Светало

      Настя злая и раздражённая — это парень видит даже из далека. Сжав руки в кулаки, шагает в его сторону; волосы выбились из привычной причёски, хотя Сидорова всегда за ней следила — просто не любила ходить растрёпанной. Бровь Ромки, в каком-то немом вопросе, подымается и сам он смотрит с нескрываемым интересом. Дышит тяжело, старается как-то успокоиться, лишь бы не наговорить лишнего Роме и потом лишний раз не извиняться. С горяча она может наговорить многое, но Пятифан всё прекрасно понимал, но из-за своего характера всё же отвечал Насте на повышенных тонах, грубо и как-то небрежно.              Интересно, кто так может разозлить Настю, кроме него?              — Что уже произошло?       — Паша, из седьмого «А», — пальцы у неё подрагивают, глаз едва дёргается. — Чёртов уебан! — от души крикнула девушка, крепко зажмурив глаза.       — И что учудил?              Роме действительно было важно знать это. Да и вообще любая деталь, что связана с Настей важна для него. Сидорову было сложно вывести из себя — он это прекрасно знал -, а когда она начинала громко материться в школе, не боясь быть застуканной директором или учителями, то значит, человек перешёл построенную Настей черту между ними или сделал что-то против её воли, что ей было противно.              Она, кстати, в принципе не была тактильной. Не любила, когда к ней прикасаются без её разрешения, и дёргалась, если кто-то задевал её случайно. Но небольшое исключение из её принципов был Рома. Только он один, и никто больше.              Пятифан прекрасно знал Пашу — отморозок, которого не волнуют другие и любил издеваться над слабыми, или теми, кто не соответствовал его стандартам, выстроенным в его больной голове. Было с Ивановым у него пару стычек — Рома выходил из них победителем, да и получал небольшой бонус от всего этого, Настя всё это время была рядом и помогала «зализывать» его раны. Она вечно причитала, бубнила, но аккуратно обрабатывала все царапины и ссадины.              — Мразь он последняя, — продолжает девушка. — Зажал меня на лестничной клетке, начал приставать. Я ему пару раз уже сказала, что он получит по яйцам, если ещё раз случится что-то подобное, — усмешка появляется на устах сама собой. — Ты же знаешь, я за свои слова отвечаю.       — Почему не рассказала?       — Я рассказывала стерве этой, заместителю, она просто пропустила это мимо ушей. Представляешь?! Сказала: «Нет доказательств, что ты от меня хочешь?!»              Настя переводит свои светлые глаза на друга, и невольно прикрывает рот. Ромкина ухмылка превратилась в самый настоящий оскал, брови сведены к переносице. Чёртов Иванов — всё из-за него. Рома был зол, чертовски зол.       — Почему, блять, не рассказала мне, Сидорова?              Настя сглатывает, отводит свой испуганный, виноватый взгляд оленёнка. Она думала, что раз это её проблемы, то и решать Сидорова должна сама. Рома много раз говорил, если она не справляется, то может смело обратиться к нему, в абсолютно любое время. Но держит в себе, вредит своему эмоциональному и ментальному здоровью. Нет, бывали случаи, когда Настя рассказывала всё Пятифану, и то, только когда сам Рома замечал, что не всё в порядке.              — Ты как обычно, да?              Рома усмехается нервно, старается сдержаться, но кулаки невольно сжимаются до белых костяшек. Знал же, что у этого придурка и мораль хоть какая-то отсутствует. Паша с лёгкостью сложил пазл — всё же, какой мразью он не был, соображал хорошо. Пятифана можно достать через Сидорову — такую обычную и взбалмошную девчонку.              Такую взбалмошную, обычную, дурную и слишком дорогую для Ромы Настю.              «Сукин сын, получит же он у меня».              Слишком много матов летало в его голове, и разные способы, как можно затолкать эту мразь обратно в канаву, откуда он точно не вернётся. Но натыкается взглядом на Настю. Посматривает на него время от времени виновато, с долей раскаяния и жмётся — злость, как рукой сняло. Он не злился на Сидорову, его раздражало, что она ничего ему не рассказывает, когда же Настя знает всё про него. Пятифан оглядывается, и пытается решиться на один глупый, необдуманный поступок — разум, как обычно, кричит, что этого не надо делать.              — Иди сюда.              Она оказывается в его крепких объятиях, гладит по волосам, давая Насте полностью выплакаться и что-то несвязно говорить в его толстовку. Он словно закрывает её от этого гнусного, жестокого мира, который точно был не для неё. До сих пор играла в спасателя, плюя на себя, но доверяет чуть ли ни каждому прохожему, и ещё эта чёртова привычка — утаивать всё до последнего.              Паша на следующий день пришёл с рассечённой бровью и губой, и таким сочным и огромным фингалом под глазом, что нельзя было скрыть даже теми дерьмовыми очками, что Иванов нацепил на переносицу. Костяшки у Ромы ещё побаливали, а нос немного саднило, но Пятифану плевать. Настя расплылась в широкой, чеширской улыбке и покрылась румянцем.              — Спасибо, — тихо шепчет Сидорова, сидя рядом с ним за одной партой. — Правда, спасибо.       — Не за что, глупая, я должен был это сделать.              Рома касается её руки пальцами, и не чувствуя хоть какого-то сопротивления, переплетает их пальцы. Он поглядывает на свою возлюбленную, которая сгорала от стеснения, но руку не опускала, наоборот, сжала сильнее. Уткнулась лицом в парту, лишь бы никто из одноклассников не заметили её покрасневшего лица. Пятифан только усмехается, поглаживая своим большим пальцем её ладонь.              Такая беззащитная, но сильная.