозяйку с благодарностью.       — Спасибо, мать. Не могу. Не лезет что-то больше кусок.       Воздух в горенке показался вдруг спёртым. Гром поднялся, неловко зацепив локтем ложку. Она упала под стол.       — Ростовский, да? — с сочувствием спросила старушка, и Игорь чуть не взвыл от этого тона. Кивнул. И вымелся во двор, в холод. Как был, в расстёгнутой гимнастёрке.       Вспомнил сочувственные мины, которыми проводили его уход Дубин и Разумовский. Разумовский, вообще-то, был рыжая сука. Гром с той первой встречи его любил как собака кошку, а тут ещё это сообщение, которому тот стал свидетелем…       «Тиллигент наш фершал, — вспомнилось, как уважительно цыкал Епифанцев, по-донскому размягчая «г» во рту. — Как надо за лошадок знает, тарищ командир, вот те мои яйца!»       «Нахрен они мне сдались», — буркнул тогда Игорь.       Но сам понял, что, скорее, одобряет Разумовского, чем нет. Своё дело тот и впрямь знал на «отлично». За несколько недель новый коновал исхитрился не только отучить бойцов кормить лошадей чем попало — он ещё и наладил поставки справного фуража. Ругался за это со штабистами, даже с замполитом как-то закусился. Кони, пускай и всё такие же худые, теперь реже хромали. Опасно раненые животные быстро отправлялись в тыл и заменялись на новых.       Как-то так вышло, что хозяйка расквартировала у себя их троих — самого Грома, Дубина и Разумовского. Игорь как раз сегодня собирался предпринять что-то вроде попытки бухануть вместе, ну, помириться, вроде. А тут вот вишь, сволочь, сразу полезло в голову, как Юльку фашист на земле раскладывает…       Снова сдавило дыхалку. Гром услышал шаги сзади и даже хотел было рявкнуть Диме, чтоб тот хоть раз оставил его в покое. Но вышел Разумовский. «Тиллигент», мать его так.       — Пролетарский детдом знаете? — как-то печально спросил ветеринар, и Игорь косанул на него глазами в темноте. — Я, когда оттуда вышел, устроился в зоопарк. Тогда зоотехники, в основном, колхозам нужны были. Но в колхоз я не хотел. После биофака сразу в зоопарк попросился, ещё на практике. Животные всегда были моей слабостью. Может, помните, тогда ещё все говорили, что троллейбус пустят, как раз перед войной. Но так и не пустили, и я ездил от Энгельса* на велосипеде.       После детдома мне стало казаться, что это и есть жизнь во всей полноте её. Квартира у меня была хоть и внаём, зато на Энгельса-Горького. Квартировал у гражданки Лейтман. Душевней женщины не встречал, знаете ли.       Тут Гром различил на его лице тень улыбки.       Помолчали.       — Курите? — спросил Игорь, больше для проформы. Внутренне он отчего-то готовился к отповеди, к чему-то вроде «не-курю-и-вам-не-советую». Ведь Разумовский хоть был и вет, а всё ж таки, врач, да и дымящим его никогда не примечали…       — Если угостите, — кивнул Сергей, и Гром целую секунду вспоминал, где у него, вообще, курево-то хранится. Не ожидал.       Какие там офицерские — даже с махоркой в последнее время дела обстояли не ахти какие. Но у Игоря хранился портсигар с двумя штуками «Казбека». Предлагать мятые газетные самокрутки вдруг показалось совестно.       Ноябрьский воздух вполз под форму змеёй ветра. Слабого, но очень холодного. Гром застегнул ворот и распалил «катюшу». Сергей прикурил, вполне профессионально пыхая носом. Некоторое время двое командиров просто курили, не глядя друг на друга. Вкус «Казбека», после фронтовой махорки, показался Игорю неплохим.       Разгоняя ночь звуком, сонно бухтел где-то в глубине двора петух. Погода стояла ясная, слишком даже для ноября, и в далёком небе перемигивались холодные звёзды.       — Лейтман… — неожиданно повторил Разумовский, словно и не прерывался. — Знаете, когда я вижу эти листовки, ИХ листовки… Меня такая злоба забирает, что самому от себя жутко становится. Мы их, грязь эту фашистскую, в основном, фрицами или гансами зовём. Я редко слышал, чтобы наши матерились даже, имею в виду, конкретно на них. Редко когда доводилось слышать со стороны русских что-то более уничижительное. А они называют евреев жидами. Даже в нашем родном языке такой омерзительный эпитет найти смогли.       — Так то ж наши пропагандоны работают, — пожал плечами Гром. Разговор получался не бог весть что, а таки отвлёк его немного. — У немцев полно ублюдков, кто с нашей стороны стикнул, вот они и сочиняют, кто во что горазд. Ну а евреи… Я сам еврей, если так. И ничего, живу как-то, а жид, ну, не самое поганое. В Одессе их — почти все вообще, кто там есть. И смеются над этим даже.       — Подождите, — Сергей поднял палец, — как это вы сказали? Пропагандоны? Вот уж воистину, такого словечка я ещё не слышал! Богат наш великий и могучий!       Он покачал головой и рассмеялся. Игорь, сам с себя удивляясь, тоже фыркнул.       — Ничего, — разом посерьёзнев, Разумовский вдруг положил руку майору на плечо. И глаза у него стали решительными, будто стальными. — Это только пока — осень. А потом наступит весна. Пионеры пойдут кормить птиц в сквер Фрунзе. Мы отобьём его. Вернём себе наш Ростов.       Вдалеке чечекнул пулемёт, и Гром только и успел, что благодарно кивнуть в ответ. А потом бросился в дом, за шинелью.

***

      Спереди от него Щучкин вместе с конём проваливаются под лёд; Щучкин прыгает, пытается уцепиться за край — полынья обламывается, растёт.       Гром осаживает Агатку до пены на губах — так далеко, как только может. Немцы не прекращают артобстрела с берега. Осколок попадает Щучкину в шею, и тот — коренной казак, — смешивает кровь с водой родного Батьки-Дона, так и не сумев вытащить тело на поверхность. Может быть, родимая река предала его. А может, забрала к себе, подальше от войны.       — СТОООООЙ!!! — орёт Гром во всю мощь лёгких, на какую только способен. Сигнальная труба то ли потерялась, то ли провалилась в седельник — чтоб она только провалилась!       Но ближним его голоса хватает, а за ними встают в дыбки и остальные. Фриц попадает больше по реке, и снаряды булькаются в воду, проделывая во льду чёрные бреши. Но кого-то, конечно, успевает скосить. Парни падают, страшно крича — лошади молча.       «Вы — кавалеристы. Вы — ростовчане и донцы. Так отбейте у фашиста свои Ворота-на-Кавказ!»       Такой приказ дает младшему командованию начштаба. Страшный приказ, потому что конников всегда бросают на передовую в авангарде.       «Думай. Думай!» — заставляет себя Игорь. Лёд слишком тонкий, осенний, скользкий. Как же, ссука…       — Бурки! Шинели! Бросай, братушки! — осеняет Грома, и он, понимая, что всё равно услышат не все, первым соскакивает со спины Агаты. Швыряет под копыта рыжего Суслика шинель, потом срывает с седла плащ-палатку. Они должны вымостить своим лошадям путь через Дон.       Дубин соображает тут же, почти что вылетает из седла и тоже растелешается.       Фашист далеко, ему пока темно для прицельного огня. В воздухе над головами «Яки» схватываются с «Мессерами» — у лётчиков война своя и тоже самоубийственная — им нужно, насколько это возможно, отвлечь немецкие расчёты от земли. От реки.       Своей огневой поддержки мало, артиллеристов разбросали, растянули по передовой, так что рассчитывать на них особо не приходится. Лёд — предатель сейчас, но если дивизион пойдёт вот так вот, медленно, есть шанс, что кто-то из них даже выживет.       «Вы, товарищ майор, уж пожалуйста, постарайтесь не погибнуть. А то, кроме вас, не с кем даже в шахматы поиграть.»       Игорь мельком думает что-то насчёт «рыжего умника», — но потом мысли сжимаются до одной мины, ухающей в полынью метром левее от Агатки.       Гром крепко матерится. Машинально треплет конскую шею. Воздух холоден, из ноздрей кобылы вырываются клубы пара. Игорь показывает на полынью, орёт своим, и люди спешат, спешат, чтобы, если мина взорвётся под водой, оказаться подальше.       На холме над городом небо начинает сереть светлее. Если повезёт — ЕСЛИ повезёт, — с рассветом эскадрон окажется на подступах к Александровке. А пока нужно продержаться и не умереть.       …Переход через Дон растягивается в бесконечность. А в детстве казалось — чего там той воды, переплывали реку на спор. На их участке стягиваются, усиливаются артиллеристы; и становится легче. Конница выбирается на твёрдый берег. А немчура — те кавалерию в ближнем бою боятся, сукины дети. Казаков-джигитов, конечно, особенно сильно. Вражеские расчёты совсем рядом, и тут уже всё понятно. Тут уже можно разгуляться.       За ближней баррикадой Игорь замечает фрица; тот по-немецки аккуратно целит в Епифанцева. Гром выдёргивает наган. Он хоть и не немец, а получается даже красиво: мозги фашиста расплёскиваются позади него в стороны, потому что пуля вошла ровнёхонько между глаз.       Епифанцев это всё видит, взлетает в седло и раскручивает шашку. Хохочет безумно — весь перемазанный копотью и землёй. Натуральный Кащей из сказки.       Игорь ухмыляется. Эскадрон прорывается в Ростов, и им даже почти не страшно. В такие моменты бойцу часто начинает казаться, что он бессмертен. Неуязвим.       В ближнем бою лошади помогают тоже. Агата вся в мыле, она хрипит, но вышибает мощным ударом задних какого-то незадачливого фрица. Верная девочка; она хорошо знает, как давить, бить и кусать. Ещё с их милицейских будней.       Над головами схлопывается небо — это подрывается в вышине «мессер». Вокруг, в ушах, в голове — дикая какофония из рева, криков, свиста, пальбы и воя. Пылающие куски фюзеляжа достигают земли и разбрасывают вокруг себя шипящий огонь. Один из домов загорается. Гром надеется, что внутри никого нет.       Они загоняют фашистов всё глубже на улицы. Немец отступает организованно, но медленно, цепляется за каждый участок и двор, а конница, на плечах которой катится артиллерия и пехота — гибнет, гибнет, гибнет…       Наган давно пуст, перезаряжать его некогда. Лимонки тоже уже растрачены. Остаётся только удача. Вокруг Игоря то слева, то справа, падают, падают люди, немецкие пули взрывают под копытами фонтанчики земли. У Грома, как у майора, сабля, а не шашка — и он рубит, рубит, пока может, пока они с Агатой не упали, пока есть ещё шанс повидать родную улицу, дом…       Кобыле попадают в плечо, и она спотыкается, падает, визжа от боли и страха. Игорь какое-то время летит, а потом все звуки разом отсекает от восприятия грохот взрыва. Он как-то удивлённо ощупывает грудь; она мокрая. И это странное ощущение — уши будто до отказа набиты грязью, а кровь сразу же стынет на морозном ноябрьском воздухе. И даже не больно совсем.       Он вспоминает об Агатке, о Юльке, о Дубине и бойцах. А ещё — что под ладонями всё же родная, ростовская земля. Двигаться уже сложновато, но он всё же сгребает немного в горсть и прикладывает к губам. Окидывает мутным взглядом Александровскую улочку, чтоб покрепче запомнить. Что ж, думает он, видать, не судьба, товарищ Разумовский.

***

      Зрение сфокусировалось не сразу. Первое, что различил Игорь — жёлтый свет лампы на потолке. Потом — облупившуюся краску на стенах. Потом — Разумовского.       Укрывшись шинелью, тот спал на соседней койке. Некоторое время Гром бездумно шарил глазами по его лицу, абсолютно уверенный, что они оба мертвы.       Это жизнь после смерти? Игоря одолело ленивое любопытство, и он принялся гадать, отчего Сергей так хреново выглядит. Мешки у того под глазами казались почти чёрными. Разве в посмертии не должен он снова стать здоровым и сильным?.. Впрочем, в теологии Гром не сильно соображал.       Потом пришла боль, а с ней запоздалое понимание, что они — в лазарете, и всё вокруг провонялось карболкой. Каждый вдох теперь приносил мучения. Так себе жизнь после смерти получалась.       Игорь закашлялся, и это взорвало ему внутренности, превратило всю грудную клетку в один сплошной сгусток агонии.       Он понял, что Разумовский проснулся только тогда, когда снова удалось вдохнуть воздуха. У рыжего наготове уже был стакан с водой.       Гром пил медленно и осторожно. Но так много, что остановился только тогда, когда забулькало в кишках.       Сергей, поддерживавший его за плечо, помог лечь обратно.       — Где…       — Лежи спокойно. Говори поменьше. Я расскажу, — оборвал Разумовский, двигая к постели Игоря стул. То, что он перешёл на «ты», показалось естественным. — Ростов отбит двое суток назад, — начал Сергей, то и дело потирая переносицу. — Мы находимся в госпитале ЦГБ. В дивизии убито сто восемьдесят семь человек, из них восемнадцать от нашего эскадрона. Тебя порядочно оглушило, осколок царапнул грудь, но, к счастью, застрял в партбилете. Так что придётся менять. Сломаны рёбра и бедро, ты сильно ударился, когда вылетел из седла.       Тут Сергей запнулся.       — Мест на всех не хватает. Тебе повезло, командирская палата. Многие лежат в коридорах, в буфете. Тут спокойнее, стонов этих не слышно. Я пришёл тебя проведать, а тут, на этой койке, мужчина, что лежал с тобой, скончался. А я, представь, сначала даже обрадовался. Прилягу хоть, пока нового не принесли, подумал…       — Дырку в губе… прогрызёшь… — прохрипел Игорь, с трудом выталкивая из горла слова. — Ааа… Агата?.. Что с моей лошадью?..       Разумовский встал, прошёлся туда-сюда по тесному лазу между койками. Снова опустился на пустую постель. Уставился на свои колени, остро торчащие по сторонам. Ну чисто цапля. Он так долго молчал, что Гром отвернулся от него. Вперил взгляд в потолок. Где-то под сердцем начала разливаться холодная пустота.       — Я её долго искал, Игорь. И я нашёл. Она сильно хромает, есть большая вероятность, что в строю ей уже никогда не ходить.       — Нашёл, — повторил Гром и зажмурился так крепко, что под веками заплясали цветные сполохи.       — Да, её фашист один забрать хотел, — было видно, что воспоминания даются Сергею нелегко. — Понял, видимо, какая великолепная это лошадь, и тащил её за собой по Аксайской**, хоть она и была ранена. Я его застрелил. Прошил из ППШ, как крысу чумную… — он шумно, рвано выдохнул, впился рукой в макушку. — Но есть ещё кое-что, Игорь, что я должен тебе сказать.       Гром не стал спрашивать вслух. И прерывать не стал, хотя Разумовского ему хотелось обнять, такое сильное было облегчение. Но следующие слова Сергея заставили скривить губы, чтобы они не дёрнулись.       — Капитан Дубин погиб, — Разумовский нагнулся, неловко похлопал Игоря по предплечью. — Мужайся, товарищ майор.