Светало

      — Не по понятиям это, Настюх.              Рома невольно усмехается, кидая недокуренную сигарету в хрустящий снег, и она тут же тухнет. Он оглядывает её с ног до головы, снова цепляясь взглядом за большой белый бант и высокий хвост из которого торчит уже пару прядей, что выбились из общей причёски — последним уроком точно была физкультура, которую Сидорова обожала до безумия.              Пятифан задумывается, почему Настя вечно ходит с этим белым праздничным бантом? Но не спрашивает — прекрасно знает, что его подруга скажет, что ей просто нравится. Выглядит чертовски красиво и абсолютно плевать, что думают другие по этому поводу. Не будет ни с кем обсуждать своё решение.              — Подумаешь, немного подерёмся с тобой, что такого?              Хлопает своими ресницами невинно, словно не понимает всей серьёзности ситуации, а Рома понимает, что у Насти просто руки чешутся — хочется выплеснуть все эмоции, что накопились в столь невинном, на первый взгляд, создании за те пару дней, что они не виделись.              — Даже если ты меня будешь уговаривать, я всё равно не буду с тобой сейчас драться, — Рома вздыхает, берёт её рюкзак. — И не проси никого. Узнаю, будет хуже этим мудакам, а не тебе.       — Ну и злой же ты, Пятифан.              Показывает язык, уходя слегка вперёд — опять делает вид, что обиделась. Ну что у него за взбалмошная подруга? Постоянно не сидится на месте, хочется какого-то адреналина. Она не была такой до тошноты правильной, как Полина, или же той ещё сучкой, как Катя. Настя немного двинутая, но прикольная девчонка, боевая. Постоянно вливалась в любую компанию без проблем — особенно, если эта компания состояла из пацанов. Почему-то ей всегда было дружить легче с мальчиками. С девочками она не вела себя так активно, не сияла так ярко. Или что-то в этом роде.              Рома даже объяснить порой не может поведение Насти, слишком непредсказуемой была для всех знакомых и родителей.              Если бы у Сидоровой был адекватный отец и младший брат, который всячески подставлял сестру — Настя была бы самой счастливой и нормальной из всей деревни. Мать никогда в глаза не видела. Психические сдвиги у неё происходят из-за ужасного отношения с семьёй — всяческие панические атаки и истерики, которые наблюдал Рома иногда. Со старшим братом, Сашей, он прекрасно знаком — перебрался в город и хотел забрать Настю.              Но она не поехала.              Он столько раз называл её дурой из-за этого глупого решения, что не видел, как причинял этим ещё большую боль, неосознанно ковырял старую, ещё сочившуюся, рану. Саша иногда приезжал к ним, не уговаривал Настю поехать вместе с ним, лишь понимающе с лёгкой тоской, улыбался. И как-то раз сказал Роме, мол, подумай, почему она не уехала.              Но Рома так и не мог прийти к какому-то внятному ответу.              — Не хочешь встретить рассвет?              Бровь Ромы дёргается, и он невольно останавливается, вглядываясь в спину подруги. Словно говорила это через себя — прекрасно знает, что если папаша заметит, то ей знатно влетит, может, чуть меньше, ведь Саша собирается уезжать только через пару дней.               — Я знал, что ты двинутая, но не настолько же.              Смех у Насти надрывный, звонкий, но такой ненастоящий, что у Ромки дух перехватывает, горло словно сжимают в тисках. С Сидоровой точно было что-то не так. Словно глубоко внутри себя держит что-то такое склизкое, тёмное и страшное, что не может рассказать сейчас. Рассвет. Она хочет рассказать ему, откажись он — упустит эту дикую возможность пооткровенничать с ней.              — Ладно, хорошо.              Он кивает, даже как-то для себя, нежели для Насти. Ему показалось, или её плечи опустились в неком облегчении? С каждым словом и секундой становится всё интереснее. Мысли постепенно уносят дальше, а пожар волнения разгорается внутри сильнее.              — Во сколько встречаемся?       — Около трёх ночи, — она, смотря с благодарностью, забирает свой ранец. — Три раза, окно.       — Я прекрасно всё помню, — усмешка снова растягивается на его губах, и Рома треплет её по голове.       — Рома! — парень смеётся сначала тихо, а потом, когда слышит тихий мат в свою сторону, заливается смехом громче. — Ебанутый.              

***

             Настя выглядит сонно, излюбленного банта нет, волосы распущены, а сама девушка запахнута в более тёплую одежду в валенках, перчатках, шарфе и в шапке. Рома усмехается. Сидорова постоянно была мерзлячкой, поэтому не удивительно, что она вышла в таком виде.              — И как справилась?       — Сашка помог, — она улыбается, пряча нос в шарфе. — Как только сказала, что с тобой пойду — сразу отпустил. Похоже, ты понравился моему брату.       — Я это уже давно понял, Настя, — он едва улыбается. — Пойдём.              Рука у Ромы мозолистая, но такая чертовски горячая, что Сидорова едва краснеет, но мороз смело скрывает этот румянец. Пятифану немного неловко, но он продолжает вести Настю в только ему известном направлении.              

***

             Настя садится на снег, слыша его хруст и смотря, как он красиво переливается. За то время, что они шли сюда, никто и словом не обмолвился, оба были погружены в свои мысли. Рома стоял немного позади, но через пару секунд садится рядом с ней на снег.              — Заболеешь же.              Парень усмехается, подкуривая сигарету. Он был в своём извечном спортивном костюме, с шапкой на голове и в кожанке. Возможно и заболеет после такой вылазки на улицу в столь позднее время, но плевать он хотел.              — Я не увижу Павловну, — он выдыхает дым, смотря на Настю. — И ты будешь ходить ко мне.       — Кто сказал, что я буду снова лечить тебя? — возмущается Сидорова, всё же смотря на Ромку. — Сам будешь и предметы догонять. Больно мне надо — за больным следить.       — Но мы оба знаем, что так и будет.              Настя сейчас так близко к его лицу. Сигарета, чёртов рассвет, что совсем скоро коснётся их лиц и снег — всё это становится таким незначимым. Она уже хочет отстраниться, но недокуренная никотиновая палочка летит куда-то в сторону, пачкая спортивки пеплом.              Всё произошло слишком внезапно.              Губы у Насти тёплые, отдают чем-то сладким, но такие чертовские мягкие, искусанные, что Рома теряется. Сидорова сначала хочет его оттолкнуть, но притягивает ближе, едва углубляя поцелуй, но это выходит слишком неумело. Никто из них целоваться не умел. Пятифан отстраняется, вглядываясь в её поблёскивающие глаза и красные, буквально алые щёки. Он и сам чувствует, как щёки предательски окрашиваются в яркий румянец.              Первый поцелуй.              — Рассвет.              Настя перевела взгляд на солнце, а после на свою руку, что сейчас была без варежки. Пальцы подрагивают, тянутся к руке Ромки и трепетно, немного боясь, переплетает их, словно боясь. Но парень действует куда решительней, сгребая девушку в свои крепкие объятия, заваливаясь на белый снег.              Светало.              

***

             Они не виделись только одно воскресенье. Одно долбанутое, ебанутое, ненавистное воскресенье. Казалось, один день, чтобы всё обдумать каждому, ведь это нужно было им обоим — Роме уж точно.              Один день может изменить так много.              Фотография Насти и вся общая информация о ней: в чём одета, как выглядит и кому звонить — висела на том проклятом стенде, где висел Семён и Вова. Внутри всё перевернулось с ног на голову, и жестокая реальность припечатало его к твёрдой земле. Стоять стало трудно — взгляд цепляется за старшего брата Сидоровой, который беспокойно что-то спрашивал у одноклассников и других ребят.              — Рома! — молодой человек подбегает к парню, потрясывая его за плечи, а речь у него сбивчивая, быстрая и умоляющая, лишь бы Пятифанов что-то сказал хорошее. — Ты же был с ней, с утра. Она вечером ушла из дома, я думал, что к тебе. Что вы делали?              Одноклассники сжирают глазами. Они пытаются хоть что-то, да узнать такое, что их потрясёт, о чём можно пошептаться, обсудить. Рома старается держаться ровно, но Саша видит, в какой растерянности находится подросток.              — Ничего необычного. Мы погуляли, и я проводил её до дома, но это было утром, — он сглатывает, понимая, что так и не спросил ничего у Насти. — Но вечером я её никуда не звал, и мы не договаривались о встрече, — и потом, понизив голос, так, чтобы только Саша услышал Пятифанова. — Можете мне рассказывать, как успехи в поисках Насти?       — Да, конечно.              Рома всё же целый день будет выискивать белый бант в толпе школьников, хочет услышать громкий, заливистый смех Сидоровой — лишь бы она была в школе, рядом с ним, сидела, чёрт возьми, за одной партой. Но он понимает, что её нет. Он так и не сказал ей, что хотел бы попробовать с ней начать отношения, волновался, как бешеный. Но Настя пропала. В мыслях бьётся лишь одно:              «Хоть бы была жива».              Рома будет искать — один или с Бяшей и Антоном, без разницы. Будет искать, и обязательно всё ей расскажет, и оговориться, что заметил следы от порезов на её руках, но не знал, как начать разговор.       Хоть бы была жива.