По одной

А когда не станет немцев и в помине И к своим любимым мы придем опять, Вспомним, как на Запад шли по Украине, Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать. Об огнях-пожарищах, О друзьях-товарищах Где-нибудь, когда-нибудь мы будем говорить. Вспомню я пехоту, И родную роту, И тебя — за то, что ты дал мне закурить.

      До Кировского он добирался слишком, слишком долго — совсем отвык без лошади, а тут ещё эти дурацкие травмы. Родной город встретил разрухой, щемящей сердце. Центр исполосовали баррикады, и Гром подумал, что в уличных боях такие, скорее, мешаются, чем от них толку. Прямо на Энгельса-Таганрогском* старое здание, где был раньше «Чай-Кофе», стояло со снесённым фасадом. Изнутри торчали обломки кроватей и абажуров, оголённые комнаты сверкали остатками обоев. Люди равнодушно проходили мимо, спешили по делам. Особенно странно Игорю было видеть, что работает парикмахерская: там, за стеклянными окнами, брились и стриглись, разговаривали. Будто пытаясь так отгородиться от войны, скрыться под ширмой повседневности.       Гром через боль брёл к Юлькиному дому. По пути попадались трупы — вот фашист в тонкой своей, бесполезной форме, рядом казак, незнакомый, сжавший в смерти шашку так крепко, что захочешь — не выдернешь. Тут же, на тротуаре, лежала его лошадь. Народ, плетущийся к молоковозке, чуть ли не переступал через казака, но лошадь почему-то обходил по широкому кругу.       Когда Игорь проходил Семашко, к нему, дёргая за рукав, привязался тощий белобрысый малец.       — Дядьк, а дядьк, ты ж командир? — спрашивал он. На грязном лице одни глазищи торчали. У Грома под рёбрами всё сжималось и вопило от этого лица — сильней, чем от мёртвых на мостовой. Снизу-вверх на майора глядел Димка. Димка лет шести от роду.       — Ну командир, — отвечал Игорь, нащупывая в кармане галеты.       — А большой ты командир? Мой вот батя — помощник ротного! — малыш цеплялся за шинель, упрямо семеня рядом. — Дядьк, а сколько людей в роте?       — В роте зубы. У тебя, сынок, как фамилия? А хотя, не говори, — Гром наконец выудил галеты и протянул мальчонке, попытавшись улыбнуться. — Мне торопиться надо, ты уж извиняй. А батька твой когда вернётся, поболя моего расскажет. Держи, поешь вот, и мамке отнеси. Не бог весть что, но…       Огромные глаза заблестели при виде еды. Игорь неловко потрепал мальчугана по макушке и двинулся дальше. Горло сдавило так, что трудно было вдохнуть.       На Ткачёвском** валялась статуя Кирова, свёрнутая с постамента. Киров не сломался, даже не покорёжился, и теперь молча пробивал пальцем серое декабрьское небо, а в глазах его собирался снег. Когда Гром наконец добрался до места, он чувствовал себя старше на целую жизнь.       Комнаты Пчёлкиных выглядели так же пусто, как и весь город. Ни Юлькиных цветов на окнах, ни того польского резного серванта, что Олег Николаевич выменял перед Гражданской, ни альбомов с марками, которые Юлька так долго и бережно собирала. На оконных стёклах — крест-накрест бумажные ленты, неизменные атрибуты бомбёжек. В том месте над столом, где раньше висели затейливые лакированные ходики, теперь светлело пустое пятно. Всё отдали. Всё война сожрала.       — Игорёша, миленький! — никак не успокаивалась Антонина Владимировна. Её то и дело встряхивало, она то прятала голову у него на груди, то неверяще поднимала глаза, будто увидев призрак. — А у меня и угостить даже нечем, родненький ты мой, вот, бурак только голый!       Она гладила его плечо, щёки, мокро рассыпала поцелуи по лицу. Гром же пытался не обращать внимания на предательскую дрожь в мышцах.       — Да я всё равно на минутку, тёть Тонь, — стоять было невыносимо. Садиться ещё хуже. К тому же, врачи его не отпускали, сам ушёл, и времени действительно было в обрез.       А ещё не хотелось дольше, чем необходимо, видеть таким Юлькин дом.       — Я это, Юлю хотел увидеть. Она где?       Антонина Владимировна заметалась туда-сюда от прихожей к кухне, и Грому стало совсем не по себе от этого. Юлькина мать всегда была образцом хладнокровия. Наконец она остановилась, замерла, только пальцы её мелко общипывали куцую тряпку, что лежала теперь вместо скатерти.       — Да знаешь, Игорёш… Юлечка наша в партотряд вступила. Полтора месяца ни полсловечка от неё… Наверное, — женщина слабо, как-то нервически улыбнулась, — наверное им, партизанам, писем писать не положено. Или отправлять неоткуда, как думаешь? Ведь может же быть такое, да?       Гром кивнул, но она вряд ли это заметила.       — Я тогда пойду, наверное, — Игорь чуть не стукнулся затылком о низкую притолоку, потому что всё, что он мог — это попятиться, оказаться подальше от безнадёжной материнской тревоги и от собственной глухой тоски.       Наверное, это было даже хорошо, что его, Грома, родители, не успели дожить до войны. Он не хотел бы знать, что его матушка вот так же мучается от неизвестности.       А Юля… Стоило бы сразу догадаться, что в стороне от боя она не останется. В конце концов, иначе она бы никогда ему не приглянулась.       Легче, правда, от этих мыслей не становилось. Игорь спустился вниз, опёрся о подъездную дверь. Его трясло — от груди по телу разливалось тошнотное ощущение бесполезного мяса, в которое мышцы превращались гораздо быстрее, чем Грому хотелось бы.       Лепилы из госпиталя наперебой кричали, что ему даже на воздух выходить пока рано, но он обязан был повидать Юльку.       — Повидал? — мрачно спросил себя Игорь.       Жаль, конечно, что трамвай заново не пустили. Лучше б трамвай восстановили, чем парикмахерскую.       — Тарищ командир? — услыхал он знакомый басок и поморщился. По Кировскому спускался Епифанцев. — Вот слава богу, нашёл тебя, заманался уже туда-сюда бегать! А тута ещё горочка такая — ну прям обалденная, я тебе скажу!       — Зачем искал? Из госпиталя послали? — устало поинтересовался Гром, больше всего на свете мечтая не свалиться с позором Епифанцеву под ноги.       Казак нахмурился, внимательно оглядывая Игоря от сапог до макушки.       — Да фершал попрошал. Пришёл к тебе, а тебя немаэ, так он сразу смекнул, что ты сбёг. Ну и в располагу к нам сразу, так мол и так, комэскадрона неокрепши ещё. Сам он на конский лазарет побёг, а я припомнил, как ты за голубу свою рассказывал. Ну и сюда сразу.       Тут Епифанцев поплотнее запахнул бурку — с Набережной ощутимо дунуло. Гром же мельком порадовался, что разминулся с Разумовским, когда заходил к Агате.       — Видок у тебя, командир, конечно… — совсем не по-уставному продолжил казак, — будто ты ежа, знаешь, проглотил да высрал. Тебе подмогнуть, может?       — Справлюсь, — процедил Гром. Он от души уповал, что действительно одолеет крутой Кировский сам. У него почти получилось, но на Энгельса всё равно пришлось взять передышку.       — А чего это ты, Коля, на Разумовские поручения вдруг подписался? — как бы невзначай спросил Игорь, стараясь дышать не слишком громко и сипло.       Епифанцев на лицо напоминал моржа, и сейчас, словно не до конца понимая, собрал кожу на лбу в несколько мясистых складок.       — Дак потому, что у нас у всех за тебя душа не на месте. Ты вон пока в лазарете отдыхал, фершал, считай, дневал и ночевал с тобой. Ты ж знаешь, хто там в больничке у них за главного? Шушера одна, все лепилы, хто хоть чуть шарили — те по фронту разъехались. Вот и вышло, что наш, хоть и теринар, а сам тебя латал. Ну пушто те — ни тык ни мык, остальные. От дохторов названье только. А свои все военврачи по разным госпиталям рассосались, мало их, вот он и подмогал, как мог.       — Разумовский меня восстанавливал? — моргая, переспросил Гром.       — Не одного тебя, со всем эскадроном возился. Димку вытащить тоже пробовал, он, и ещё один дохтор. Но там в живот, не вышло у них. С егойной, Димкиной, смерти, часто тебя проведывал. Лошадок наших тоже шаманил там долгонько.       Игорь окинул улицу длинным, странным взглядом. На углу одного из домов сидел, привалившись спиной к стене, солдат-сапёр с изъеденным собаками лицом.       — Ладно, пошли, что ли.

***

      Вернувшись в лазарет, Игорь проспал больше суток. А проснувшись, решил, что сам спустится в буфет; лежать он не привык.       Еда, как и везде, была не ахти какая, но фронт ненадолго явился в Ростов, а Красную Армию всё же старались кормить хоть чем-то.       В буфете Гром сразу же выцепил из общей массы рыжую масть Сергея. И сел рядом. Странно это было — думать, что со своим спасителем.       — Добрый вечер, — как всегда вежливо, поздоровался Разумовский.       — Ну и нахрена было целый поисковой отряд отправлять? — с усмешкой спросил Игорь, не разводя церемоний.       Маленькая медсестричка поставила перед ними тарелки с ужином. Сергей улыбнулся ей и благодарно кивнул. Повертел в пальцах вилку.       — Ты же сам знаешь, что не совсем здоров. К тому же, ты пошёл один, а там в городе люди то и дело натыкаются на растяжки, подрываются прямо на улицах.       — Спасибо, конечно, — Гром наклонился к нему поближе, так, что учуял запах мыла от волос. — Но, во-первых, мне няньки не нужны. А во-вторых — нахрена я вообще тебе сдался? С чего такая забота? Ну, понимаю, в шахматы там перекинулись пару раз, все дела. А так?       Разумовский не смог выдержать прямой взгляд, опустил глаза. Но тут же поднял их снова.       — Няньки тебе не нужны. А как насчёт друзей?       Игорь, не ожидав, удивлённо фыркнул. Тоже взял вилку.       — Как показывает практика, друзья имеют неприятное свойство умирать. Лучше уж совсем без них, так оно и болит потом меньше.       Словно в противовес этим тяжёлым словам, кто-то из раненых, как и всегда по вечерам, вытащил гармонь. Тут же возникло оживление.       — Прости меня, — Сергей вдруг разом как-то осунулся, постарел лет на десять. — Я сделал всё, что мог, чтобы его спасти.       — Раздвинули столы, товарищи! — весело скомандовал кто-то. Они оба, не сговариваясь, подвинулись — начинались танцы, небольшая отрада посреди чёрных будней. Игорь нахмурился. Дошло до него не сразу.       — Да я не в том смысле сказал. Я вообще сегодня только узнал, что ты помочь хотел ему.       На душе сделалось от самого себя гадко. Гром почесал лоб, не зная, что ещё можно тут предпринять. Проглотил немного толчёнки, чтоб только не сидеть вот так, просто.       — А меня завтра на Центр перебрасывают, — как-то невпопад улыбнувшись, проговорил Разумовский вдруг. — Я подумал, вдруг не доведётся ни с кем из вас больше свидеться. Даже водки достал.       Мимо провальсировала вполне весёлая парочка — солдатик и санитарка. А Игорю стало совсем погано.       — Слушай, я тебя задеть не хотел, — тщательно подбирая слова, начал он. — И вообще не думал, что ты Димку там не спас, или ещё чего такое. За то, что он погиб, не ты, а фрицы поганые в ответе. С них и буду спрашивать.       Гармонист завёл «Вставай, страна огромная». А Сергей немного расслабил плечи. И выудил из-под стола бутылку.       — Так что? — спросил он. Вместо ответа Гром подозвал девушку.       — Кружки две нам можно, хорошая?       И, уже громче, перекрывая гвалт, топот танцев и хохотки:       – «Давай закурим» сыграй, музыкант!       Разумовский поставил водку на стол. Игорь повернулся к нему.       — За Димку с тобой первую выпьем, если не против. Пусть ему, ро́дному, там, где он есть, лучше будет.

***

      В буфете уже так накурили, что они вывалились во двор — подышать. Оба порядочно набрались — Игорь даже решил, что пора опереться на стену. Водка притупила, выгнала из груди боль, а о том, что завтра за это придётся расплачиваться вдвойне, Гром старался не думать. Разумовский раскраснелся и широко, хмельно улыбался.       — Нуу, вот… Ну я, в общем, курсом старше Димы был… Ходил он всё, бродил за мной следом чёта… Ходил-ходил, и… — Грому показалось, что свист вышел просто отличный. — А потом Юлёк там, шуры-муры… В общем, на фронте уже и свиделись.       Сергей, махнув рукой на неудачные попытки стоять ровно, просто сел на ступеньки крыльца. Игорь некоторое время оглядывал новую дислокацию, нашёл её сносной, и плюхнулся рядом. Алкоголь помогал не обращать внимания на холод.       — А у меня ещё с детдома, — Разумовского начала одолевать икота, и он замолк, надулся, чтобы с ней справиться. — Ещё с детдома друг был один… Всё с ним вместе делали. Вот правда, всё. И наказывали нас если, тоо…       Палец Сергея выписал в воздухе сложную фигуру.       — Вот чёрт. Забыл… А, Олег! Ну вот, а потом он поступил в разведку, в училище… Пропал, больше не писал даже. Вот оно как бывает, — Разумовского слегка покачивало вперёд-назад. — Вот, как бывает…       Гром долго-долго смотрел на его профиль. Профиль слегка двоился.       — Ты там про друзей говорил, — подумав, выдал он и протянул руку. — Может, и стоит попробовать… Или как там правильно говорят? Да, и не думай ничего, Серёг. Всё на меня разом просто… Там у меня ещё Юля… к партизанам ушла…       — Я не в обиде, и рад это слышать, — Разумовский попытался ответить на рукопожатие, но не сразу поймал предложенную ладонь. — То есть, не насчёт Юли я… Ну, ты понял.       И он улыбнулся так широко, что Игорю показалось, щёки вот-вот лопнут.       Гром сгрёб его за плечо и встряхнул.       — Так ты, значит, уезжаешь? Ну ты это… не подыхай там, ладно?       — Я постараюсь, — серьёзно отвечал Сергей. — Ну что… как там было? Давай закурим, товарищ, по одной?       — У меня махорка, — Игорь развёл руками.       — Да всё равно.