Aen Sidh

Тёмно-сини тени, отбрасываемые верхними ветвями, прятали эльфийку от глаз и превратили её в зыбкий призрак, который замер на ветке дуба. С озлобленным, дьявольским упрямством она преследовала всадницу в ярко-красной парчовой накидке, лишая себя редких часов сна. От самого Крайо охотница гналась за своей добычей – и сейчас наступило мгновение, когда нужно было действовать. – «Bloede dh`oine », – губы скривились; взгляд скользнул по спешивающейся девушке. – «Видимо, решила отдохнуть до вечера, не иначе. Bloede mannas !» - жёсткие, полные презрения и брезгливости, – ударили по полусонному разуму, как плеть – спину. Эльфийка мотнула головой, согнав с себя остатки сна и сосредоточившись на цели. На чародейке, похожей в своей яркой одежде на возникшую из ниоткуда волшебную бабочку. По-птичьи резкое движение головы выдало нетерпение и лихорадочное, почти горячечное, исступление. Выдох – незаметное движение бледных губ – немного ослабил тугой узел злобы в груди, перекрывший дыхание стальными нитями. Эльфийка презрительно скривила рот, разглядывая молодую чародейку, которая успела расседлать лошадь и лечь на траву, улыбаясь солнцу. Какие снадобья и заклинания, какие ухищрение скрывают отвратительных старух под обликом красавиц? Они плюнули в лицо законам природы, поставили себя выше мироздания – и только за это их всех надо было изничтожить, выжечь калёным железом с лица Континента. Девушка вытащила из колчана стрелу с серым оперением, и с тихими шелестом она вложила стрелу в тетиву. Тускло заблестело острие наконечника – расположенное под углом, напоминая птичий клюв, – знакомое, ставшее почти родным, жало смерти. В тёмно-карий глазах задрожали, разгораясь, опасные, нетерпеливые огоньки. Сейчас. Вдох – и медленный, неторопливый выдох. Плечи расправились; губы стянулась знакомая сухость. Шею свела остро-тугая, щиплющая боль. Из груди вырвался еле слышный, жадный и остервенелый хрип, похожий на шумное рычание пса. – Сдохни, – верхняя губа дёрнулась вверх, обнажая зубы в оскале. Тело забила дрожь и медленно, точно сдаваясь, девушка ослабила тетиву и опустила лук. В карих, с едва заметной поволокой, глазах, вспыхнули искры; они забились о грани зрачка, как пойманные в ловушку светлячки. Их жгучее сияние то затухало, то разгоралось снова, словно искры стремились преодолеть преграду, вырваться на свободу и спалить всё дотла. – «Маги отняли у тебя когда-то всё. Настало время спросить с них должок». Затылок пронзила боль, обожгла виски. Пелена заволокла взгляд, и только стрела – маленькая, юркая птичка-смерть, – виделась эльфийке отчётливо и до безумия ярко. Едкие слёзы потекли по щекам. Девушка задышала глубже, старалась удержать слабеющий от гнева разум. Сквозь хрупкий щит самообладания пробивалось желание – отчаянное, почти одержимое, – вступить в открытый, самоубийственный поединок с чародейкой. - «Только бы не жить с этой болью каждый день». - «Моя горячая головушка, чего же ты творишь? – с укоризной пропел полузабытый голос. – Успокойся, Галочка: даже сорняки надо выпалывать без спешки. Иначе так картофельным кустам навердишь!» Невидимое, но тёплое, ласковое и знакомое прикосновение к щекам достигло самого сердца. Успокаивала, расплетая – терпеливо и нежно, – узелки из переплетения гнева и боли. А вслед за прикосновением зазвучала песня, мало-помалу рассеивая пелену слёз и гнева. Полузабытый голос доносился издалека; он плыл, переплавлялся в топком солнечном свете в невесомо-птичью трель. – «Мама?» – эльфийка вздрогнула, беспомощно оглянулась и по-детски испуганно втянула голову в плечи. Едва слышные поначалу, слова воскрешали незамысловатую мелодию, проникали в самое сердце и обрушивались морской волной о стену, воздвигнутую в мрачной, отчаянной попытке забыть об огне и смерти. Взгляд остекленел; искорки-светлячки потухли, умерли в потоке солоноватых ручейков – казалось, их пламя растопило что-то в сердце девушки, воззвало к чему-то потаенному и дорогому. Тому, что было спрятано подальше от чужих глаз. Стрела пропала – перед глазами, среди всполохов и боли предстала другая жизнь, которая была давным-давно потеряна, утрачена в бесконечной череде налётов и вскипающей в бессонных ночах горечи. « – … Luned , выше локоть, сколько повторять можно?! – голос зазвенел от недовольства, чуть было не сорвавшись на возмущённое восклицание. –Прости, athair . Вот так?- стыд обжёг щеки; руки отнялись, колени начали подгибаться от страха и смущения. – Вот так же? - Будь я bloede dh`oine, то я уже бы заколол тебя тысячу раз!.. Ровнее спину! - Прекрати, Идад! – зазвенел голос матери, прервав тираду отца. Они – отец и дочь – обернулись. Она стояла на краю поляны, где они тренировались стрельбе: в одеянии травницы, с широкими золотыми браслетами. С потемневшим от возмущения и гнева лицом. Широкими шагами maere пересекла расстояние между ними и, вырвав лук, бросила на землю. - Иди домой, Йова, - произнесла она. – Иди домой и накорми Кербина!» Девушка закрыла ладонью рот, чтобы сдержать плачь, совладать со сладко-звонким, плавным голосом матери, нахлынувшими воспоминаниями. Взгляд упал вниз, на юркую птичку-смерть, зажатую в руке, а затем девушка перевела его на чародейку-бабочку. Девушка встала с нежно-изумрудного покрова травы и склонилась над цветком и что-то зашептала, улыбаясь. Только стрела помогла снова осознать, вернуться в сегодня. В холодно-равнодушное сейчас, где не было гнева, слёз, дрожи. Только молчаливое, бесстрастно-ледяное спокойствие. И песня мамы… «– Выше локоть!» – Да, athair, спасибо Тетива запела, рукоять согрела ладонь, избавила от слёз. Голос матери достиг своего пика, заполнил собою всё на свете – небо, тени, солнечный свет и затерялся, запутался где-то в травах и щебете птиц. – За вас, – прошептала девушка. Мама допевала песню, когда стрела с влажным и громким хрустом пробила затылок чародейки. Резкий, громкий крик разорвал тишину, оборвал нить воспоминаний. Заплаканное, изуродованное лицо эльфийки просветлело, а затем на нём расцвела улыбка. С облегчением вздохнув, девушка до самого заката наблюдала, как лошадь пытается разбудить всадницу, которая уже никогда не проснётся.