Другие

      ~ 1 ~

      Вообще-то, Антон Петров не помнил, когда вообще ходил без очков. Они появились, кажется, чуть ли не вместе с ним при рождении. Было, конечно, немного досадно, что ему, чтобы хорошо видеть, нужно использовать дополнительные предметы, но мальчик привык. В конце концов, носил он их с раннего детства, а мама всегда говорила, что они ему идут, что выглядит он в них очень хорошо. Маме не поверить было бы странно. Вот в школе порой дразнят за эти большие, круглые окуляры. Впервые, ещё в первом классе, услышав это, Тоша расстраивается, не особо понимая, чего смешного в том, что он плохо видит без них.       Глядя на загрустившего сына, Карина однажды предлагает перевестись в другую школу, может там будут относиться лучше. Но Антон был согласен с отцом - не поможет. А старший Петров, будучи местным, отлично знал, что во второй школе будет ещё хуже, чем здесь. Так уж исторически сложилось, что в первой были ребята умнее, даже добрее. Про таких учителя часто говорили «из благополучных, образованных семей». Отчасти это и родителям льстило, добавляло немного статуса. Хотя эти тонкости Антона волновали мало. Во вторую школу он не хотел, потому что убегать от проблем было бы неправильно, в книгах, которые он читал, никогда герои так себя не вели. Да и дети в классе, обсуждая в контексте чего-либо ту школу, всегда говорили пренебрежительно. Чтобы и о нём так же рассуждали не хотелось ни в начальной, ни в средней школе.       Впрочем, и какое-нибудь каратэ или бокс не виделись, как полезные умения. Драться Тоша не хотел и не любил и просто очень старался не обращать внимания на чужие подколы. Прикинуться почти невидимкой было бы легче, чем драться с обидчиками. Сколько их ещё будет? По словам мамы, он часто должен был сталкиваться с недоброжелателями. «С каждым драться – зубов не останется», строго сообщала Карина иногда, если речь заходила о том, чтобы дать сдачи. Заводить эту тему Тоша скоро перестал. Не хотелось добавлять родителям поводов для ругани своими мелкими проблемами.       Да и не трогали Петрова особо. Так, обидные прозвища давали, но драться с ним было не за что. Даже отнимать очки скоро наскучило. Какой смысл, если парень их сам способен где-то забывать и учителя его за это отчитывают всё время? В общем-то, Петров не был совсем изгоем. Даже общался с ребятами в классе, игнорируя попытки себя задеть. Его всё вполне устраивало.       Рома Пятифан учился и жил в другой части их городка. Грубоватый, агрессивный, хмурый – он собрал вокруг себя небольшую компанию других «таких же злых» детей и... Просто жил. Вопреки слухам они с «бандой» не бегали по дворам ночью, не грабили прохожих и даже не шарились по чужим карманам. Просто проще, когда вы в группе. Никто не тронет, если ты не один, и лучше, когда спина прикрыта всегда и есть к кому пойти. Ромка обладал талантом сплачивать группу вокруг себя. Он стал своеобразным вожаком своей небольшой стаи и его всё полностью устраивало. Ну, может не совсем. Уверенность учителей, что все происшествия – на их совести, бесила. Но есть ли смысл переубеждать? Они росли, окружённые уверенностью взрослых в том, что им «не повезло», что у них те самые неблагополучные семьи и ничего путного из таких детей не вырастет. Какой смысл переубеждать всех? Тем более, когда тебе тринадцать, ты в шестом классе и пока проще вообще не обращать внимания? Жить как живётся.       Да, ни Пятифан, ни его друзья не были какими-то гениями. На олимпиаду их не пошлёшь, даже на золотую медаль не замотивируешь. Школе от них никакой пользы. Они любили физкультуру, футбол, музыку, игры во дворе до позднего вечера и не любили возвращаться домой. Каждый из них знал, что такое эта проблемная семья на своей щенячьей шкурке, изначально тонкой и совсем не готовой к суровой жизни. Каждому пришлось по-своему укреплять и бронировать эту шкурку, вырастать из неё во взрослых, зло рычащих дворовых псов. И что, что всего шестой класс? Что это меняет, если они уже сейчас, стараниями учителей, отлично понимают – им хорошо в этой жизни будет не так, как другим, «хорошим» детям. Их «хорошо» расположилось в какой-то иной плоскости.       Если бы Антона Петрова и Рому Пятифанова вдруг просто так поставили рядом, это выглядело бы, как сравнение классических «хорошего» и «плохого» ребёнка. Один всегда прилизанный, опрятно одетый, культурный, со всех сторон облюбленный. А второй в спортивках и с недобрым оскалом. Первое впечатление – самое важное по словам взрослых – сразу бы сказало, к кому подходить не следует. Абсолютно разные у них взгляды на жизнь, характеры. Антон всё ещё немножко ребёнок. Щенок, которому повезло оказаться в достаточно дружелюбной среде. Роме повезло в разы меньше, но хоть дом был. Просто там было неуютно. Даже страшно. И не по той причине, по которой может быть страшно Антону и ему подобным маминым сыночкам. Рома давно перерос детский страх темноты или шума за окном. Куда больше пугало, что отец может схватить ствол, потому что ему что-то покажется в этом ночном шуме. И тогда конец и Пятифану, и его очень тихой, усталой маме.

***

      Первый раз эти, такие разные, дети пересеклись случайно, когда кто-то из стаи Пятифана забил стрелку кому-то в школе Антона. Блондин просто мимо проходил, спешил домой, но злой из-за классручки, снова устроившей выволочку на пустом месте, Рома нарочно заехал незнакомому очкарику плечом. Обычно те, кто Пятифана не знал, на такое огрызались. Знакомые, наоборот, пугались и сами бросались извиняться. Тоша же проигнорировал. Разбираться с этой реакцией времени не было и Рома просто забил на странного шкета. А Петров как всегда пересчитывал удары сердца, почти молясь чтобы хулиган не решил докопаться.       Он всегда так делал. В своей школе было уже не боязно. Ну кому, право слово, захочется возиться со слабаком вроде Антона? «Он совсем сдачи дать не может. Скучно это.» Так как-то раз обсуждали его мальчишки после физры, когда учитель ворчал на Петрова за хилость. Блондин, поправляя на носу очки, думал, что это и не плохо, что драться с ним скучно. Не полезут.       На второй раз уже Тоша оказался на территории Пятифана. Его отправили с командой класса на олимпиаду по биологии. Рома, конечно, на такое мероприятие не собирался. Но их с друзьями припрягли убираться в актовом зале перед приёмом гостей из другой школы. «Не можете помочь учёбой, помогите хоть силой. Не просто же так у вас только по физкультуре одни пятёрки». Конечно, они скандалили, хотели сбежать, но директриса, следившая за уборкой, стала причиной всё же смириться. Злить Крысу было себе дороже.       Петров пришёл на олимпиаду рановато, потому что вместе с одноклассниками на такие мероприятия не ходил. Учителя ворчали, конечно, мол, командный дух подрываешь, но в этот раз вмешалась мама, заметив, что ему быстрее дойти до второй школы от дома после обеда, а не делать крюк через свою школу. Тем более, все всё равно уходили по домам, чтобы пообедать перед олимпиадой и не сидеть голодными. Так что Петрову разрешили пойти отдельно, напомнив много раз, во сколько начало олимпиады. Будто он мог забыть или опоздать. То, что блондин вечно снимал и где-то забывал очки ещё не значило, что он опоздает или забудет, куда прийти.              Рома с друзьями закончил уборку, оставив мелочи девчонкам, которые, не скрываясь, облегчённо выдохнули, стоило Пятифану увести свою свору. Мальчишки шумной гурьбой поспешили свинтить из школы. В Антона, неудачно стоявшего у стеночки на повороте к залу, Рома врезался, больно задев плечом. Зашипел и, как водится, зло зыркнул на виновника столкновения. Оскалился и уставился на очкарика со злым любопытством.       – Оп-а, а я тебя помню!       Антон вздрогнул. Он тоже помнил этого парня. Всего-то неделя прошла. А у него была неплохая память на теоретические угрозы. Такая же хорошая, как у Ромы память на странных пацанов, выглядящих как маменькины сыночки. «Фартовый» мысленно повесил ярлык Пятифан, рассматривая прилизанного Тошу и даже принюхиваясь к новому человеку.       «Как настоящий пёс» не без страха подумал Антон. Собак дворовых он опасался с детства. Никогда не знаешь, что у них в голове, чего испугаются, а чему обрадуются. Ещё он читал, что бешенство не лечится, а дворовые собаки его переносят.       Пятифанов бесшумно вдохнул воздух, нависая над подвернувшимся очкариком под внимательными взглядами остальных мальчишек. От Петрова пахло домом. Этот запах Роме был хорошо знаком. Когда-то он его тоже ощущал на себе, своей одежде, маминых руках. Тогда даже запах папиных сигарет был уютным. А потом Рома повзрослел. Пришлось. Запах давно выветрился, от того острее ощущался на других. Таких как этот очкарик.       Антону, как и многим ему подобным, Пятифан завидовал почти по-чёрному. Такие они дети, домашние, всеми любимые, ничего сами не умеющие.       Остальные мальчишки тоже внимательно осматривали Тошу, обнюхивали, разве что не проверяли наощупь. Он и для них пах болезненной, почти забытой заботой и домашним уютом. И выглядел именно как тот, кем им, «отбросам», никогда не стать. Таких ставят в пример даже собственные родители после школьных собраний или просто встреч с чужими мамами. Таких все любят и им всё всегда можно, всё сходит с рук. Хорошие. До мерзости хорошие.       Чем больше на Антона смотрели, тем больше было поводов его ненавидеть. Почему его ещё в собственной школе не загрызли? Рома оскалился этому мысленному вопросу, заранее зная ответ. Конечно, потому, что там были «успешные» дети! От того ребята из этих разных школ вечно конфликтовали. Драки и «стрелки» были делом обыденным, очень раздражавшим взрослых. Но их эти детские разборки, по мнению самих детей, не касались. Откуда им, ещё юным, было знать, что все эти стычки были результатом давления учителей и родителей? В таком возрасте это ещё не понимается. «Худшие» пытались по своему доказать, что могут быть лучше, лучшие старались удержать статус. Но у одних была мягкая подстилочка, защищавшая от любого падения, а вторые брали злостью, обидой на мрачный мир вокруг. Взрослые в это время сетовали на очень злых детей, которыми никто не занимается.       Иногда, слыша такие разговоры, Рома уже думал о том, что учителя ими тоже не занимались никогда. Но мысли эти были короткими, злыми, без каких-то рассуждений. Просто то, что он замечал.       – Как звать? Чё тут ошиваешься?       Пятифан нарушил затянувшееся молчание, отстраняясь от блондина, с недоброй усмешкой замечая, как тот облегчённо выдыхает ощутив больше пространства.       – А-а-Антон.       Тихо, запинаясь, пробормотал очкарик, вызывая всплеск злого веселья.       – А-а-а.       Мигом заблеяли, передразнивая, мальчишки. Рома от комментариев воздержался, только хмурясь. Парнишке явно было страшно, как и любому на его месте, но что-то смущало в виде этого паренька и его реакции. Антон хмурился, отводя ясный взор, упираясь им в пол и ботинки окружившей компании. Страх пускал мурашки по всему телу, сковывал движения. Мальчик несколько раз мелко вздрогнул, когда пара ребят наклонилась слишком низко, акая ему в уши с двух сторон, пародируя запинку в имени. Зажмурился, снова открыл глаза, исподлобья замечая, что главарь этой шайки смотрит на него в упор, но не пытаясь поднять глаза выше, чтобы ответить на взгляд.       Рома несколько озадаченно хмыкнул. Ни попыток найти помощь, ни сопротивления Антон не предпринимал. Стоял, будто памятник самому себе, не реагируя на тычки и подначки. Будто пытался исчезнуть из мира, из-под чужих злых взглядов и рук.       – Так, это что здесь происходит?!       Визгливый голос директрисы всполошил стаю, и мальчишки мигом бросились врассыпную. Отработанная стратегия, чтобы не отвечать за какую-нибудь фигню, которую ещё не факт, что совершили они. Рома задержался на несколько секунд, ловя всё-таки взгляд спасённого столь удачным совпадением Тоши. Блондин, вопреки логике и привычным моделям поведения, тут же глаза снова опустил, что было странно. Обычно в таких случаях маменькины сыночки смотрели так, будто победили. Сразу становились «Хорошими», ябедничали, описывая, как их обидели. Тем самым давали повод для нового наезда позднее. Но Антон на директрису тоже глаз не поднял, будто старался свести контакты к нулю и просто не напрашиваться на конфликты.       Рома отвернулся, сбегая, не обращая внимания на окрики Крысы. Стратегия этого очкарика была неплохая. Просто не давай повода и не тронут. Но поможет ли теперь, когда уже заметили? Антон об этом пока не думал. Рома, в общем-то, тоже. Какое ему дело до этого заучки?       Петров ёжился и нервно озирался ещё всё то время, что шёл до дома после олимпиады. Но караулить Рома его не стал. Смысла не было. Он теперь знал имя и из какой школы этот парень. Фамилии не было только, но какой в ней толк, если с такой приметной внешностью, светлыми волосами, второго очкарика во всём их городке не сыщешь? Антон облегчённо выдохнул только заходя в подъезд, шмыгая под защиту домашних стен их уютной квартиры, в шум Олиных мультиков из комнаты и запах маминых вкусных голубцов. Здесь ему был не страшен ни один странный мальчишка.       Рома в это время сидел в подъезде какого-то чужого дома, рассматривая тёмные улицы из окна. Опять темнело рано, близились холода и нужно было искать, где сидеть с ребятами, чтобы никто не трогал. Домой он прокрался только в десятом часу, тихо, осторожно, чтобы не потревожить родителей. Перехватил очередной бутерброд и скрылся под одеялом в своей кровати, засыпая под шум телевизора из кухни и громкие, злые отцовские комментарии.

***

      Очередная случайная встреча происходит уже зимой, за неделю до начала новогодних каникул. Рома просто идёт через какой-то двор, петляя среди однотипных трёхэтажек, оттягивая время возвращения домой. До него доносится тихое хныканье, и парень замедляет шаг, ища источник звука. Как плачут побитые ребята, он знал хорошо. Но тот плач, что звучал сейчас, был не особо похож на привычный и знакомый. Приглядевшись, на детской площадке, под горкой, Пятифан замечает съёжившуюся фигурку, слишком маленькую, чтобы принять за взрослого человека. Подойдя ближе, мальчик привлекает к себе внимание хрустом снега под ботинками и взирает в до странного знакомые светлые глаза маленькой девочки. В темноте не разобрать, и вспоминать, что показалось знакомым, времени нет.       Присев на корточки перед малышкой, Рома чуть улыбнулся.       – Ты откуда? Чего плачешь?       Девочка настороженно посмотрела на него, хлопая пушистыми ресницами, потом всхлипнула, обняла коленки, то ли забыв, что нужно ответить, то ли просто не зная. Рома рассудил, что сидеть в снегу – плохо для девчачьего здоровья, и поднял малявку на руки, бормоча извинения и невнятное «Нельзя на снегу сидеть зимой». Она пискнула, но не успела начать истерику, оказавшись на лавочке раньше.       –Ну так? Чего случилось?       Он немного нахмурился. Девочка вздрогнула и потупилась, теребя край шарфа и глядя в снег. Но, наконец, заговорила, что не могло не радовать.       – Я убежала.       – Ясно, - Пятифан вздохнул, хмурясь ещё больше. Ясно ему ничего не было, но девочка снова замолчала. – А почему убежала?       – Хотела, – Её голос дрогнул. – фею найти...хотела...       По пухлым детским щекам потекли слёзы, и Рома вздрогнул. В груди больно защемило от взгляда на плачущую из-за такой херни кроху. Но слезами и сочувствием делу не поможешь. Так что мальчик взял себя в руки и потрепал малышку по скрытой вязаной шапочкой голове.       – Тебя родители наверняка ищут.       Плач стал тише, но не прекратился. Рома вдруг осознал, что увидь его кто мимо проходящий, решат, что обижает маленькую девочку. Стало не по себе. Ребёнок в ответ на его слова мотнул головой.       – Не ищут.       Рома покачал головой. Наверное, у неё тоже дома было не всё ладно, раз как и Рома, и многие его знакомые и друзья, малышка не думала, что о ней будут волноваться. Но вид её и одежда говорили, что кто-то должен её любить. Во-первых, девочек вообще всегда любит хоть кто-то – так считал Пятифанов. А во-вторых, она была слишком прилично одета, чтобы быть из такой семьи как он.       – Бабушка с дедушкой тоже будут волноваться.       Пятифанов решает перечислить всех возможных родственников, чтобы угадать нужного и привлечь внимание.       – Или сестра. Тётя с дядей.       Девочка притихла, шмыгая носом. Поняла, что странный мальчик пытается ей помочь, просто не умеет, наверное. Мама часто говорила, что мальчики не умеют много всего.       – У меня брат. Хороший.       – Значит он тебя искать будет. Раз хороший.       Рома мигом зацепился за информацию о брате девочки, надеясь, что это послужит для неё стимулом собраться домой. Не бросать же такую маленькую одну на улице. По тому, как она нахмурила брови и задумалась, было очевидно, что брата девочка явно любит разве что не больше, чем родителей. О нём даже мысли не возникло, что не волнуется. Она притихла, слёзы уже перестали течь ручьями, остались только редкие всхлипы. Рома снова попытался улыбнуться. Как умел.       – Давай я тебя домой отведу. Знаешь адрес? А то брат же волноваться будет. Скоро праздники, а ты убежала.       Девочка слушала его внимательно, глубоко вдыхая, медленно выдыхая, как взрослая, успокаиваясь и садясь ровно. Лицо осветила детская улыбка, не слишком яркая, но всё лучше, чем слёзы. Раньше её так не успокаивали. Обычно жалели, просили не плакать, предлагали вкусненькое. А этот чужой мальчик старался поговорить. Почти как Тоша. Мысль о брате Олю окончательно успокоила. И правда, как он там без неё? С ним же никто больше не дружит. Если фею и искать, то только с ним вместе.       Она потёрла голыми ладошками лицо, стирая дорожки слёз, и кивнула Роме, очень уверенно.       – Знаю адрес. Наизусть знаю. Мы вместе его учили.       – Вот и хорошо.              Рома вёл её по указанному адресу (всего через два дома от двора, где встретились) и скоро услышал призывные крики. Девочка вздрогнула, заслышав голоса, и снова на глаза ей навернулись слёзы.       – Мама!       Рома отпустил детскую ладошку и остановился в тени арки, через которую она побежала к подъезду, где её искали родители. Прячась так, Пятифанов следил, как девочка обхватила маму за шею, слушал едва различимый голос её отца, рассматривал фигурку брата, отсюда не знакомую, и радовался, что никого рядом нет. Того, как по щекам всегда сильного, смелого и решительного Ромки Пятифана слёзы текли, никто не видел и видеть не должен был.

***

      Сразу после новогодних праздников Рома снова встретил ту девочку в центральном сквере города. Он ждал своих друзей и, конечно, сам бы к малышке не подошёл никогда в жизни. Незачем. Но девочка его узнала и подбежала сама, махая руками, скрытыми милыми вязанными варежками.       – Привет! - Она одарила Рому счастливой улыбкой. Он успел только кивнуть. – Ой, подожди!       И снова убежала, словно маленькая торпеда, к сидящему на скамейке мальчику, согнувшемуся так, будто читал что-то. «Старший брат, очевидно», логично предположил Рома, покорно дожидаясь, потому что сбежать из-под взгляда наивных ясных глаз было бы очень странно.       – Тоша-Тоша, я же говорила, тот рыцарь настоящий!       Голос её звучал звонко, и Рома невольно улыбнулся, фыркая полученному прозвищу. Впрочем, если она искала фею, странно было бы не принять незнакомого помощника за какого-то сказочного героя. Улыбка так и застыла маской на лице Пятифана, когда брат девочки встал и оглянулся, тоже застывая. Оленька же удивлённо их оглядывала, застывших от вида друг друга.       Мальчишки отмерли через несколько долгих мгновений. Антон, которого сестра тащила за собой к своему спасителю, о котором рассказывала всем уже больше недели, был вынужден, вопреки здравому смыслу, подойти следом. А ведь Олин спаситель вполне мог оказаться главной проблемой её брата на долгие годы.       - Это мой брат. Я говорила. Его Антошей зовут.       Рома поглядел на явно не знавшего куда себя деть блондина и пожал плечами, протягивая руку как ни в чём не бывало.       – А я Рома. Приятно познакомиться.       Антон захлопал глазами за барьером своих окуляров, совсем как Оля тогда, уставился на протянутую голую руку, потом на Рому. Сглотнул и протянул свою в ответ, стянув быстро перчатку и кивая.       – Спасибо, ну, что Оле помог.       – Не за что.       Рома коротко, не сильно сжал протянутую ладонь. Пальцы у него были не такие уж ледяные, несмотря на мороз, и сухие, мозолистые, сильные. Ожидавший боли от этого рукопожатия, Антон снова удивлённо похлопал глазами, но в ответ тоже пожал, чтобы не показаться не тактичным. Оля счастливо улыбалась, раскачиваясь с пятки на носок и рассматривая мальчишек.       – А я больше убегать не буду, – объявила она уверенно.       Рома отпустил Антонову ладонь и кивнул его сестрёнке, улыбаясь.       - Вот и правильно. А то все за тебя вон как волновались. А если бы милицию вызвали?       Антон фыркнул, услышав это, и Рома заинтересованно уставился на него, думая, не попросить ли объяснений. Но Оля сама всё объяснила тихим, доверительным тоном.       – Мама милицию не любит.       Антон цыкнул на сестру, недовольно хмуря брови.       – Оль, ты играть хотела.       Девочка мигом забыла о серьёзной теме и взглянула на Рому.       – А ты с нами хочешь поиграть?       Рома усмехнулся, представляя подобную картину и для себя считая её очень глупой и комичной. Но помалкивает об этом, лишь коротко мотая головой.       – Прости, у меня дела ещё.       – Хорошо, тогда потом!       Оля схватила брата за руку, сразу утаскивая на площадку. Рома фыркнул. Ну да, «потом». Когда раки на горе засвистят, например. Будто сдался он её прилежному братцу. Детская наивность казалась забавной, глупой немного, но Оля была маленькой, да и девочкой, так что даже мысленно Рома про неё ничего обидного или грубого не сказал.       Антон коротко оглянулся на него пару раз, но Пятифан, пользуясь тем, что маленькая Оля уже его не видит, принял обычный свой угрожающий вид, скалясь блондину в не сулившей ничего хорошего улыбке. «Тоша» мигом ретировался поближе к сестре, очень правильно рассудив, что ни Пятифан, ни его друзья не полезут к нему рядом с этой малявкой. У них были свои понятия чести, и при детях и девушках позволять себе грубости и гадости было нельзя. Скоро Рома ушёл с подошедшими друзьями, и Антон выдохнул с облегчением.

***

      Встречи их не прекратились после того раза, а наоборот, стали чаще, оставаясь случайными. Бродящий по городу Пятифан, то один, то с друзьями, все каникулы так или иначе замечал куда-то с кем-то идущего Антона. Чаще блондин был с сестрой, конечно. Реже один. Всего один раз Рома их видел всей семьёй. Чаще они пересекались на самой большой в городе горке, иногда в том же парке. Пятифан часто был один на каникулах, потому что многие ребята либо уехали к бабушкам, либо просто приболели.       Лезть к Антону почему-то не хотелось. От чего это зависело Рома не знал, но, глядя на очкарика, игнорируя робкие приветственные кивки, удостаивая его порой хмурым взглядом в ответ, Пятифан не ощущал желания снова докопаться. Ну его, этого Антона. Странный, боявшийся даже в глаза обидчикам посмотреть. Интересно, что раньше Рома о подобном не думал. Другие, попадавшиеся под руку, «хорошие» мальчики вызывали куда больше отвращения именно потому, что пытались делать вид, будто что-то могут противопоставить обидчикам. Их сопротивление вызывало смех, желание показать бесполезность усилий. Хоть в чём-то доказать своё превосходство.       Антону даже доказывать ничего было не нужно. Он будто заранее уже сдался, признавая чужую силу. Это было нелепо, странно, как на это реагировать Рома не знал. Проще было не реагировать вовсе, вот он Петрова и не трогал.       Они с Антоном и не общались больше с той встречи. Рома только рассуждал иногда, завидев его, о странном поведении, его причинах. Олю Пятифан старательно избегал, чтобы не пришлось врать девочке о делах, когда их нет. Он вообще врать детям считал ужасным поступком, хуже всего. Взрослые часто так делали, от того и бесило самому им уподобляться. Антон чужие попытки не пересекаться заметил. Это казалось ему странным, но лезть к мало знакомому, очевидно опасному, парню не хотелось. Наоборот, хорошо было, что Рома его больше не трогал. Дышать стало легче и Олю Тоша неосознанно баловал своим вниманием буквально все каникулы как только мог, списывая на её светлое вмешательство чужую потерю интереса.       Однако затишье подошло к концу вместе с каникулами. Что характерно, новая встреча произошла снова во второй школе, из-за второго тура олимпиады. Всё было по тому же сценарию. Антон жался всё к той же злополучной стене и на него снова налетели, только теперь другой мальчик из тусовки Пятифана. Все очкарика мигом припомнили, и угрожающий оскал коснулся лиц стаи. Почти всех, кроме Ромы, оказавшегося чуть оттеснённым от Антона остальными.       – Привет, А-а-антошка. – передразнивая его прошлые слова, заговорил Бабурин. – Давно не виделись. Чёт тебе тогда так повезло знатно. Только в этот раз Крысы то в зале нет.       Директриса и правда была внизу, встречала олимпиадников и каких-то гостей из областного центра, что давало больше времени шайке Пятифана на то, чтобы докопаться до Тоши.       – А ты, значит, тоже олимпиадник? Умный, типа, да? И учишься хорошо?       Ещё один из парней ткнул Петрова в плечо, стараясь спровоцировать на эмоции. Антону достаточно было бы просто сказать одно «А что?» или даже дерзкое «Да», чтобы дать повод. Но он молчал стоически, так упорно, словно не чувствовал подначек. В школе это могло ему помочь, но Рома чуял настрой своих ребят. Мальчик им не нравился этой неконфликтной натурой, злил тем, что подкопаться сложно. Да ещё и очевидная везучесть, которой он явно выделялся, добавляла ему минусов в глазах других ребят. Наблюдая за тем, как Антон мелко дрожит, опустив в пол глаза, Рома ощутил волну недовольства. «Что он, настолько тряпка, что ли?» Это раздражало невероятно, но чем именно, почему, Пятифан пока не думал.       – Хватит, – Он демонстративно зевнул, скалясь своим и одаряя блондина острым взглядом, – Чё с него взять? Трусливый мамкин сыночка. Проблем только дохера будет, если тронем его сейчас.       Антон дёрнулся, резко поднял голову. В голубых глазах сверкнуло возмущение, почти обида даже. Рома оскалился, изучая столь неожиданную реакцию. Кто бы мог подумать, его всё же возможно вывести. А ведь это было бы куда лучше, если бы Антон, как и все остальные, злился на них, ругался в ответ. Может, ему бы даже повезло и не запомнили.       Однако в школе, перед олимпиадой, его действительно трогать было рискованно. Дети понимали это, но поняв слова вожака по-своему, оскалились в предвкушении.       – Слыхал, чё Ромка говорит? В школе тебя, так и быть, не тронем, – Толстяк Бабурин хохотнул, снова тыкая Антона в плечо. – Ты теперь оглядывайся, слышь. Мы мамкиных сыночков не любим. На хер вас таких сажать надо.       Говоривший сплюнул под ноги Антону, чудом не попав на ботинки. Блондин сжал зубы и кулаки, вздёрнул голову, снова сверкая глазами. Это сразу заметили.       – Смотри-ка, Ромк, злится он! Злится!       Ромка видел. Более того, Ромка мысленно даже почти умолял Антона эту злость ещё показать. Дать повод ненавидеть себя и перестать искать причины его странного поведения. Пятифан уже порядком подустал от того, что яркий облик этого очкарика частенько всплывал в памяти, заставляя анализировать, искать ответы на слишком сложные вопросы, которые вызывало чужое поведение. Да ещё это заставляло странно смотреть на него. Будто бы даже без привычного отвращения, как на почти равного.       Явной причины себя ненавидеть Антон всё также почти не давал. Держался упорно, долго. Вывести его оказалось сложно, а на лестнице к залу уже зашумели люди. Визгливый голос директрисы послужил сигналом завязывать пока с разборками. Пообещав очкарику скорую встречу, стая отчалила к лестнице на другой стороне коридора. Рома шёл среди своих, но, не удержавшись, оглянулся на блондина, оставшегося там же, у стены. Глаза их встретились, и Пятифанов аж дёрнулся, такая явная агрессия была во всей позе и взгляде из под круглых очков. Темноволосый оскалился в ответ. «Вот это по-нашему», почти одобрительно подумал он и отвернулся. Антон с трудом разжал стиснутые кулаки, судорожно вдыхая и выдыхая. Что за ужасный, сложный человек этот Рома? Способен ласково улыбнуться маленькой девочке, на помощь ей прийти, будто сказочный принц, а потом на людей кидаться. На знакомых людей!       Антон думал уже, что ему повезло. Что Рома его не тронет больше и можно выдохнуть. Да не тут-то было, оказалось, у гопников просто, видимо, тоже бывают каникулы, когда они ведут себя, как нормальные люди. Что только было нужно этому хулигану? Антон его не трогал, не подходил сам, вообще они бы не пересекались, если б не олимпиады и Оля. Петров даже хотел отказаться от этого тура олимпиады, чтобы не пересечься с Пятифаном. Но припомнил, что тот его больше не трогал, и решил, что бояться уже нечего. Да и мама с папой хоть когда хвалили учёбу сына не ругались, одинаково радовались его успехам. Когда он команду на прошлой олимпиаде к победе привёл, почти праздник дома был, папа с работы конфет принёс.       Не обмануть надежды семьи казалось очень важным. Вдруг, если он выйдет на завершающий этап, поедет в Москву, папа с мамой помирятся и больше не будет никакой ругани, скандалов, напуганной маленькой Оли, которая недавно вспомнила про существование детских домов и решила, что их туда обязательно отдадут, если мама с папой не перестанут ссориться. Антон просто немножко верил в чудо. В то, что сможет сделать так, чтобы дома всё наладилось, если будет оправдывать ожидания. Хотя день за днём веры оставалось всё меньше. И как с этим быть Антон не знал. Но не сдаваться же!       Олимпиаду они написали. Оставалось ждать результатов, надеяться на победу. Но куда важнее было сейчас не наткнуться на Ромку и его друзей. Петров ёжится и тихо вздыхает. Мама ведь предлагала встретить его. Уже совсем по темноте возвращаться было опасно. Но Тоша хотел быть сильнее, смелее. Что он, маленький? Потеряется, что ли? Из дверей чужой школы Петров постарался выйти вместе со своими одноклассниками. В толпе его бы не тронули. По крайней мере в это хотелось верить. Но толпа стала меньше и вот, на входе в центральный сквер Тоша остался один. Идеальное место для засады. Тем более, что...       Антона передёрнуло от осознания страшной истины. Рома знал, что это по пути! Оля ведь сказала ему выученный наизусть адрес. Они могли ждать Антона теперь где угодно по пути к дому. Ёжась от сковавшего тело страха, мальчик постарался взять себя в руки и резко отвернулся, пошёл другой стороной. Надо было крюк сделать, подальше от привычного маршрута. Кто же знал, что он просчитается?

***

      Рома не противился друзьям, когда они решили подождать олимпиадника у школы. Но парни не высидели без дела и часа. Из разношёрстной оравы в восемь человек в итоге осталось четверо, считая Рому. По пути к круглосутке за сигаретами отвалился ещё один. А оставшиеся Бяша и Сёма были из простых. Если вожак не ждёт и не караулит Петрова, они тоже не ждут и не караулят. И не нужно ничего объяснять даже, что к лучшему. Потому что, как объяснить нежелание трогать Петрова, Рома не знал совсем. Даже для себя нормально всё объяснить он был не в силах. Но вот если пересекутся снова и Антон осмелится хоть дёрнуться, как сегодня, жалеть его Рома перестанет. Мысль о том, что ему Петрова жаль, задевает краем сознания, но понять, с чего бы вдруг, Рома не успевает.       Он, сидя на лавочке во дворе у дома Бяши, крутил в пальцах «бабочку», тренируясь делать трюк, как отец, крутя нож в руках и не режась. Бяша забавно вздрагивал всякий раз, как нож падал, а Семён иногда выдавал свои «ценные» советы. Нож соскочил, едва не порезав владельцу пальцы, когда Бабурин вдруг засвистел. Резко, противно, громко. Рома дёрнулся, рыкнув в сторону толстяка, но не успел ничего сказать.       – Глянь-ка, Ром! Нам везёт сегодня!       – В натуре, на!       Подскочивший Бяша, пялясь через плечо Сёмы, захихикал, следуя за толстым по пятам.       – Э! А ну стой, слышь!       Ускоривший было шаг, Антон, от зычного голоса Бабурина на миг застыл и оказался в западне. Страх сковал движения. Двое оказываются рядом раньше, чем блондин берёт себя в руки и собирается бежать. Рома подходит последним, скалясь в усмешке. Вот уж повезло. Что бы Антону здесь делать? Дом-то у него в другой стороне. Сёма подходит ближе к блондину, скалясь, явно пытаясь спародировать Рому.       - Ну чё, очкастый, теперь негде спрятаться-то. Тут тебе не школа, бля.       Он толкает парня в плечо и тот вскидывает голову, хмурясь, делая шаг назад. Рома переводит взгляд на Бяшу, который тоже шагает в сторону, отрезая возможные пути отступления их внезапной жертве. Одобрительно скалится. Его ребята знали, что делать, чтобы не допустить побегов. Только вот обычно разбирались с шибко наглыми или тупыми. И не скопом на одного, конечно. У Ромы был свой кодекс чести. Бить одного толпой можно только в самом крайнем случае. Бить просто так – тоже не в почёте. Однако, правила были растяжимы. Да и негласны. Они звучали однажды, когда один полудурок решил докопаться до самого Ромы, настроив против него остальных. Зря, конечно. Драться Рома умел хорошо, пусть и не профессионально. В итоге правила запомнили те, кому было надо, наблюдая, как Пятифан вбивает слова в рожу оппонента. Если же что-то Роме не понравится, он эти правила напомнит и дополнит по необходимости – это не трудно.       Семён усмехается, толкая Антона снова, слабо, но тот всё равно дёргается.       – Ну что ты? Даже мамочку на помощь не позовёшь?       Для Бабурина «мамочка» это что-то личное, видимо. Вечно он о ней.       Антон выпрямляется и смотрит на Семёна так же, как тогда, в коридоре. В голубых глазах сверкают искры и оказавшись так близко, Пятифан не может не усмехнуться. Этого вполне достаточно чтобы получить леща. Особенно для Сёмы.       – Чё, ты? Ну? Ничё не можешь, ублюдок!       Он толкает сильнее, Антон впечатывается в стену. Бяша хихикает, услышав, как клацнули чужие зубы. Антон пытается замахнуться для удара, но толстяк его руку отбивает, будто тряпку, и смеётся зло.       – Не умеешь драться? Давай научу!       Коротко замахнувшись, Бабурин бьёт блондина поддых и хилый Тоша сгибается хрипя и ловя ртом воздух. В этот раз смеётся даже Рома. Теперь Антон уже не кажется каким-то странным, особенным. И жалости Рома к нему не испытывает. Такой же, как все маменькины сынки. Что только нашло на Рому, что он не знал, стоит ли его трогать? Стоит, и ещё как. Зачем? Да просто такие, как Антон, злили. У них всё есть. Они причёсаны, накормлены, облюблены и их все хвалят. Просто так, ни за что-то. Просто потому что им в принципе повезло больше. И они ходят, такие довольные, гордые своим положением. Улыбаются, хвастаются новыми вещичками и конфетами, оценками и родительскими подарками. Ведут себя так, будто мир для них. Будто этот мир хорош и ласков.       – Думаешь, всё у тебя всегда хорошо будет?       Вторя мыслям Пятифана, Бабурин рычит на пытающегося встать снова ровно Антона и бьёт его по лицу кулаком.       – Думаешь, родители за тебя заступятся? Что ты лучше нас думаешь?       Антон всхлипывает, хватаясь за щёку. Зря. Сёма бьёт в то же место, попадая по пальцам и тут же пытается пнуть очкарика по ногам. Антон старается увернуться. Даже почти получается, но он всё равно съезжает по стене, снизу вверх глядя на огромного Бабурина. В голубых глазах Рома ожидает увидеть боль, но, обойдя тушу Сёмы, хмыкает, удивлённо вскидывая брови. Во взгляде Антона ненависть. И взгляд этот, стоит мелькнуть из-за спины Семёна Роме, переключается на него. В прочем, толстяк мигом возвращает внимание на себя, хватая блондина за воротник куртки и поднимая над землёй, встряхивая как мелкого зверька.       – Ненавижу таких как ты!       Антон морщится, когда Бабурин выдыхает ему в лицо эти слова и что-то в нём переключается. «Хватит!» Внутренний голос надрывавшийся всё это время, наконец, пересиливает разум и все внутренние барьеры. Не помогло не отсвечивать, быть не заметным. Его заметили. Уже доебались. Значит надо по-другому. Как именно? Папа всегда учил, что надо бить в ответ, если дерутся. Показать силу, что без боя не сдашься.       «– Ты чему его учишь? Хочешь, что бы он драться лез?!       – А ты? Хочешь, чтобы он правую подставил, как по левой получит?»       Семён ослабляет хватку, отпуская воротник куртки Антона и замахивается другой рукой. Антон ощущает, как внутри огнём растекается ненависть. Что он им сделал? За что они его ненавидят? Они даже не виделись никогда!       – Так не тронь меня тогда!       Зарычав странным, не своим будто бы, голосом, Петров через секунду ощущает, как собственный кулак прошивает болью от удара о чужую сальную физиономию. Толстяк делает шаг назад, ошарашенно глядя на жертву, потом касаясь носа и переводя взгляд на толстые пальцы.       – Ах ты мразь! Нос мне разбил!       – Мразь, на!       Бяша рвётся было мстить за друга, но Рома выставляет руку, преграждая беззубому дорогу. Бяша удивлённо вскидывает брови, глядя на посерьёзневшего почему-то Пятифана. Они не лезли в драку друг-друга только когда это была «дуэль», «стрелка», где толпа нужна была для подстраховки. Растащить, если переборщат, не дать вмешаться другим. Но если зазнавшегося маменькиного сынка нужно было проучить, его придерживали, не давая рыпаться. Нечестно? А быть примером для всех только по праву рождения – честно? Ябедничать, подхалимничать и хвастаться родительскими заслугами – много ли в этом чести? Для них всё было справедливо. Всеми любимые рохли заслуживали понять, что не все их будут любить и пропускать вперёд.       Застыв, узкоглазый Бяша нахмурился, приглядываясь к пойманному ими Антону внимательнее. И ведь правда, на остальных слюнтяев он был вовсе не похож. Вон, как резво зарядил Бабурину по морде. И сильно, а не как слабак какой-то. Рома тоже стоял, скрестив руки на груди, хмуро усмехаясь. Выходит, этот очкарик умел драться? Не просто идиот, трус, который потом побежит жаловаться мамочке и учителям? Может и зубы показать, если прижмут. Рома скалится, демонстрируя ровные зубы. Вот так и должны себя вести нормальные парни. Так правильно. А не смотреть в пол и прикидываться тихоней.       Мимолётно Пятифанов припомнил, что их директриса по поводу олимпиадника белобрысого не трогала. Будто он не сказал ничего. Догадка, что Антон и правда их не сдал, приходит в голову только сейчас. От этого возникает только больше вопросов. Что за странный тип, этот Антон Петров? Боится до дрожи, но не жалуется. Умеет драться, но отпора не даёт.       Сёма, стерев ладонью кровь, рычит, рванув вперёд, но Антон, осмелев, сам делает шаг навстречу и бьёт противника снова. Вряд ли сильно, скорее просто неожиданно, куда-то в толстое пузо. Сёма теряется, впервые столкнувшись с сопротивлением и тем, что никто не помогает удержать жертву. Беспомощно оглядывается на Пятифана, но тот только вскидывает подбородок, всем своим видом говоря «Сам начал, сам и разгребай.»       – Сука!       Толстяк хочет поймать Антона снова, растопыривает руки, но тот шустрее, в силу комплекции. Поймать его не так-то просто для неповоротливого толстяка Семёна. Всё равно, что медведь бы решил поймать зайца. Пнув Бабурина по ногам, Петров хватает свой свалившийся с плеч рюкзак и даёт стрекача. «Ну точно заяц»! Рома и Бяша смеются, глядя, как заваливается Сёма и как быстро исчезает из двора Антон.       Дома блондин сначала получает было нагоняй за опоздание, но, когда мать выходит, наконец, из кухни в коридор, лицо её мигом меняется. Только на вопросы о том, кто его так, Антон отмалчивается. Отец ворчит на мать, чтобы не приставала, и они снова ругаются, но не так сильно. Карина больше волнуется из-за синяка на щеке Тоши, обрабатывая его, причитая, что мальчик должен сказать, кто его ударил, что родители его защитят. Но тот непреклонно молчит, утверждая, что всё в порядке. Только отцу, когда тот заходит перед сном, кивает в ответ на простое: «–Сдачи дал?». Мужчина одобрительно качает головой, улыбается и гладит сына по волосам.       Перед сном Антон, ворочаясь и морщась от боли в руках и щеке, гневно материт Рому и толстяка. Что он им сделал? Почему вдруг до него докопались совершенно чужие люди? Зачем?       Рома тоже думал о вечерней потасовке, наконец решив, что именно ему не давало покоя в образе Антона. Заучка в очках казался каким-то неправильным с самой первой встречи. Тихий, вёл себя совершенно не так, как ведут себя обычно такие ребята. Их невозможно было заставить драться. Махать ладошками в попытках спрятаться, да, но не прописать хук или хоть огрызнуться для приличия. Трусливые, мерзкие. И главное, потом они жаловались, а их все жалели, сочувственно гладили по головам, успокаивали. Это только выставляло их ещё большими трусами, не способными к нормальной жизни. Сочувствие казалось Роме таким же ненужным, как и все прочие «телячьи нежности», к которым привыкли эти хорошие детки. Ему давно никто не сочувствовал, не гладил по голове, когда плохо и больно. Так что резона быть таким слабаком не было вовсе. Раздражало, что для кого-то слабость была нормальной, простой и правильной. Чего же в ней хорошего, спрашивается?       Балованные жизнью трусы. Слабые, бесхребетные. Но Антон мог за себя постоять. Не ябедничал. Значит свой почти. Пусть слабее даже чем Бяша, но зато смелый, когда прижало. Не избалованный, кажется, той любовью, что у него была с самого рождения. Значит, с ним можно ещё говорить. Просто ему немного повезло по жизни, видимо. Так рассуждал Рома.       – Реально фартовый какой-то, Антоха.       Хотя фартовость свою ему предстояло ещё доказать. Бабурин собирался мстить.

***

      На следующий день в школе всё, кажется, как обычно. Только вот Антон себя чувствует как-то иначе. Раньше драться ему не приходилось. Но теперь будто сняли какой-то барьер. Он хмурится и ощущает, как вскипает волна злости, стоит одноклассникам бросить привычное «Привет, очкарик!» Раньше он терпел. Будто и не слышал вовсе этих прозвищ. А в этот раз взгляд ясных глаз пронзает, будто иглы. Мальчишки удивлённо притихают, переглядываясь. Мало ли что? Эти были не из тех, кто полезет в драку из-за неправильного взгляда. Можно было, конечно, нарваться так на неприятности, но Петров очень старается взять себя в руки. Но всё равно весь день что-то не клеится. Девочки дёргаются от его взглядов, будто от ножа, парни хмурятся и ворчат.       Антон злится ещё больше, понимая, что всё из-за вчерашней драки. Правда, Рому он ухитряется больше не винить. В конце-концов, он-то его не трогал. Когда адреналин в крови утих, Антон даже припомнил, что Пятифанов к нему второго парня не пустил, который хотел толстяку помочь. Что там у него в голове творится, было Антону неизвестно, да и чёрт бы с ним. Но хоть ответить на удар дал и сбежать. Но вот, толстяк всё ещё стоял перед внутренним взором. И его идиотские обвинения, будто Антон что-то лично ему сделал, не давали покоя. Хотелось чего-то... что-то сделать с этим всем. Чтобы ушло из головы, перестало там разжигать волны ненависти и дало вернуть всё в прежнее русло.       Но когда Антон слышит свист из-за угла школы, вдруг все эти злые мысли исчезают. Прям как и хотелось.       Сначала Петров привычно ощущает сковывающий страх. Одно дело злиться на кого-то весь день, мечтая ещё пару раз врезать. Совсем другое – получить такую возможность. Антон хмурится и командует телу двигаться, не трусить. Поздно уже прикидываться, что ни при чём. Теперь поздно. И он подходит по занесённой снегом дорожке к троим ребятам из второй школы, хмурясь и поднимая взгляд на толстяка.       – Должок за тобой, слышь!       Это бросает обходящий Антона с другой стороны незнакомый пацан. Петров делает шаг в сторону, к стене здания, поворачивается, чтобы видеть всех троих, вдруг понимая, какой же он дурак. Нужно было сбежать! Он же не умеет драться. Вчера всё было случайно, а теперь то как?       Толстяк скалится мерзко, до тошноты противно. Антон отводит взгляд, устремляет его на третьего, ожидая увидеть Рому. Паника почему-то возрастает, когда становится ясно, что там совсем и не Пятифанов. Будто что-то внутри подсказывает: «Если его нет, будет хуже.» Откуда такая уверенность? Антон не знал, но всё же, ему всегда казалось, что с Ромой можно поговорить. Если, конечно, набраться смелости и рискнуть быть укушенным этой дворовой собакой...       Первый удар, вырывая Антона из несвоевременных размышлений о каких-то глупостях, без слов и предупреждений, Семён наносит в лицо. Целится в нос, но Антон старается увернуться и получает по ушибленной вчера щеке. В разы больнее. Наверное, такие удары могут и челюсть сломать. Очкарик шипит, хватаясь за щёку, но мигом убирает руку, вспомнив вчерашнее. И правильно, Семён туда и метит. Но Антон готов к этому удару и ухитряется чуть пригнуться. Кулак попадает по голове. Тоже больно, но хоть челюсть не сломает.       – Держи его!       Второй с готовностью двигается вперёд, заходя за спину к Антону и сжимает не ожидавшего такой подлости парня за локти. Третий шикает и мотает головой.       – Оттащи его за школу лучше. Там за подвалом слепая зона.       Антон дёргается, вырываясь, но Семён тихо смеётся и бьёт его в живот. Больно и перед глазами всё плывёт. Тоша ахает, почти сгибаясь пополам, но выворачиваемые из суставов руки не дают этого сделать. Очки съезжают с носа и вот-вот свалятся. Вчера повезло, вчера они не пострадали.       Через минуту он уже зажат в углу толстяком и его помощником, третий, видно нужный, чтобы стоять на стрёме, прислоняется к стене школы и демонстративно закуривает. Антон получает удар по ногам и стонет почти жалобно, дёргая руками, надеясь вырваться. Пацан сзади злорадно хихикает, только сильнее вытягивая руки, и становится очень больно. Антон вынужден встать ровнее, наклониться чуть назад, надеясь уменьшить боль.       – Ты не бойся, – Бабурин улыбается хищно, страшно, больно упираясь толстым пальцем Антону в лоб. – Я тебя не до смерти. А то Рома ещё чего доброго рассердится.       Новый удар приходится по другой щеке и только поэтому Антон сдерживает рвущийся болезненный стон. Что-то внутри снова воет, как вчера. Но уже о другом. «Попроси пощады! Сдайся! Ты же не сильный, а так может отпустят!» Надеяться, что отпустят, было бы глупо, разумеется, но других вариантов не было. Может, будь он как те герои из книг и фильмов, был бы шанс. Даже если бы был как Питер Пен, сражавшийся наравне с Капитаном Крюком, было бы лучше, проще. Но он ведь простой мальчик.       Семён снова бьёт Антона, теперь по ногам, больно настолько, что с губ парня срывается тихий вскрик.       – Что, терпишь? Может на помощь позовёшь? Услышит кто. Прибегут, спасут. Сам-то ты ничего не можешь.       Антон яростно сверкает глазами, тяжело выдыхая, стараясь сдержать слёзы. Семён хихикает гаденько, и тянет руки к очкам.       – Теперь-то ты не такой смелый, да?       Антон ёжится. Если очки сейчас снимут, то пиши пропало. Ещё и родители будут злиться, что потерял опять.       – А ты сам-то сильно смелый?       Все вздрагивают. Больше всех, отвлёкшийся на созерцание издевательств парень, что стоял на стрёме. Провалил он своё задание с треском. Антон не успевает понять, что именно случилось, как его руки освобождаются и мальчик болезненно стонет, ощутив, как болят суставы после такой экзекуции. В ушах звенит и шумит, будто он стоял вниз головой, а потом резко встал ровно. Семён рычит, но не двигается, даже руки не опускает, будто перед тем, как сдёрнуть с жертвы очки, его поставили на паузу. Антон сам спешит сделать шаг назад, опять упираясь в стену, ощущая, как тело бьёт дрожь и стараясь затолкать подальше слёзы боли.       Рома Пятифан, в сопровождении пары своих ребят, меряет ослушавшихся его парней хмурым взглядом.       – Я тебе, блядь, русским языком сказал – не трогать его. Какого хуя, Сёма?       Голос его звучит очень странно, холодно. Тоша ёжится, отводит взгляд и упирается им в Бабурина, красного от ярости, глядящего на вожака полными ненависти мелкими глазками. Двое, что пришли с ним, мигом отходят подальше, как от прокажённого. Звон в ушах у Антона стихает наконец и удаётся полностью взять себя в руки. Хотя, не совсем. Этого ощущения, что всё вроде даже под контролем, достаточно, чтобы злость с нарастающей болью от чужих ударов дали понятную и лёгкую для выполнения команду. Правая рука здоровее и именно ей Антон прописывает толстяку новый удар, прямо как он сам, без предупреждения, по лицу, зло рыча. Когда тот делает шаг назад, снова удивляясь отдаче, Антон пинает его по ногам. Сёма падает. В этот раз никому не приходит в голову бежать ему на помощь. Антон с размаху пинает его по бёдрам, но всего один раз. Во-первых, это тоже оказывается больно, тем более его по ногам попинали. Правая сейчас яркой вспышкой боли оповестила о том, что в ближайшее время пинать людей больше не стоит. А во-вторых, очки, которые Антон так и не поправил, срываются с носа и падают куда-то в снег. Мир размывается.       – Мразь!       Семён изворачивается и пинает потерявшегося в пространстве Антона по щиколоткам, роняя его в снег. Тоша всхлипывает, мигом пытается сесть, но это оказывается трудновато, голова будто кружится, хотя это больше связано с потерей резкости зрения. Дальше происходит какая-то кутерьма. Плохо видящий без очков, Антон не очень понимает, что именно, но что-то становится для Ромы и его компании триггером. Они оказываются у ещё валявшегося в снегу Бабурина и каждый несколько раз пинает его, не давая подняться. Потом один из силуэтов наклоняется к хнычущему толстяку и оборачивается к пытающемуся встать из снега Антону. Перед изрядно опухающим после побоев лицом появляется рука, покрытая несколькими короткими порезами, которые достаточно близко, чтоб и без очков рассмотреть.       Это Рома протягивает руку, помогая встать. Антон, конечно, хмурится, но, понимая, что спорить и выёбываться сейчас не в его интересах, принимает эту помощь. Поднимается, слабо кивая в знак благодарности. Пятифан протягивает ему очки, и мальчик быстро нацепляет их на нос, возвращая зрению чёткость.       – Он их сломать не успел, на.       Это, будто хвастаясь, сообщает вчерашний беззубый парень. И улыбается Антону, словно как раз вчера не наезжал на него с толстяком. Это ощущается странно, вызывает подозрения.       – Ага.       Петров не знает, как ещё реагировать и что вообще делать. Вроде как эта компания ему только что помогла. Если не считать тех двоих, что были с толстым и уже сбежали.       – Спасибо...       Звучит почти вопросительно, Антон неуверенно косится на стоящего над Сёмой Рому. В конце-концов, именно его вмешательство спасло в этот раз Антона. Только вот зачем Пятифан вмешался? Сёма ведь его друг, разве нет? Темноволосый отвечает на взгляд своим, коротким, хмурым.       – Не за что.       – В натуре, на!       Беззубый поддакивает, остальные только кивают, наверное тоже не зная, как реагировать. Антон сглатывает, нервно озираясь.       – Мне... ну... Домой пора.       Его не останавливают. Рома в сторону блондина даже не смотрит, меряя сидящего в снегу Бабурина взглядом, который явно ничего хорошего не сулит. Антон делает робкий шаг назад. И ещё. Поняв, что никто не против его ухода, бормочет сдавленное «Пока» и спешит скрыться с глаз Пятифановской шайки. Он хочет уйти не оглядываясь, но любопытство перебарывает страх. Остановившись за усыпанными снегом кустами уже за забором школы, Петров наблюдет беззвучное кино.       Сёма уже стоит перед Ромой, поникший. И всё равно, даже сжимаясь перед вожаком, он выглядит выше, шире, страшнее. Но то, что он Ромы боится, даже при такой разнице в комплекции, очевидно. И не зря боится. Спустя несколько мгновений Рома вдруг резко подаётся вперёд. Антон не успевает и моргнуть, а толстяк сгибается пополам, задыхается и кашляет так, что даже здесь слышно.       Недолго оглядев его, компания отворачивается и уходит, оставив толстяка одного в "слепой зоне" школы. Антон смотрит на них заворожённо, особенно на Рому, силясь понять, что же вообще такое произошло и ощущая странный трепет. Может это и неправильно, но Пятифанов сейчас кажется очень крутым, сильным, да ещё с властью над столькими мальчишками! Антон смущается, вдруг поняв, что вот этот крутой парень пришёл сюда ему на помощь... Эта мысль, звучавшая сначала восторженно, обращается непониманием. За что же Антона вообще пытались гнобить, почему вдруг передумали? Ведь именно Рома это и начал. А теперь он же вдруг закончил, ни с того ни с сего. Петров хмурится, силясь найти объяснение произошедшему.       – Что, подождать нас решил?       Совершенно неожиданно оказавшийся рядом, Рома хмыкает, глядя на застывшего у кустов Антона. Очкарик вскидывается, кратко вскрикивая, выдавая свой испуг и смущение в тот же миг. Над его реакцией довольно беззлобно хихикают. Двое парней, что пришли с Ромой и беззубым парнем Бяшей сообщают, что у них дела сегодня, и уходят, махнув Ромке рукой. И остаются втроём: удивлённый Антон, простодушный Бяша и какой-то до странного серьёзный Рома.       Антон снова не знает, как быть, что говорить, но Рома заговаривает первым.       – Мы тебя проводим.       Довольно уверенно говорит, и даже если бы Антон мог возразить, не стал бы. Мало ли что? Он всё ещё не понимал, как на этого парня реагировать и что ему в голову может прийти. Ещё одной драки Петров просто боялся не пережить. Тем более с Ромой. Разница в силе стала очевидна настолько, что было даже неловко. Ведь на первый взгляд, Пятифан не был сильно крупнее Тоши.              Пару минут мальчики идут молча. Антон тяжко вздыхает, громче, чем стоило, и Рома замедляет шаг. Осматривает хромающего, побитого блондина и в груди снова что-то болезненно ёкает. Прямо как когда он только пришёл и увидел, как Тоху зажали в углу, не позволяя дать отпор.       – Извини.       Антон удивлённо смотрит из-под стёкол очков на прямо глядящего ему в глаза Рому и хмурится. Пожалуй, ничего не понимать рядом с Пятифановым уже стало привычным состоянием, но хотелось как-то от этого избавиться наконец.       – За что? Ты меня не...       – Я должен был его удержать.       Не дав договорить Антону вставляет Рома, хмурясь и подходя ближе, беря под руку, очевидно, чтобы очкарику было легче идти с ушибленной ногой. Его фраза звучит настолько уверенно и чётко, что Антон снова не знает, что ответить. Зато Бяша знает. Оказавшись рядом у другого плеча Тоши, он тоже берёт его под руку.       – Жирный всё равно бы пошёл. В натуре, на. Ты не виноват, Ромк.       Эти двое будто несут Антона над землёй, заставляя смутиться и опустить голову, рассматривая утоптанный снег на дороге. Рома, очевидно, со словами Бяши был не согласен, но спорить почему-то не стал.       Снова наступает небольшая пауза. Но теперь Петров уже не может молчать. Вопрос, что сидел внутри всё последнее время, бился в голове птицей и требовал быть озвученным. Блондин хмыкает, привлекая внимание.        – А вы...       На него поворачиваются и Рома, и Бяша, смотревшие до этого по сторонам, так резко, что Антон опять смущается и бормочет гораздо тише.       – Почему... Почему я?       Звучит не особо понятно. Бяша трёт лоб свободной рукой, будто пытается изнутри перемешать слова блондина ещё раз. А вот Рома, видимо, понимает, о чём тот спрашивает. И отводит взгляд снова. Впервые он задумывается о причинах именно сейчас. Почему Антон? Почему вообще кто-либо получал от них трёпку порой? Мотивы собственных поступков понять сложно и взрослым, что уж говорить о подростках, которые ещё только-только пытаются осознать себя в огромном, сложном мире.       – Да просто, – Рома вздыхает, роется в карманах, ищет что-то, но не находит и тихо матерится, – Просто ты другой.       Бяша понятливо акает, очевидно, сообразив теперь, о чём была речь, и согласно кивает.       – В натуре, на.       – Другой? В смысле?       Антон, в отличии от Бяши, не понимал таких пояснений, но его сопровождающие не могли объяснить лучше. А до арки во двор дома Антона, между тем, ещё пара шагов оставалась.       – Бяш, сгоняй за сигами.       Рома косится на друга через Тошину макушку. Тот кивает и ретируется, обещая, что быстро. У него правда получалось найти искомое быстрее многих, но всё равно не всегда, конечно. Хотя сейчас это было не важно. Рома вздыхает и направляет Антона в арку. Там они останавливаются.       Рома припоминает, как стоял здесь, наблюдая, за Олиным воссоединением с семьёй. Сердце больно колет от воспоминаний.       – Считай, что это проверка такая.       Рома скрещивает руки на груди, отпустив чужой локоть, и в глаза Антону не смотрит, изучая настенную живопись гениальных художников современности. Антон, привалившись к стене, удивлённо вскидывает брови, глядя на чужой профиль.       – Проверка? Проверка чего?       Тоша старается поймать бегающий взгляд собеседника. Будто смог бы по глазам прочитать мысли Ромы. От этого неловко и Рома хмурится, злясь, что не может ответить на чужой вопрос.       – Блять... Ну ты в натуре не понимаешь что ли?       Его закипающей злостью Антон мигом заражается и взгляд голубых глаз сверкает от этого в тени арки.       – Да, в натуре не понимаю! Я вам... тебе ничего не сделал. Это ты первый ко мне полез. Зачем? Что я, крайний что ли? Просто мимо шёл!       Становится досадно. А ведь Рома Антона не тронул ни разу. Не ударил, даже не оскорбил, помнится. А в итоге, что? Он крайний, он виноват, что Бабурин еблан. И плевать, что сам Пятифанов всю дорогу именно об этом и думал, услышать эти обвинения от Антона было всё равно обидно. Сжав кулаки, он наконец отвечает на взгляд Антона, своим, таким же сверкающим от бури эмоций.       – Иди домой, блять, к сестре своей и родакам. Заебал!       Рома разворачивается резко, даже красиво, направляется в сторону дороги. Антон шипит и, сам не поняв, что делает, рывком отрывает себя от стены, догоняет этого странного мальчишку, хватая за локоть, заставляя на себя посмотреть.       – Почему? Почему ты меня так ненавидишь, блять? За что?       Рома дёргается, смотрит в полные праведного возмущения голубые глаза и трясёт рукой, вырывая локоть из чужих пальцев.       – Нехер трогать меня. Педик, что ли?       Антон тушуется от такого внезапного обвинения, делает шаг назад, а в глазах возмущение и обида переплавляются в злобу. Но с ответом он не находится. Тем более, что Пятифанов наконец решает высказаться.       – Ты просто другой, блять. Просто не как мы, понимаешь? У тебя всё хорошо. Семья, сестра и нормальный дом! Учишься хорошо, олимпиадник ебаный. Терпеть таких не могу. Счастливчики блядские, нихрена не умеете, а вам все будто должны. Все вас любят, блять!       – Завидуешь, значит?       В наступившей после этого не обдуманного вопроса тишине, Антон как будто в замедленной съёмке, видит выруливающего из-за угла Бяшу, тёмные глаза Ромы, прищуренные, в которых пылает настоящая яростью в ответ на его слова. И то, как единственная слезинка скатывается по худой Ромкиной щеке Антон видит очень хорошо, чётко, и знает, что не показалось. Потом и Ромкин кулак к нему летит, как в кино. Кажется, можно успеть уклониться, но внутри всё так странно сжалось, что Петров не сразу соображает, что делать. Как-то странно, по виску, приходится удар. Будто за миг Рома передумал бить в глаз. Будто за этот же миг успел подумать о чём-то ещё. И, зло рыкнув «отъебись» в лицо Тоше, уходит, выхватывая у удивлённо застывшего Бяши пачку сигарет.       Антон стоит, какой-то совершенно поражённый, со странным ощущением, каким-то противным, будто ни за что обидел человека. Смотрит в спину Роме, на то, как он прикуривает и как вылетает из-за его силуэта облачко дыма. На стремительный шаг, которым он удаляется прочь. И хочется, чтобы этот странный парень хоть оглянулся. Но тот даже не собирается, видимо.       Уже перед сном, как это обычно и бывает, Антон осознаёт, что мог ответить Роме на его наезд. Звучит так хорошо, что он даже проговаривает это в подушку, зло хмурясь.       – А сам-то ты не педик? Защищать меня прибежал в другую школу. Докапываешься, как до девчонки, которая нравится...       Ему совсем не кажется странным, как это звучит. И то, что он не подумал отрицать предположение Пятифанова тоже как-то остаётся без внимания. Главное, что звучит достаточно обидно, так ведь? С этой мыслью мальчик и засыпает.

~ 2 ~

Несколько месяцев спустя, ближе к лету.

      Когда-то Антон, глянув в очередной раз на Ромку Пятифанова, думал, что этот сложный человек станет его проблемой на ближайшие годы. Забавно было, что он даже не слишком ошибся в прогнозах. Проблема образовалась из-за Ромы, только вот не настолько страшен был он, насколько Бабурин. Спустя несколько месяцев травли в родной второй школе, толстяк не выдержал и перевёлся в первую. Антон к тому моменту успел несколько поменять взгляды на жизнь, а одноклассники поменяли взгляды на него. Теперь просто так оскорбить его за очки было уже не так легко.       Ходили слухи, что Антон вполне в состоянии за себя постоять. Историю с Бабуриным знали плохо, но то, что получил он и от Тоши не было секретом. И сам блондин перестал сидеть тихо, осмелел, начал отвечать на подколы. Если лезть к нему раньше не было смысла, то теперь просто не рисковали. Мало ли что. В тихом омуте...       После перевода Бабурин, попавший в параллель с Антоном, ещё какое-то время был тих и не отсвечивал. Порой только метал в блондина злые взгляды в коридорах, но не лез. Антон был этому рад, потому что вовсе не был уверен, что сможет дать сдачи снова. Особенно, если Бабурин будет не один. Особенно учитывая, что драться Тоше совсем не понравилось, как и выдумывать правдивую ложь для матери, которая схватилась за сердце, увидев его после той драки зимой, и потом ещё пару дней жаловалась, что совсем не ожидала, что седые волосы у неё и из-за Антона появляться будут.              Только вот не лез Семён к Антону Петрову по очень конкретной причине – Пятифанов мог узнать, а как он среагирует было неясно. Но время шло. Ромка рядом с очкариком не появлялся, Семён смелел, строил планы мести, которые вскоре получили возможность осуществиться. Поздней весной, уже почти перед каникулами, Бабурин стал нечаянным свидетелем интересной сцены...

***

      Оля захотела мороженое. Подумав, мама вздохнула, выдала им с Антоном денег и отпустила прогуляться до ларька. Дети уже шли назад, к дому, через сквер, неспешно поедая лакомство, когда девочка вдруг радостно заулыбалась и замахала свободной рукой, будто идущий навстречу мог её не заметить.       – Привет, Рома!       Антон ощутил, как от чего-то сжалось сердце, и поднял взгляд на приближавшегося Пятифанова. Тот совсем не изменился, всё также был хмур и серьёзен. Но, глянув на Олю, мягко улыбнулся и кивнул.       – Здравствуй. А вот на Антона Рома даже не взглянул, проходя мимо. Даже плечом не задел, будто они вовсе не знакомые, чужие люди. Блондин нахмурился, ища хоть какой-то повод, хоть одну мысль, хоть что-то, что можно было бы сказать. Но в голову опять ничего не шло. Он зло оглянулся и встретился взглядом с Ромой. Тот нахмурился ещё больше и оба почти одновременно отвернулись. Рассматривавшая их Оля откусила мороженое, а через шаг вдруг довольно громко и мелодично пропела.       – Я оглянулся посмотреть не оглянулась ли она, чтоб посмотреть не оглянулся ли я...       Антон ощутил, как краска приливает к щекам и зашипел на сестру. Рома как-то зло засмеялся за спиной и Петров резко развернулся к нему всем корпусом.       – Хочешь сказать что-то?       Рома остановился и обернулся, в противовес блондину, медленно, лениво.       – А ты осмелел, я смотрю. Не зазнавайся, Заяц.       Звучит холодно, от чего-то именно эта холодность больше всего и злит. Так Рома говорил с Бабуриным несколько месяцев назад. А теперь для Петрова у него тот же тон. Будто он его предал. Будто они вообще общались достаточно, чтобы Антон заслужил такое отношение. Но ответить он не успевает. Рома уже отворачивается и уходит. Как тогда, быстро, только не прикуривая.       – Сука, – Сквозь зубы шипит Тоша, но всё равно громко и Рома слышит.       – При ребёнке не выражайся.       – Иди ты в жопу.       Рома не отвечает, хотя Антон даже подбирается для быстрого ответа. Готов даже ответить боем, а в ответ слышит лишь тишину. Оля улыбается, наблюдая за ними, наверное, ещё не понимая, что происходит. Впрочем, если бы Антон понимал, было бы, конечно, легче. Но он всё так же не понимал Пятифана, сколько бы времени не прошло. Этот мальчишка всё так же был непредсказуем и странен, как дворовый пёс.       Именно эта сцена сказала случайно оказавшемуся в парке Бабурину всё о том, стоит ли бояться Пятифана, если очкарик получит в рожу за всё хорошее. Нет, хер Пятифан что-то ему сделает. Ромка либо раскис, либо просто потерял интерес к зазнавшемуся очкастому уроду. Но, в любом случае, больше не был угрозой. Семён оскалился в предвкушающей усмешке, глядя в спину уходящему Петрову.

      ***

      Первая их стычка происходит в школьной столовой. Антон отлично понимает, что налетел Бабурин на него не случайно, но устраивать разборки в школе точно не стоило. Да и потом, что, драться с ним из-за тарелки супа, что ли? Он просто проходит мимо, не связываясь. Но Бабурин только начинал свою месть. Несколько недель до лета постепенно становятся для Антона невыносимы. Сёма действует исподтишка, отыгрываясь за месяцы собственных унижений в прошлой школе, полученных из-за Антона, смакуя удовольствие. Подножки, подначки, мусор и плевки в портфеле. Антон начинает медленно закипать, но тут наступает лето.       – Не думай, что так легко отделаешься, мразь очкастая.       Этим обещанием жирдяй награждает Петрова в последний день, после линейки, и уходит. Антон нервно оглядывается пару первых недель каникул, начинает было думать, что всё не так страшно, когда видит Бабурина в сквере.       Идти туда не обязательно. Хлеб продаётся и в других палатках. Дольше немного, зато безопаснее. Антон сбегает и ему даже не слишком стыдно, потому что драться с Семёном он не хочет, да и парень в тени деревьев был не один. Ещё через два дня Тошу с Олей на месяц отправляют в деревню, к бабушке. Там мальчику спокойно, хорошо, и можно ни о чём не волноваться... кроме возвращения в город.       Нужно было заниматься подготовкой к олимпиаде, которую назначили на август. А для этого его и других участников просили походить на несколько дополнительных. Антон ведь прошёл в междугородние соревнования, мама с папой гордились очень, а сам парень ощущал, как страх сковывает движения, стоит ступить на дорожку парка. А вдруг...?       Но первый день ему везёт и Семёна нет нигде поблизости. Расслабившись, он мигом понимает, что зря, потому что на второй, будто кто-то ему сообщил, толстяк Бабурин оказывается посреди парка. И, конечно, не один.       – Опа, какие люди! Привет, Антоша. Что, идёшь показывать, какой ты у нас замечательный?       Становится страшно вдвойне. Потому что Тоша забыл, что такое «промолчать и уйти». Забыл, что это позволяло спокойно жить, пока не появились чёртов Пятифанов и чёртов Бабурин! Может и сейчас бы помогло простое игнорирование, но язык бежит впереди мозгов.       – Отвали.       Семён усмехается и преграждает дорогу.       – А что, если нет?       Антон хмурится и сжимает кулаки. Нападать первым нельзя. Мигом скрутят остальные, что наблюдают со стороны. Или авторитета Сёме не хватало? Его компания не казалась теми, кто впряжётся за него. Может и повезёт, если один на один.       – А ты уже забыл, что было зимой? Напомнить?       Антону кажется, что можно попробовать так. Припугнуть прошлым, может Семён отвалит? Толстяк покрывается алыми пятнами гнева и хватает парня за воротник рубашки, стискивая и встряхивая. Ткань предостерегающе трещит.       – Мразь. Думаешь испугом взять? Только вот защитничка твоего рядом нет. И ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, сука.       Антон хмурится. Вспоминается то, как понуро выглядел Сёма перед Ромой в тот зимний день. Это Бабурин помнил, значит? А что, если сблефовать? Семён точно не знал, общаются Рома с Антоном или нет. Припугнуть Пятифаном толстяка? Перед внутренним взором всплывает образ парня в спортивках. Его холодный, колючий взгляд. «Не зазнавайся». По спине проходит волна мурашек. Нет уж, Тоша и без Ромы может справиться. И что вообще за глупости? Они даже подружиться не успели, с чего бы Пятифанову помогать сейчас?       Но что тот мог сказать тогда Бабурину? Чем так прижал и так напугал, что толстяк в итоге сбежал из школы? Антон не знал, но попытаться угадать нужно было. Иначе это не закончится. Бабурин не отвяжется, пока не получит по полной программе.       Раздаётся внезапный сигнал машинного гудка и вздрогнувший толстяк разжимает пальцы. Мужик из машины свистит и хулиганьё сбегает. Дойдя до школы, Антон в очередной раз благодарит высшие силы за своё везение. Кто знает, если бы тот мужик ему не помог, лежал бы Тоша сейчас в больнице. Вспоминается Рома с его «тебе повезло», и блондин зло пинает стену школьного коридора, в ожидании учителя. Если бы только Пятифанов до него не докопался, сейчас всё было бы иначе. Спокойнее.       И ведь каков повод! Что за бред? Только потому, что у Антона семья была, они на него взъелись? Это было обиднее всего. Что причиной послужило его мнимое счастье. Хотя на деле всё было совсем не так радужно, как казалось. Он даже не знал, есть ли у него эта семья вообще. Один день есть, а на другой родители ругаются снова и будто нет. Опять раздор, плачущая Оля, хмурый отец и злая мама в кухне. Зачем они вообще завели отношения? Создали семью? Олю с Антоном завели? Антон всё чаще думал об этом и не находил ответа. Родители не казались счастливыми в их семье. И из-за этого Рома завидовал? Из-за того, что Антон жил с этими странными людьми, готовыми друг друга матом крыть, когда дети вроде спят и не слышат? Бредовее причины не было, наверное. Лучше бы за очки докопался, всяко было бы проще.       Снова Бабурина Антон видит ближе к осени, после олимпиады, на школьной ярмарке, где они закупались канцелярией для идущей в первый класс Оли и докупали Антону то, чего не хватало. Толстяк скалится ему в подобии приветствия и Петрова прошибает дрожью. А Ромы на ярмарке не видно, хотя в тот момент Антон вдруг думает, что если увидит его, наберётся смелости попросить помощи. Точно, обязательно!       Такие мысли о Роме последний раз ещё крутятся в голове на линейке, фоном. Но после на долгое время все мысли Петрова занимает собой жирдяй, что не даёт ему нормально жить. Новеньких в их классах аж четверо, и одна девочка. И всех Бабурин мигом настраивает против Тоши. В первую очередь травят его, конечно, в школе. Видно, Бабурин заметил, что на улице Антон от чего-то смелее. Против слов Антон борется словами. Старается подобрать нужные, заткнуть Сёму и его спутников навсегда, но тот всё не унимается, только больше злится. В итоге добивается своего, доводит Антона до драки однажды.       Просто Семёну в новой школе никто не указ. Здесь он сумел показать себя как хозяина. Правила его, и если он считает нормальным мерзко шутить о младшей сестре своего врага, он это будет делать и никто не смел ему и слова сказать. Кроме самого Антона. Тот, вместо слов, яростно бьёт толстяка по морде, ждёт ответа, но голосить вдруг принимается девчонка, что почему-то с Бабуриным и его друзьями ошивалась.       – Петров дерётся! Дерётся!       Удивлённые учителя пытаются разобраться в ситуации, но отличник Тоша не знает, как объяснить, что случилось. В школу вызывают мать. И это больнее всего по огромному количеству причин. Она будто и не пытается узнать, что случилось. Поддакивает учительнице и обещает поговорить с сыном. На его попытки что-то объяснить шикает, строгая и пугающая. Дома диалог не клеится. Слушать Карина не хочет. Она уверена, что Антон первый полез, что стал злой, грубый, да ещё и скрывает всё от неё. Потом приходит отец и всё становится хуже. Потому что он защищает Тошу и снова разгорается скандал.       Оля сидит грустная в своей комнате и вздыхает, пока родители в кухне орут друг на друга, и Антон ощущает, как его мир ползёт по швам в разные стороны. Ему не верят. Бабурину верят, а ему, отличнику, который никогда маме не врал – нет. И о чём там говорил Рома? Что ему везёт, он другой, его любят? Ага, как же!              Тоша после того дня старается больше рук не распускать. В итоге всё становится только хуже. Почуяв свою власть, Семён пускается во все тяжкие. Подножки и плевки – только начало. Потом начинаются выброшенный в окно рюкзак, утопленный в туалете дневник, разбитые очки, нарочно пролитый на форменные брюки компот. Антон старается терпеть и держать себя в руках, но даже без этого постоянно слушает мамины грустные, а порой сердитые, нотации. Она почему-то так поверила учительнице, что Антон становится неуправляемым, злым, что было до слёз обидно. Он ведь просто защищался! Почему же отец ничего не мог сделать, хотя, кажется, всё понимал, а мама так легко принимала сторону чужих людей?              Терпит Петров ещё довольно долго. Ему срывает тормоза только после новогодних каникул, что могло бы вызвать восхищение, если бы кто-то понимал, что он переносит день за днём. Все его учебники, тетради, канцелярия, летят из окна в сугробы. А главное, туда же летит забытая в рюкзаке Олина открытка. Глаза застит пелена и бьёт Антон Сёму довольно долго, не ожидая ответа, не слыша визгов одноклассников. Его со смехом оттаскивают какие-то старшеклассники, пока прибежавшая училка приводит в чувства охреневшего от боли Семёна.       В этот раз в школу вызывают и отца Петрова тоже и бабушку Бабурина, конечно. Это кажется к лучшему. Антон ещё зол, искренне высказывается о ситуации, в красках расписывая, что вытерпел.       – Но ты раньше не говорил ничего, – Поражается классная руководительница и по её лицу Антон уже понимает, что ему не верят. – Семён, это правда?       Семён кривит опухшее после драки лицо и начинает реветь вдруг, будто дитё.       – Я просто пошутить хотел! Он не понимает просто! Я ему не нравлюсь, потому что толстый и с бабушкой живу. Он сам так говорил!       Антон теряет дар речи, не представляя, как ответить на столь явную ложь. Вскидывает глаза на родителей, ощущая подступающий к горлу комок слёз. Бабушка лезет обнимать и жалеть Бабурина. А родная мама смотрит на Антона угрожающе, уже тоже решившая, что он виновен. Только отец хмур и, наконец, заговаривает.       – Вещи в окно кидать – шутка? Весь класс видел, что Семён первый начал...       – Простите, – директор взмахивает руками. – Но мы не в начальной школе, чтобы рассуждать, кто первый. Все взрослые люди! Отвечать кулаками в приличном обществе не принято! А если бы он, – Она указывает толстым пальцем на Антона, – ему голову пробил? Сотрясение мозга у мальчика могло бы быть.       – Было бы, чему сотрясаться...       Антон роняет это необдуманно, поздно прикусывая язык. Взгляд матери становится невыносимо тяжёлым. Будто он её опозорил на всю жизнь вперёд. Будто он всё-таки когда-то ей врал или хулиганил раньше, чтобы были поводы так сомневаться. На глаза наворачиваются слёзы, но Тоша терпит снова, проглатывая ком в горле.       Их с Семёном выдворяют в коридор и это становится последней каплей. Жирдяй мигом перестаёт строить из себя жертву. Взгляд становится насмешливым, и он смотрит на Антона в упор.       – А я говорил, урод очкастый, тебе пиздец.       Антон смотрит на него пару мгновений, а потом зло скалится, даже не зная, как выглядит сейчас его лицо. Делает шаг вперёд. Семён хмурится и теряет всю спесь одним махом, но ещё не отступает. И очень зря. Антон оказывается ближе и кулак прижимается к подбородку Бабурина. Сильно надавливает на прыщавую рожу, на опухшую челюсть. Тот открывает было рот, завопить, наверное, но Антон хмыкает и резко добавляет силы этому нажиму, вынуждая толстяка закрыть рот.       – Зря ты так. Учти, мне терять-то всё меньше. А вдруг убью тебя нахер?       В наступившей тишине он уходит, не дожидаясь решений директора и родителей, реакции Семёна. И так очевидно – он теперь тут главный враг, злой, взбалмошный...              – Прямо как Роман Пятифанов из второй школы. Неуправляемый ребёнок. Но у него судьба тяжёлая, жаль мальчика. А Антоше ещё можно помочь.       Знай сам Антон, что его там с Ромой сравнивают, рассмеялся бы. Но сам он задумался о мальчишке впервые за долгое время и только вздохнул. Было даже жаль, что они не похожи. Рома был сильный, его бы Семён не тронул. А Антон просто уже не знал, как быть.       Домой он не идёт. Сидит в сквере, думает о несправедливой судьбе, когда рядом раздаётся знакомый голос.       – Опана. Антоха, на!       Бяша плюхается на скамейку рядом, и от него немного пахнет алкоголем. Антон морщит нос, удостаиваясь хихиканья в ответ на эту гримасу.       – Как дела, братуха-Тоха?       Видимо, поддатый Бяша был ещё проще, чем Бяша трезвый. Они виделись и общались всего-то раз, а он Тошу «братухой» называет. В прочем, не то чтобы Петров был совсем против поговорить. Наоборот, впервые найдя того, кто готов его услышать, Петров говорит и говорит, долго, громко, срываясь на мат. Бяша слушает внимательно, взмахивает руками и порой эмоционально ахает. А потом говорит сам. Тоже довольно долго, хлопая Тошу по плечу и в итоге оставаясь в таком положении, обнимая очкарика за плечо, так вот выражая поддержку. Домой Петров возвращается только через полтора часа. Получает подзатыльник от отца, но только хмурится в ответ на это. Извинившись очень искренне перед родителями, выслушав их заявление о «повышенном контроле», уходит к себе и только там, спрятавшись, как в детстве, под одеяло, тихо плачет в подушку, выплёскивая оставшиеся после долгого дня эмоции, что не мог выразить Бяше.              А утром следующего дня во второй школе Бяша с порога подлетает к Роме.       – Жирный в конец берега попутал, на!       Рома хмурится, глянув на Бяшу внимательно, ища следы драки, не находя и кивая, мол, вещай. И Бяша вещает всё, что помнит из рассказа Тоши. А помнит он много. Очень. С каждым его эмоциональным, пропитанным обидой за знакомого, словом, Рома всё больше мрачнеет. Кивает. Уходит в класс и там тоже хмур и недоволен. И Бяша уверен, что после уроков они пойдут к первой школе. Однако...       – Забей. Он сам за себя постоять может.       Но в тёмных Ромкиных глазах что-то странное и не верится, что он правда забил. Всё же Бяша не первый день с ним дружил и знал Рому хорошо. Лучше многих.       На самом деле Пятифанов правда не забил. Но в нём спорили жажда справедливости и обида на Антона. Да, блондин в тупости Бабурина был не виноват. И Рома тоже. Просто Бабурин был ублюдком, которого нужно было поставить на место. И Антон сам бы вряд ли справился, разумеется. Но Рома всё ещё злился на него. Не осознав даже, Петров со всей силы долбанул по тщательно скрываемой, самой больной мозоли Пятифана. Его «Завидуешь?» всё ещё порой звучало в голове и хотелось выть в такие моменты. Да, он завидовал. Завидовал безмерно тому, что Тоша всё ещё мог улыбаться, что был любим.       Рома давно себя любимым не ощущал. Родители скрылись за скорлупой, будто забыв о нём. Братьев или сестёр не было. А о том, что друзья тоже по своему любят тебя, в 14 как-то не особо думаешь. Фартовому Зайцу Антохе повезло несказанно и, конечно, Рома завидовал этому его везению.       В итоге он, так и не решив ещё ничего, добирается до первой школы, но за ворота не проходит. Действительно, пусть этот всеми любимый маменькин сынок сам свои проблемы решает. Рома тут ни при чём! Убеждая себя в этом, Пятифанов уходит, но ощущает, как внутри что-то недовольно ворчит. Совесть, очевидно, протестовала побегу.       Антон стоит на лестнице из школы и смотрит Роме в след, ощущая что-то странное. Смесь обиды и радости. Ему хочется догнать Пятифана, поздороваться, спросить, чего приходил. И в то же время не хочется даже смотреть на него. Всё из-за него! Из-за его тупой зависти к тому, чего нет! Но кажется, что даже несостоявшийся визит Ромы что-то изменил. Бабурин притих. Будто испугался угрозы Антона, высказанной тогда. Хотелось верить. И хотелось вообще не думать о причинах и следствиях. Антон так устал, что просто возможность вздохнуть спокойно была в радость.       Бабурин же забеспокоился из-за менее очевидной проблемы. Рядом со школой начал крутиться Бяша. А Бяша просто так бы к первой школе несколько дней кряду ходить не стал. К Антону он не подходил, но смотрел на него, и Семён хмурился, вдруг ощутив, что мог и ошибиться. Что, если Пятифан решит напомнить, что Антона трогать не стоило? Или подослал Бяшку проверить, что к чему? Пришлось ждать, хотя и казалось, что собственные теории звучат бредово. Но рисковать Семён не хотел.

***

      Ожидание растянулось до лета. Но когда начались каникулы стало в разы проще. Антона теперь можно было поймать просто на улице, чем Бабурин и развлекался временами. От чего-то в этом году его жертва не исчезла на всё лето хер знает куда.       Причина была проста. Бабушка приболела и Олю с Антоном мама оставила на папу, а сама уехала в деревню. Тоша почти целыми днями гулял с сестрой, в какой-то мере используя её как щит. Но помогало не всегда. Везение его будто покинуло и Оли чаще не оказывалось рядом. Спасало то, что Антон предусмотрительно старался не ходить далеко от дома и выбирал главную улицу, чтобы, в случае чего, иметь возможность хоть от проезжающих рассчитывать на помощь, как прошлым летом. Так что отделывался Антон пока малой кровью.       Однако, очередная встреча со школьным мучителем показала, что на ребёнка ему совершенно плевать.       – Какие люди! – Сёма преграждает им дорогу, скалясь, – Давненько не виделись, Антох.       Блондин тяжело вздыхает. Мигом почуявшая опасность от незнакомого мальчика, Оля чуть отступает брату за спину, стискивая край его футболки. Антон хмурится, как всегда при виде Бабурина. Оглядывает этот вечно подсовывающий странные встречи сквер. Но рядом никого. Это и хорошо, и плохо. С одной стороны, Бабурину никто не поможет, но и Антон в тех же условиях.       – Отвали, Сём, нахрен.       – Ой как невежливо! - Сёма взмахивает толстыми руками. – А ты же отличник. Должен быть вежливым. Потому тебя с олимпиады и сняли. Злой ты.       Антон стискивает кулаки, сверкнув глазами из-за стёкол очков. Семён специально надавил на больное. Петров очень хотел в Москву, так готовился, а из-за жирдяя пролетел, как фанера над Парижем! На олимпиаду отправили Катьку, которая не знала нихрена и даже в тройку лидеров не вошла. А это был последний год, когда Антон мог бы поучаствовать в этой олимпиаде!       – А, прости, – Он вздёргивает голову, чтобы смотреть в упор Семёну в глаза. – Забыл, что с животными вроде тебя тоже учат здороваться.       Бабурин покрывается алыми пятнами от мигом вскипевшего гнева. Стискивает огромные кулаки.       – Ах ты сука...       Антон подбирается, напружинивается, готовясь принять удар и ответить, уже зная, что Бабурин сейчас взорвётся от переполняющей ярости. Но тут раздаётся знакомый смех. Короткий, грубый. Рома откуда-то из-за спины у Антона выруливает так, словно из под земли вылез. Петров не смотрит на него, потому что не уверен, как реагировать на эту внезапную помощь. Хватает и того, что внезапно становится спокойнее, легче. Только бы лицо не потерять, сохранить высокомерный вид.       – Действительно, животное, Бабурин. Ведь только свинья позволит себе при детях и девушках материться.       Толстяк стискивает зубы, переводя вмиг потухший взгляд с Антона на Рому и обратно. Тоша хмыкает, оценив шутку внезапного спасителя и дополняя.       – Тебя в стойло проводить, Свинка, или сам?       Рома снова кратко хихикает, принимая эстафету оскорблений у Антона.       – Смотри-ка, Сём, а Петров-то добренький. Как по мне ты настоящая свинья.       Антон смотрит на уже полностью красное лицо своего мучителя и понимает, о чём Бяша в тот зимний вечер говорил здесь же, в этом сквере. Вот оно, ощущение прикрытой спины. Раньше сказать всего, что думал, было невозможно – Семён был сильнее, опаснее. Перегнёшь палку, и толстяк сорвётся. И будет уже поздно напоминать родителям, что Антон никогда первый драку не затевал... Но вот, рядом стоит Рома и Петрову уже не страшно. Если жирдяй полезет драться – можно будет ответить, зная, что перейти грань ему не даст Пятифан. Да и за Олей он присмотрит, в случае чего.       – И правда, чего это я. Свинкой тебя пусть бабушка называет. Ты ж её откормленный поросёночек.       Рома в этот раз не сдерживается и искренне смеётся. Вообще-то не столько из-за этой фразы, сколько из-за всего облика Антона. Блондин изменился, стал злее, понятнее. Рома ощущает, что стоять вот так, поддерживая этого Зайца, ему совсем легко. Все мысли о прошлых обидах исчезли, осталось только желание помочь, поддержать, раз сам не справляется.       Толстяк делает шаг назад. Потом сразу ещё один.       – Сволочи...       Лезть на Рому в здравом уме Бабурин не станет. Но и Петров вдруг кажется не менее опасным. Может просто из-за Роминого влияния, но рисковать страшно.       – Идите оба нах...рен.       Он вовремя проглатывает мат, заметив предвкушение в глазах Пятифанова, и, наконец, сбегает. Антон и Оля очень одинаково вздыхают. Сестрёнка дёргает Тошу за край футболки.       – А он тебя больше не будет обижать, да, Тош?       Антон ласково улыбается ей, присаживаясь на корточки и поправляя ей хвостики. – Не будет, надеюсь.       Девочка улыбается и смотрит теперь на Рому, как раз думавшего потихоньку сбежать.       – Спасибо! – Она дёргает Тошу за руку, глядя строго, почти как мама.       Антон хочет было послушно присоединиться к благодарности, но темноволосый пожимает плечами, коротко улыбаясь в ответ Оле и не давая её брату заговорить.       - Не за что. Я просто мимо проходил.       Он ловит взгляд поднявшегося Тоши и выдерживает его пару секунд. Антон не уверен, стоит ли говорить вообще. Вдруг кажется, что Рома его опять собрался игнорировать. Спас и сбежит, будто не было ничего такого. Оля их гляделки рассматривает и улыбается так, словно понимает больше, чем говорит.       – Мы за мороженым шли. Пойдём с нами?       Пятифанов готовится отказать. Потому что и правда хотел просто сбежать, не разговаривая. Не умел он разговаривать, делиться эмоциями, выражать их хоть как-то. Он просто не знал, как объяснить то, что испытывал.       – И правда. Пошли с нами. Я угощу.       Антон говорит это почти неожиданно. На губах улыбка такая искренняя, что Рома не уверен, как на неё реагировать. Будто Антон, только что гнобивший Бабурина, и Антон, зовущий с собой за мороженым – два совсем разных Антона. Кивая неуверенно, Пятифанов идёт на полшага позади Петрова, всё ещё пытаясь понять его. Смущает и то, что блондин впервые так искренне ему улыбнулся, и просто то, с какой лёгкостью он вдруг заговорил о мороженом.       – Всё же ты реально другой.       Тоша закатывает глаза, тяжело вздыхая и оглядываясь на Рому как-то почти устало.       – Что, опять о том же?       Рома молчит, отводя взгляд, и Антон вдруг, не придумав ничего лучше, оказываясь бок о бок, толкает парня плечом. Пятифанов вскидывается, будто готовый к нападению зверь, но вместо агрессии видит на лице блондина мягкую улыбку.       – Чем я теперь другой, скажи, а.       Рома прячет руки в карманы штанов и становится чем-то похож на нахохлившегося воробушка.       – Да всем.       – Как и ты.       – А?       – Б. – Антон вздыхает и качает головой. – Мы все разные, не заметил ещё? Что, по-твоему, все драться должны уметь, если их обижают? Ходить с одинаковыми лицами и говорить одно и то же?       Рома фыркает. Может на первый пункт он бы ответил простое «Да», но остальное заставляет задуматься. Ведь он не ждал никогда, что Антон будет как они, драться. Наоборот, ожидал, что это окажется простой мамкин сыночек, который будет как все остальные такие же. А Антон был другой. Совсем. И описать это было трудно, кажется почти невозможно даже. Пятифанов хмурится. А ведь даже Бяша дрался хреново. За него приходилось впрягаться, чтобы все зубы с концами не проебал. На фоне него Петров был явно умелее, но тоже не особо хорош, конечно. Они правда все были разные. Но при этом понятные. А Антона толком понять не удавалось. Даже когда Рома пришёл ему на помощь только что, ситуация казалась всё же странной. Ну что он, спрашивается, не мог сам, первым дать Бабурину в рожу? Не только же из-за Ромы толстяк сбежал!       – И что, мне за вас разруливать всё время всё?       Первый вывод пришедший в голову кажется вполне обоснованным. Антона надо было спасать, Бяшу. Только маленькая Оля ухитрялась не доставлять проблем.       Антон задумчиво хмыкает этому вопросу, но тут сестрёнка решает влезть в их диалог.       – А вы вместе всё разруливайте, – Она улыбается, даже не глянув на мальчишек, ускоряясь, завидев заветную палатку с мороженым. - Мне клубничное, Тоша!       Брат улыбается, спеша за ней, кивнув Роме следовать за собой. Будто тот мог бы сбежать.       – Она права, разве нет? Или зачем ещё нужны друзья?       Рома останавливается, ошарашенный, глядя в спину Петрову и его сестре. Почти зависает, со странной улыбкой, появившейся на сухих губах.       – Ну да.       Антон оборачивается к нему, напоминая о себе, заглядывая в тёмные глаза. Рома соображает, с каким лицом стоит, и мигом берёт себя в руки. Но очкарик уже всё видел, конечно. Только молчит на этот счёт, не подкалывает. Даже насмешки в лице не видно.       – Ты какое мороженое будешь?       Рома хлопает глазами, в очередной раз решая, что ничего не понимает в характере Антона.       – Ванильное. В стаканчике.       – Я тоже такое люблю!       На обратном пути Рома молча ест своё мороженое, и всё ещё старается понять, что к чему. Но понимание приходит только потом, со временем. У Антона просто такой характер. Он добрый, немножко ребёнок, который верит в некоторые глупости и любит, когда всё спокойно. Злой он тоже бывает. И недовольный, и странно-счастливый. Пятифанов, почему-то, только общаясь с ним соображает, насколько могут быть разными люди. До этого такие мелочи казались неважными. Какое кому дело до характера, причин твоих поступков, если всё определено заранее и, если ты из неблагополучной семьи, то хорошей жизни можешь не ждать?       А Антон читал книги и вечно спрашивал «Зачем?» и «Почему?». И причины Ромкиных действий его порой интересовали даже больше, чем самого Рому. Это долго заставляло удивляться и даже пугаться немного. Ощущение, что ты кому-то интересен для Пятифанова было новым, удивительным и странным. Но потом он привык. Привык, что в грубом, мрачноватом мире были светлые люди, вроде Антона, которые не умели и не любили драться, зато умели дарить тепло одной улыбкой. Пусть и странно, что умел так делать мальчишка. В конечном счёте, какая разница, кто дарит тебе свет и... любовь?