Другие

      Что делать, если ваши отношения с любимым человеком, по сути, запретны? Об этом было множество разных книг, и Тоша Петров многие из них читал. Ему, по итогу прочтения, казалось, что логичнее всего будет вести себя тихо, неприметно, чтобы никто не обращал на вас внимания. Только вот Рома Пятифанов книги читал в разы реже, да ещё отличался бесстрашным характером. Ну, и гопником был, конечно. Да не простым, а чуть ли не самым главным в их маленьком городе, что пусть и было преувеличением, но только пока. Пятифан, кажется, именно такую цель перед собой поставил.       И вот казалось бы, гопники обычно по понятиям живут и с парнями встречаться среди этих самых понятий не значилось, как одобряемый пункт. Значит, надо это скрывать старательно. Но Рома действовал с точностью да наоборот…       Антон тяжело выдыхает, зажимая рот рукой, и выгибается в спине, когда горячие пальцы любовника проводят от подбородка вниз, к втянутому животу и ремню форменных школьных брюк.       – Рома, блять.       На выдохе Антон матерится. Звучит глухо из-за руки у рта, но его услышали.       – Я тоже скучал, Зай.       Настолько скучал, что припёрся в другую школу, прождал полчаса до конца последнего в расписании Антона урока и разве что не на руках утащил… в подсобку спортивного зала. Петров зажмурился, понимая, что ему происходящее нравится, и в то же время упорно надеясь раз за разом докричаться, иногда буквально, до адекватной части сознания Пятифанова. Пока желаемых результатов попытки не принесли. Рома, будто какой-то ребёнок, только узнавший, что такое вообще секс, кидался на него, стоило найти хоть какое-то место, где это было возможно сделать не публично.       – Может ты…мы…до дома потерпим?       Рома в ответ только прижался ближе, теснее, вдавливая Антона в стену лицом и тихонько рыча куда-то в светлые волосы за ухом. До дома он терпеть не хотел. Но и о том, что после секса в таком месте его ненаглядное, белокурое солнце будет сердиться и брыкаться, тоже знал хорошо. Компромисс был очень простой, и Рому устраивал. Антона, вообще-то, тоже. Порой казалось, что почитать нотации для него – просто обязательная часть процесса. Зато Рома разговаривать в это время не любил, отдавая процессу всего себя, слушая Антона и вообще заставляя его издавать весь доступный спектр звуков.       Развернув любовника к себе лицом, он накрывает влажные губы Тоши поцелуем, кусается, и уже через пару мгновений Петров тихо стонет в чужой рот, отвечая активно, уверенно. Будто не он только что тут строил из себя целочку-недотрогу. Мягкие, прохладные пальцы скользят под футболку Пятифанова, чуть царапают спину, массируют поясницу. Рома рычит, хотя этот вариант его рычания больше похож на кошачье мурлыканье. Разрывает поцелуй и влажной дорожкой прокладывает себе путь вниз. Антон дрожит в предвкушении, впиваясь в плечо любовника пальцами одной руки, второй уже заранее зажимая рот.       Рома хихикает над этой предусмотрительностью каждый раз, но не останавливает. В конце концов, в распахнутой белой рубашке, со сбитыми волосами, да ещё в такой позе, Антон выглядел именно так, чтобы только больше раззадорить любовника. Будто нарочно старается. И Пятифанов ждать не заставляет, высвобождая из брюк и трусов Тошин член и одним лёгким движением вбирая его в рот.       Когда их отношения только выходили на такой уровень, а минет в тихих уголках первой школы города N ещё не стал вариацией нормы, Антон дико смущался, паниковал и пытался сопротивляться, потому что минет казался ему делом грязным, тем более, спустя целый учебный день. Не хотелось, чтобы Рома такую гадость в рот тащил. Но тот только фыркал и делал минет предельно демонстративно, с таким поразительно довольным видом, что Антон дар речи терял. В итоге пришлось смириться, а потом и самому ощутить, что не так уж это плохо, и не страшно.       Рома минет делал как-то профессионально, будто практиковался сотни лет до отношений с Петровым. Антон даже сцену ревности ему устроил, когда понял, что сам это делает как-то недостаточно хорошо. Потом ему на практике доказали, что все его действия желанны и приятны, и жить стало легче. Просто у каждого свои таланты, очевидно, в том числе и в сексе.       Нить воспоминаний ускользает, сменяясь на куда более приятную и живую реальность, и Антон прикусывает пальцы, чтобы заглушить собственные стоны. Рома двигается плавно, осторожно, и обволакивает так, что любовник его едва не соскальзывает по стене на ватных ногах. Спасает то, что он держится за сильное плечо, не давая себе рухнуть. А темп становится быстрее, и блондин запрокидывает голову, чтобы очки не соскальзывали с потеющего носа, и чтобы не видеть Рому у своих ног. Воспоминаний о том, как он выглядит, достаточно, чтобы и так приближаться к разрядке слишком быстро.       Обжигающе горячие руки двигаются от бёдер к ягодицам задыхающегося Тоши, сжимают, массируя. Юноша всхлипывает, дёргая бёдрами, непроизвольно толкаясь в рот любовника. Рома не против, давая чужому телу свободно выражать желания, и проникает пальцами к заветной цели. Внутрь вставлять пока даже не обязательно. Просто поводить по сморщенному колечку мышц, дразня, заставляя Тошу, наконец, потерять контроль и простонать чуть громче, пару раз снова слишком глубоко вбившись в чужой рот.       Он жалобно скулит, до сих пор не привыкнув, что Рома не отпускает его, выпивая до капли. Самому Тоше это давалось с трудом и казалось ужасно нечестным, но Пятифанов только фыркал в ответ и пошло улыбался. Ответ был постоянно почти один и тот же. «Мне нравится смотреть, как у тебя по подбородку стекает. Ты так потрясающе выглядишь каждый раз.»       Только вспомнив эту фразу, Антон уже смущённо жмурится, облизывая мигом пересохшие губы. Рома поднимается, довольный, словно ему сейчас не в рот кончили, а накормили. Антон, впрочем, сразу лезет целоваться, потому что смесь его вкуса и вкуса Роминой слюны всегда невероятный, опьяняющий. Пятифанов рычит, прижимая своего Зайку снова к стене, кусая податливые губки. Но стоит ему чуть ослабить хватку, и Антон уже сменяет позиции, прижимает к стене уже его, заглядывая в глаза и улыбаясь. Напоминая, что если он и «Зайка», то очень особенный, способный даже такого хищника, как Рома, обуздать во всех смыслах этого слова.       В этих встречах на заведомо враждебной территории у них всегда оставался элемент загадки. Никогда даже сам Тоша не знал, решит ли он в этот раз тоже расщедриться на школьный минет, или придётся подождать до более подходящего места? Сегодня звёзды сошлись, и Петров медленно опустился перед своим личным сортом жопных приключений на колени. Рома глаза не отводил никогда. Что в начале смущало, но стало привычным со временем. Спортивки давно доказали своё удобство не только в спорте, но и в сексуальной жизни носителя и его любовника. Никакой тебе молнии, ремня. Стянул их вниз вместе с трусами и вот, всё самое ценное перед глазами во всём своём великолепии. Антон выдыхает, проводит по напряжённому члену языком от головки до основания. Потом обратно, принимаясь неспешно вбирать в рот ствол.       Всё время хотелось взять целиком, но никак не получалось, хотя Антон действительно старался, тренировался и однажды чуть не подавился бананом в попытке понять, как справиться с задачей. Пятифанов тогда посмеялся над ним, ласково погладил по волосам. «– Дурашка. Если потренироваться хочешь – тренируйся на мне, у меня не развалится». Его способность заставить Антона смеяться из-за какой-то глупости и забыть о переживаниях, была просто поразительной. И приятной. Одной из тех черт, что напоминают, за что ты любишь этого человека и почему терпишь некоторые его глупости и враждебность окружающего вас мира.              Петров помогает себе руками, лаская ствол мягкими пальцами, потом перебираясь ими на бёдра, царапая немного, слушая глухое, переходящее в стоны, рычание. Поднимает глаза, стесняясь немного, но зная, что Рома обожает, когда он смотрит. Взгляд голубых глаз, снизу вверх из-под стёкол очков, выглядит настолько пошло, что Рома не может не смотреть. А Антон демонстративно неспешно выпускает член из тепла собственного рта, не отводя от Ромы глаз, обводит розовым язычком головку. Пятифанов сглатывает, рычит, скользнув рукой по пылающей щеке Тоши, к затылку. Давить не нужно, да и не хочется. Его Зайка сам возвращается к процессу, увеличивая скорость движений. Рома судорожно сжимает светлые пряди в кулаке, рык снова переходит в стон. Он ловит ртом воздух, удерживая себя на грани, насколько возможно оттягивая желанную разрядку, рассматривая старания Антона.       Каждый раз хочется его предупредить заранее, но получается редко. За миг до пика Ромка всхлипывает и двигает бёдрами, вбиваясь в жаркую глубину чужого рта, наверное, слишком сильно. Но сделать по-настоящему плохо он не может, будто где-то щёлкает предохранитель. Хватка на волосах ослабевает и блондин может действовать, как ему удобно, отстраниться хоть немного, например. Только не пытается даже, наоборот, старается твёрже обхватить губами плоть парня, не выпуская до конца. Но как всегда, проглотить всё не успевает и, выпустив ещё дрожащий член, сглатывает пару раз, плотно закрыв рот, жмурясь немного. Облизывается. По подбородку стекает слюна вперемешку с Ромкиной спермой, и тот едва может дышать, глядя, как Петров сосредоточенно смазывает её пальцем, слизывает.       – Я тебя так люблю, Зай.       Тоша поднимает на него взгляд из под бровей, демонстративно медленно облизывается. Нежность переплавляется в жажду и Роме нужно очень постараться, чтобы не наброситься здесь и сейчас. Антон мило улыбается, никак, вообще-то, не помогая ситуации, учитывая его вид сейчас. Распахнутая рубашка, расстёгнутые брюки, никак не скрывающие вновь нарастающее возбуждение, съехавшие очки и «гнездо» светлых волос на голове. А в довершение румянец на бархатной коже и искрящиеся ответным желанием глаза.       – Я тебя тоже люблю, чудовище ненасытное.       Антон неспешно поднимается, ухватившись за мигом выставленную руку парня и коротко поглаживая покрытые ещё не зажившими ссадинами костяшки.       – Хочешь здесь и сейчас?       Рома скрещивает руки на груди, наклоняясь к уху Антона и вдыхая его запах, явственно изменившийся за прошедшее время в подсобке с чистого, почти невинного, на чуть горчащий, возбуждающе пряный. Из анализа этого ароматического наркотика выводит короткий поцелуй в губы и обворожительная улыбка.       – Не сегодня. Сегодня дома.       Рома сначала не понимает этих слов. Только когда они уже выходят из школы через спортзал, он вдруг осознаёт смысл фразы и почти останавливается, глядя в спину Антону.       – Погоди… не сегодня? Ты что имеешь в виду?       Антон смотрит на него через плечо так, что едва успокоившаяся эрекция снова возвращается.       – Нетерпеливый какой. Всё ему расскажи.       Антон сегодня в ударе, очевидно, потому что вот так по дороге соблазнять Рому при свете дня... Светловолосый юноша закусывает припухшие губы, опять глядя из под бровей тем взглядом, который способен лечить импотенцию. Рома глухо рычит.       – Ты хочешь, чтоб я тебе спать не давал?       Антона несёт. Последний раз такое бывало, когда они в лесу выпили настойки, которую Бяша откуда-то из материнских запасов спиздил. Вкусной, малиновой настойки, наверное, не самой крепкой, какая может быть, но Тошке хватило с лихвой. Петров поднимает палец к губам, теперь глядя в небо. Потом переводит взгляд на Рому, прикусывая этот самый палец с самым эротичным видом, который у него может быть на улице, и игриво вскидывая брови.       – Ты даже не представляешь, насколько хочу.       Иногда, кажется, что дышать с Антоном невозможно. Рома не удерживается, хватая его за руку и ускоряя шаг, но, чтобы не застрять в болоте разврата, старается говорить хоть что-то. Выяснить, например, что ж такое произошло, что Антон так открыт сегодня.       – Вроде ты романтики хотел.       – На неё у нас ещё суббота есть. А сегодня пятница… хотя мои планы на субботу тебе тоже понравятся.       Рома усмехается, оглядываясь на едва поспевающего за ним счастливого Тошку и наигранно хмурится.       – Слушай, а ты кто и где мой Зайчик?       Антон смеётся в ответ и краснеет, что уже больше похоже на него обычного.       – Да… просто я подумал, что. – Он вдруг чуть тише говорит и Пятифанову приходится сбавить скорость, чтобы идти рядом и нормально слышать. – Что хочу больше этого всего до отъезда. Больше тебя. Чтобы потом не переживать, если что...       Рома закатывает глаза. Вздыхает так тяжело, что Антон немного пугается. Но Пятифанов не ругается, только крепче сжимает ладонь своего глупого зайчонка. Он тоже старался быть понимающим, чтобы было лучше, комфортнее. Чтобы не только словами убедить Тошу, что год или даже два, да хоть все эти пять, без него рядом – это не вся жизнь. И это ради их будущего и Рома не передумает, никого не найдёт за это время. Антону он верил безоговорочно. Он ни на кого не посмотрит, даже не подумает. А если что-то и будет, не скроет, обсудит. А недоверие Антона бесило только в начале. Потом Пятифанов вдруг понял, что дело не в нём. Антон просто не очень осознавал, насколько важен для Ромы. Насколько особенный. А это словами не передать. Да и телом тоже, вообще-то. Надо просто быть вместе и Антон понимал больше, лучше, нервничать переставал.       – Я весь твой, Тош. Когда бы ты ни захотел.       Звучит, конечно, будто он опять только о сексе, но Антон понимает, что мысль была не совсем о том, и улыбается, кивая, сжимая руку в ответ.       – Да. Я знаю.              Настрой беседа немного сбивает. Пройдя в квартирку Ромы и его родителей, они как-то по привычке крадутся сначала, но потом вспоминают, что никого нет, и почти падают в кровать, обнимаясь и тихо хихикая. Рома вдыхает запах Тошиных волос и мурлычет, улыбаясь, отгоняя все плохие мысли о скором будущем подальше. Ну его, это будущее. Пятифанов всегда любил жить настоящим днём, не загадывая наперёд.       Его сильные руки оживают на спине Тоши, поглаживая неторопливо, давая понять, что это предложение, а не домогательство. На самом деле, кажется, что, если Антон попросит, Рома может перестать его трогать, даже дрочить не будет. Время проверить у него будет, хотя Петров ворчал, услышав о таком грандиозном плане испытания выдержки, и объявил, что телефоны у них не просто так будут. Рома тогда смущался больше самого Зайки, потому что навыки «секса по телефону» он ему решил продемонстрировать в тот же день. Кто же знал, что тот милый, солнечный мальчик в очках, с возрастом превратится в настоящую бомбу, придумывающую такие сексуальные игры, до которых Рома бы и не додумался, наверное, никогда?       Ощущая, как бедра начинает касаться твердеющая плоть любовника, Антон заинтересованно поднимает взгляд, в котором искры возбуждения беснуются и вот-вот станут пожаром, и игриво улыбается.       – И о чём ты таком думаешь?       Ромины поглаживания со спины спускаются ниже, почти до ягодиц, лишь немного не дотягиваясь. Антон сразу перемещается выше, давая возможность гладить себя именно так, и теперь взгляд на него снизу вверх поднимает Ромка.       – Вспомнил, как ты мне объяснял настоящую пользу телефона.       Антон смеётся, зарываясь пальцами в тёмные волосы и чуть оттягивая пряди Роминых волос назад. Тот запрокидывает голову, и Тоша, урча, скользит рукой к плечу, надавливает, заставляя перевернуться на спину, и устраивается сверху. Парень закусывает губу, ощущая, как обтянутые брюками бёдра елозят по гладкой ткани спортивок, натянувшейся на его члене. Антон наклоняется вперёд, теперь прямо в одежде потираясь своей промежностью о Пятифанову. Томный, тихий стон раздаётся над чутким ухом Ромы и тот рычит в ответ, глухо, срываясь на просто жаркий выдох, когда Антон решает «добить» его.       – Ро-о-ом...       Он способен произнести имя простого гопника так, что тот готов отдать ему всё. Сердце, душу, невинность и всего себя вообще. Что Пятифанов и сделал уже довольно давно. Это было талантом Тоши, сам Рома все эмоции ухитрялся выражать рычанием, что Петров считал довольно милым.       Давление становится немного сильнее, уха касаются мягкие губы, потом и зубы идут в ход. Рома царапает спину Тошки под рубашкой, выгибаясь и потираясь о него сильнее. Петров чуть сползает ниже, чтобы прильнуть к торчащим из под футболки ключицам, а потом вновь подняться выше, оставляя влажную дорожку языком. Скользя по члену Ромы своим, а языком снова к уху, чтобы завершить манёвр очередным стоном, демонстративным, красочным. Ромина хватка рискует стать удушающей и отстраниться будет невозможно. За миг до этого Антон с завидной лёгкостью выпрямляется, хватая с подушки очки – и когда только успел снять? – и слезает с кровати, пока Рома ещё ловит ртом воздух.       – Я в душ.       Пятифанов накрывает пылающее лицо руками и глухо угукает. Обычно они идут по очереди. Вода в душе включается, шумит. Раздаётся тихий Тошкин напев. Роме нравится представлять, как он в это время раздевается, легко, красиво. Но тут его окликают. Тоша высовывает нос из-за двери и смущённо улыбается.       – Полотенце.       Пятифанов подрывается, спешит достать из тумбочки запасное, по пути скидывая с себя бесполезную олимпийку. Даже не помнит, что в ванной у него уже всё готово ещё с утра. Он честно не подглядывает, хотя, казалось бы, что они там ещё не видели, протягивая в щель между дверью и косяком махровую ткань. И через секунду растерянно разжимает пальцы, ощущая, как влажные губы Тоши скользят по пальцам, и выше, до локтя, покрывая мелкими поцелуями сильную руку. Потом блондин крепко берёт Ромку за запястье и тянет к себе, в ванну. Пятифанову дважды намекать не надо. Оказавшись внутри, он попадает в объятия уже раздевшегося Антона. Тот лезет целоваться и отказать ему точно не возможно.       Влажные руки блондина скользят под футболку, оглаживают сильное, подтянутое тело. Рома с влажным чмоком отстраняется от желанных губ и сам спешно скидывает одежду. Антон делает маленький шаг назад, давая возможность в крохотном пространстве немного согнуться, стягивая носки и штаны с трусами.       – Ты у меня совсем псих, Зай. – Рома выпрямляется, стоя обнажённым напротив любовника и довольно улыбаясь, забыв о смущении.       – Я предупреждал, вообще-то.       Ну да. Он предупреждал, что спать они не лягут. Но, что сегодня он решит вот так исполнить все мечты Ромки, без нотаций, выебонов, ворчания... Хотя их сейчас вообще стало меньше, но Пятифанов списывал это на усталость парня. А тут вот такое. Антон краснеет, очевидно смущаясь собственных действий и ситуации, в которую сам их и привёл, но Пятифанов берёт инициативу в свои руки и подталкивает парня к ванной. Тем более, вода льётся, счета за неё потом будут колоссальные. Антон влезает под тёплые струи и расслабляется, снова тянется за поцелуями, прижимаясь всем телом и снова забывая о смущении.       Рома скользит к ягодицам любовника, поглаживая, сминая ладонями. Антон утыкается носом ему в шею, подрагивая и тяжело дыша от возбуждения. Тот поворачивает его к стене и блондин чуть дёргается, но ему не дают заговорить первым.       – Нужно подготовить тебя к безумной ночи, не думаешь?       Антон смущается снова. Рома видит, как алеют даже кончики его ушей, и скользит пальцами по спине вниз. Раздвигает ягодицы, скользя пальцами внутрь, заставляя выдохнуть и чуть шире расставить ноги. Такая податливость его восхищает, будоражит воображение, подстёгивая к действиям.       В душе они долго не торчат по большей части из соображений экономии. Но растянуть Антона Ромка успевает, упиваясь его сдавленными стонами, едва слышными из-за зажатого ладонью рта и шума воды. Порой подмывает плюнуть на всё и попросить снова покричать. Как тогда, ночью, в лесу, после настойки. Но Пятифанов отлично понимает, чем это может быть чревато в картонной квартире без звукоизоляции и с бдительными соседями.       Они выключают воду, и Рома первым вылезает из ванной, берёт полотенце, но вытирает не себя, а Антона. Тщательно, заботливо. Юноша всхлипывает, когда полотенце невзначай касается обнажённой головки застывшего в предвкушении члена.       - Ром.       Он зовёт тихо, почти шёпотом. И мнётся с ноги на ногу, глядя на парня перед собой со странной смесью мольбы и жажды в голубых глазах. Рома понимает без других слов, отбрасывает полотенце и расставляет руки.       - Ну его нахер. Иди сюда.       Антон идёт. Переступает высокий бортик, падая в объятия разгорячённого возбуждением и тёплым душем тела, и бесстыдно потирается членом о бедро Пятифанова. Улыбается и тянется к уху темноволосого, тыкаясь носом, словно слепой котёнок.       – Я тебя очень люблю.       – И я тебя, Зайчик.       Рома перехватывает его за руку, как всегда, когда парень без очков. Антон в его квартире уже как у себя ориентируется, с закрытыми глазами даже. Но за него всё равно волнуются, что приятно и противиться не хочется совсем.       У кровати блондин оказывается снова в тёплых, влажных объятиях, и в поцелуе его осторожно укладывают на чистые, тоже сменённые утром, простыни. Рома подключает всю свою нежность, оглаживает светлую грудь, бока и подтянутый живот. Несмотря на дикое возбуждение, всё равно боится быть грубым, торопиться. Антон улыбается, понимая, что скорее всего дело в признании причины, по которой он так сегодня заведён, и выдыхает, ловя скользнувшую по соскам ладонь. Тянет Рому к себе, обнимая и подаваясь навстречу, чтобы потереться о его член своим. Рома тихо рычит, вскидывая глаза на любовника, и тот закусывает губу, заглядывая в глаза. Тянется выше, к столь чувствительным к его словам ушкам возлюбленного.       – Я уже совсем готов. – Он дёргает бёдрами снова, нарочно повторяя касание членов, и стонет между кусками фразы протяжно, умоляюще. – Очень хочу... всего. Всего тебя.       Рома скалится в усмешке, рыча чуть громче, выдавая с головой то, насколько много эмоций сдерживал, и тянется за край кровати, туда, где они прячут косметическое масло, которое используют вместо смазки, и презервативы. Антон в это время подтягивает под себя подушку, устраиваясь на ней бёдрами и чуть елозя, добиваясь удобства. Роме много времени на подготовку не нужно. Измазанные в масле пальцы скользят по бедру Тоши к ложбинке меж ягодиц, и блондин закусывает пальцы, тяжело выдыхая, предчувствуя, как много придётся сдерживаться.       Обильно смазав изнутри, Пятифанов подбирается ближе, устроившись между расставленных тонких ног и ведя по ним ладонями. Ловя возбуждённый взгляд Антона и облизывая пересохшие губы, касается входа скрытой в резине головкой, легко проникая внутрь. Медленно, постепенно. Антон чуть прогибается в спине, находя нужный угол, упрощая вход. С каждым разом это сделать всё легче и он уже надеется, что однажды сможет принять в себя Ромин член без лишних промедлений. Единым движением, которое, как ему кажется, будет потрясающим, точным.       Ощущение заполненности всё нарастает, пока член Ромы не оказывается внутри целиком. Пятифанов тяжело дышит, чуть двигаясь, проверяя, не больно ли Антону и всё ли в порядке. Блондин уверенно кивает, не выпуская руки изо рта. Этого достаточно, и Рома начинает двигаться, сначала неспешно, раскачиваясь, давая привыкнуть к себе. А затем, ускоряя темп, заставляя Тошу инстинктивно сжаться, добавляя ощущений. Зарычав утробно, глухо, юноша делает толчки сильнее, глубже, приподнимая под колени тело любовника, чтобы увеличить проникновение. Антон всхлипывает, а по щеке стекает струйка слюны из-за невозможности освободить рот. Иначе он ведь не выдержит, будет стонать громче. Роме бы понравилось, но вот соседи... Мысль об этом короткая, не важная. Потому что им с Ромой хорошо и без стонов тоже. Достаточно чувствовать друг друга настолько близко, тесно, жарко, пошло.       Пятифанов нависает сверху, упираясь носом в плечо Антона, рыча на ухо. Вслушиваясь в глухие стоны любовника. Антона снова несёт. Будто только что не он вспоминал о соседях. Он выпускает пальцы со следами собственных укусов изо рта, и, очень стараясь быть тише, мелодично стонет на ухо Роме. Тот кусает за плечо, дрожа всем телом, сбиваясь с ритма. Антон знает, как приятно слышать его, как это заводит. Или доводит до пика, как однажды показала практика.       – Ром, - шёпот на грани слышимости, а стоны всё равно громче, чем хотелось бы. Кажется, будто весь мир слышит, как Антон задыхается в предоргазменном дурмане, – Так хорошо... Люблю тебя. Ох... Да-а...       Поднявшись на локтях, Рома впивается в рот своего болтливого зайчонка поцелуем. Сам он рычит, сминая в кулаках простыни и ощущая, как выгибается и дёргается под ним Антон. Жалобный стон в поцелуй доводит его до предела. Срываясь на быстрые, резкие толчки, Рома ощущает, как заполняется презерватив и как расползается между ними белёсая лужа Антоновой спермы. Не давая ей оказаться на простынях, Рома единым движением, уже ставшим почти ритуальным, спускается ниже, слизывая текущую по бокам Тоши жидкость. Тот дрожит от только что пережитого оргазма и часто, тяжело дышит.       – Слишком громко...       Он смущается, глядя в потолок и как-то по-детски прикрывая ладонями рот, будто можно было так вернуть звуки назад.       – Нормально. – Рома отвлекается от вылизывания чужого тела и поднимает взгляд на любовника. – Да и вообще, кому какое дело? Зато ты меня порадовал.       Звучит вполне обнадёживающе, и Антон приподнимается на локтях, наблюдая, как с него слизывают капли спермы. Рома выглядит в такие моменты невероятно возбуждающе, и Тоше хватает пары минут, чтобы снова ощутить волну возбуждения. Сегодня можно. Сегодня он хочет праздника, побыть ближе как можно дольше.       – Слушай, Ром.       Тёмные глаза поднимаются на него и Антон одной рукой ведёт по впалой щеке, зарывается в волосы. Потом хватка вдруг становится немного сильнее, и он садится, заставляя и любовника сесть, глядя на себя немного ещё затуманенным миновавшим оргазмом, взглядом. Тянется к вечно обкусанным губам и ласково целует, после произнося неторопливо, нежно.       – Я тоже хочу.       Что он имеет в виду, Рома понимает отлично, и ёрзает, усмехаясь. Теперь он сам наклоняется к уху Антона, опаляя тонкую кожу горячим дыханием.       – Ну так что тебе мешает, Зай?       Антону не мешает ничего. Даже смущение от того, что только недавно он, возможно, был слишком громким. Желание в ответ подарить удовольствие Роме по силе превосходит любой страх или неуверенность.       Пятифанов, конечно, смущается, когда оказывается под Антоном. Руки блондина повсюду. Ласкают сильные плечи, сухие ладони, живот, бёдра, грудь. Рома уже через несколько минут снова возбуждён. А Антон не останавливается, продолжает показывать всю свою любовь каждому сантиметру этого натренированного тела. Скоро любовник под ним уже мечется по сбившимся простыням, задыхаясь, рыча от возбуждения и подаваясь бёдрами вперёд, надеясь усилить игривое прикосновение тёплых пальцев. Когда Антон наконец касается Ромкиного члена всей ладонью, проводя от поджатых яичек до головки, Пятифанов сам вынужден зажать рот, чтобы не вскрикнуть от того, как ярко ощущается это касание. И в какой только книжке Тоша успел прочитать о таком?       А Антон не останавливается. Пока одна рука ласкает возбуждённую плоть, вторая спускается к сжатому колечку мышц, чуть надавливая, проникая внутрь пока только одним пальцем. Рома приподнимает бёдра, давая лучший доступ, тянется за оставшейся рядом подушкой Тоши, подкладывая её под бёдра. Потом нащупывает бутылочку с маслом и без слов передаёт будто мысли его читающему любовнику.       Проникнуть глубже с жирными от масла пальцами куда проще и вечное переживание, что Роме будет больно, несколько отступает. Пятифанов, конечно, к боли был привычен, но причинять её в постели Антону казалось кощунством. Хотя, в одном журнале он читал о практиках подобного рода, но так и не понял их смысла. Брюнет выгибается, а дыхание становится тяжелее, громче, когда палец неторопливо обводит стенки внутри, смазывая и разминая. Вторая рука Тоши скользит по дрожащему члену любовника, отвлекая от ощущений внутри и прибавления второго пальца. Большим пальцем юноша потирает головку, размазывая по ней капли естественной смазки. Рома задыхается, стискивая простынь в кулаках, толкаясь навстречу пальцам внутри себя почти неосознанно.       От этого простого движения у Антона заходится сердце. О том, как он любит парня под собой хочется вопить на весь мир. Он ведь когда-то думал, что Пятифанов его в активную позицию не пустит никогда. Что это «не по-пацански». Но тот однажды сам предложил, так легко и спокойно, будто ничто его не волновало. И фыркал, когда Петров пытался объяснить неуверенность этими дурацкими «понятиями». «– Зайк, если бы я только по понятиям жил, то мы бы с тобой вместе никогда не были». Это звучало легко и просто, в понимании Пятифанова более чем логично. Антон был исключением из правил, единственным, кому всегда можно было Роме открыто перечить и от кого никогда не исходило угрозы. Что бы он ни сказал, ни сделал, Рома всегда знал, что злого умысла нет и не было.       Петров наклоняется к задыхающемуся на простынях парню, накрывая его губы своими, стараясь вот так выразить все эмоции и чувства. Рома обнимает его, прижимает к себе. Растягивать его из-за этого неудобно, но времени у них ещё полно. Они целуются долго, Тоша даже убирает пальцы, чтобы не отвлекаться. Когда его отпускают, блондин тяжело дышит, ощущая, как внизу живота уже почти болезненно ноет. Рома елозит по подложенной под бёдра подушке, и ловит расфокусированный взгляд любимых глаз.       – Продолжай...       Антон сглатывает, слыша его глухой, немного сипящий голос и кивает, возвращаясь в исходную позицию, растягивая и подготавливая Рому так тщательно, что тот в какой-то момент теряет всякую связь с реальностью. Дрожит всем телом, кусая губы, потом и костяшки пальцев, и выгибаясь под ласками чужих рук так, что у Антона перехватывает дыхание. Красивый, совершенно утративший всю свою напускную серьёзность и грубость, раскрасневшийся, Пятифанов выглядит так развратно, что его хочется помучать ещё немного. Беда только в том, что Тоша сам себя этим мучает не меньше. А кончить, только войдя в подготовленное тело совсем не хотелось.       Шуршание обёртки от презерватива немного возвращает Пятифанова в реальность, и он тяжело дышит, наблюдая, как Тоша быстро подготавливается, смазывает маслом и так довольно обильно смазанный презик на своём члене. Сглатывает, заранее приподнимая бёдра и ловя взгляд сияющих Тошиных глаз. Кивая, давая понять, что готов. «Давно уже готов», замечает он мысленно, но голос у него будто отключается во время секса и приходится говорить вот так, кивками, касаниями. И рычанием. Тоша немного пугался, когда только узнал, как именно Ромка показывает возбуждение, но потом начал кайфовать от этих звуков.       Рык получается глухой, утробный. Рома почти прокусывает кожу на пальцах и убирает руку, жмурясь и дёргая бёдрами навстречу чужому члену. Хотелось быстрее принять его внутрь, потому что больно точно не будет. Тоша так хорошо его растянул, что можно теперь не заботиться об этом ближайшие пару дней. Мысль о том, что утром Рома его никуда из кровати не выпустит, опаляет сознание, исчезая в тумане. Антон сжимает член любовника, проходится ладонью сверху вниз. Рычание переходит в тихий стон. Петров наклоняется, ловя Ромкины губы, заглушая их стоны поцелуем. Пятифанов обнимает его и руками, и ногами, не давая возможности поменять позу или угол.       Антон всхлипывает в поцелуй вместе с ним, когда член внутри сжимают сильнее, чем раньше. Рома прогибается в спине, насаживаясь так, как удобно, распахивая глаза и неосознанно царапая тонкую Тошину кожу на спине. Ощущений и звуков вокруг становится так много, что Петров даже сквозь поцелуй ухитряется вскрикнуть, ощущая, как заполняется презерватив и как дрожащее тело любовника под ним постепенно расслабляется, падая на кровать.       Упав рядом с ним, Антон тяжело дышит, осторожно стягивая резинку, ощущая, как по телу от этого проходит волна мурашек. Рома садится на постели, тут же ложится назад. Ещё до того, как он пытается озвучить просьбу, блондин уже лезет в тумбочку у кровати, вытаскивая специальное маленькое полотенце. Рома признательно угукает и стирает с живота собственную сперму, отбрасывая тряпку куда-то в сторону стены. Пару раз тяжело вздыхает и, наконец, усмехается.       – Тебе не понравится, что я сейчас скажу.       Антон фыркает, устраиваясь рядом с ним на боку, обнимая и прикрывая глаза.       – Рискни.       – Презики кончились.       В тишине Рома улыбается, гадая, что вероятнее, что они пойдут в круглосутку за новой партией или всё же ему разрешат обойтись без них. Антон открывает глаза, рассматривая профиль возлюбленного пару мгновений.       – Хорошо. Значит без них обойдёмся.       Рома поворачивается, прижимая Зайку к себе и довольно урча. Без ему нравилось больше. Антону, вообще-то, тоже, но Петров требовал соблюдения гигиены. Тем более, что вымывать сперму оказалось не так-то легко, а тратить воду, за которую они не платили, было совсем не хорошо.       Тоша, поглаживая влажные от пота волосы парня, улыбается, ткнувшись ему в грудь и довольно выдыхая. Презервативы у него были, вообще-то, но раз уж решил уйти в отрыв – можно и правда обойтись. Не всю же жизнь до осуществления плана и переезда они будут сдерживаться.       – Тош?       – М?       – Я тебя очень люблю.       – А я тебя больше.       Они хихикают, не продолжая эту игру, только объятие становится крепче. Рома поглаживает поцарапанную спину Антона и совсем ни о чём не думает. Тоша тоже, что для него редкость, особенно сейчас. В голове пусто, ничто не беспокоит. Такое было возможно, кажется, вообще только рядом с Ромой.       – А кто-то предлагал не спать.       Звучит игриво, и Тоша открывает глаза. Ладони скользят по Роминой спине вниз, ухоженные ногти проходятся по пояснице и тот всхлипывает, дёргаясь и выгибаясь.       – Что ж ты у меня такой ненасытный, а, Ром?       – А ты на себя в зеркало давно смотрел? Одна сплошная причина не хотеть спать.       Петров смеётся, тянется к Роминому уху, прикусывая мочку. Тот притихает, вслушиваясь в дыхание, жмурясь от прикосновений ровных зубов и мысленно в очередной раз клянясь себе и всему, что есть в мире, что с этим невероятным парнем будет навсегда. Что бы там их дальше не ждало, как бы трудно не было, он будет только для него, для самого светлого и красивого мальчишки их небольшого, противного городка.              Дом засыпал уже, а они так и не спят до рассвета, задыхаясь в объятиях друг друга, отдаваясь и принимая так, как их никто никогда не учил. Тонкие стены вслушивались в горячее дыхание, шёпот на грани различимости, и зло щетинились коврами на стенах. Но двое парней не пугаются, да что там, даже не замечают, не обращают внимания. Пусть город и все его люди смотрят и слушают сколько угодно. Пока они есть друг у друга, они не перестанут бороться. Да и характер у них не такой, чтобы спрятаться и оставаться в тени. Побег – это не всегда трусость. Иногда только это и остаётся. Особенно, если заранее понимаешь, чем может обернуться наивная надежда остаться не замеченным в маленьком городке.

~ Конец ~