Благоразумие и коварство

      Она появляется после заката, кошкой проскальзывая в темноту капитанской каюты. В руках кувшин, на лице — безразличие.       Ключ беззвучно поворачивается в замочной скважине, отрезая их от мира снаружи.       «Совсем не боится, ведьма».       За последние несколько часов Диего де Очоа терял терпение по меньшей мере одиннадцать раз, но одного взгляда на ее силуэт оказывается достаточно, чтобы понять: ради этой женщины он готов ждать еще пять лет, перевернуть вверх дном сотню островов, сжечь тысячи кораблей… да и вообще, по правде говоря, самым желанным последние месяцы для Диего было положить к ее ногам весь мир.       Вот только сама донья Аделаида Ордуньо убить этого Очоа была бы рада, оттого положение его не без оснований представлялось до крайности незавидным.       — Аделаида, любовь моя, для меня наряжалась? Не стоило, я б лучше на голую тебя посмотрел, — срывается с его поганого языка, когда она ставит кувшин, освобождая руки.       А все от обиды — даже взглядом не удостоила.       — Скажем честно, свой шанс ты упустил сам, — невозмутимо отзывается она, принимаясь зажигать свечи в стоящем на капитанском столе канделябре. Веселые огоньки вспыхивают под ее пальцами, озаряя точеный профиль на мгновение раньше, прежде чем приняться плясать на мягких складках одежды.       Негодница и впрямь сменила опостылевший до горечи во рту пиратский камзол на более подобающий ее статусу наряд, но даже так дерзости в чуть прищуренных глазах хватает на десяток губернаторских дочек. За этот огонь Диего не раз и не два твердо намеревался выпороть Аделаиду, да так, чтобы она сидеть не смогла с месяц, но в той ситуации, в которую он угодил, едва ли было можно мечтать о подобном.       — Ну и к чему все это? — Диего ведет головой и тут же морщит нос, давя на корню желание выругаться. Плечи ноют, спина затекла, а запястья и вовсе горят огнем, но адмирал испанской короны не хочет подавать виду. Да, пусть он и сидит на какой-то бочке, привязанный к столбу в своей — давно её, Аделаиды — каюте, а грудь его ноет от кровавой метки, но просить о снисхождении он не станет. Хотя на будущее будет знать, что столбы эти не только для развлечений использовать можно. И как хорошо, что его отговорили ввинчивать в потолок крюк… представлять не хочется, как несладко пришлось бы ему тогда.       — М-м? — все еще не утруждая себя взглянуть на пленника, тянет Аделаида.       — Ты могла бы запихнуть меня в самый грязный угол трюма, но вот я здесь.       — Я могу и это устроить, если ты так хочешь, — отмахивается она благодушно.       — О, не стоит утруждаться, я вполне доволен, — показательно склоняет голову Диего.       — Надеюсь, ты оценил… в этот раз я не дала тебе повод упрекнуть себя в том, что не умею вязать узлы, — она заканчивает со свечами и наконец смотрит на привязанного к столбу мужчину.       — Да, твоя матросня в этом куда лучше тебя, — не может удержаться от колкости Диего, хоть и отлично понимает, что лучше бы было придержать язык за зубами.       На счастье, Аделаиду его слова как будто совсем не трогают.       — Не думай, что расстроишь меня этим. Мой трофей куда как полезней.       Она отходит от стола, встает напротив Диего, и, подумав с секунду, поднимает руку, рассматривая поблескивающее в свете свечей кольцо.       Ну конечно, она не может не ткнуть его носом в провал.       Аделаида делает еще шаг, и Диего дергается вперед. И без того жесткие черты вмиг искажает боль вперемешку с разочарованием.       Она как знала, забрала его на галеон, а не оставила на попечение этих недотеп из Санта-Доминго. Здесь вырваться куда сложнее. Здесь, где каждый второй готов придушить его голыми руками, а остальная половина желает разделаться с ним еще менее лицеприятным способом, о том, чтобы запугать или подкупить кого-то, можно забыть… впрочем, Диего предпочитает не думать об этом, потому что слишком хорошо понимает главное: Аделаида — единственная причина, по которой он остается в живых, угодив на борт этого судна.       — Чего ты хочешь? — спрашивает он, отбрасывая ненужные мысли.       — Я… — девушка замолкает, отчего-то хмурясь. — Знаешь, а я еще не решила… Не вполне.       Она опускает руку и улыбается, да так, что у Диего по спине пробегает холодок. Он даже себе признаваться не хочет, что временами она его пугает по-настоящему, ведь, Господь всемогущий, это заставляет хотеть ее еще больше. Вот и сейчас какая-то неведомая сила словно заставляет кровь почти бурлить в жилах.       Но вот темный огонь во взгляде Аделаиды гаснет, и она вдруг мягко спрашивает:       — Хочешь пить?       Диего кивает. По его пересохшим губам это и так ясно, и в его голове даже мелькает опасение, что Аделаида решит поиздеваться над ним как-то особо изощренно. Но нет, она лишь молча наливает воды из кувшина и подносит к его лицу.       Он даже не пытается быть аккуратным и жадно приникает к чарке, пока прохладная вода течет по его подбородку, заливаясь за ворот и растекаясь темными пятнами по рубашке.       С последним глотком Диего откидывает голову назад, прикрывая глаза, и на несколько секунд в каюте повисает тишина, но вот раздается тихий звук. Аделаида шуршит юбками, двигаясь по каюте, и плененный адмирал принимается крутить головой, тут же скривившись вновь. Плечи пронзает уже знакомая боль, и все, что ему остается — вслушиваться в звуки, доносящиеся из-за спины: шорох ткани, свистящий хруст шнуровки, глубокий вдох, в котором слышится неподдельное облегчение.       — Так и оставишь меня? Я куда как лучше пригожусь тебе в постели, чем здесь, — не ляжет же она спать, когда он привязан тут, в какой-то дюжине шагов?       — Я все не пойму, как ты еще не лишился языка?       — Полагаю, он слишком нравится дамам.       — Столько разговоров, а что на деле…? — еще один вздох. — Ты можешь встать? — бросает она через плечо.       — Как ты думаешь? — огрызается он.       — Слабак.       Диего шипит, но все же поворачивается на бочке и приподнимается, до отвращения неловко разгибая затекшие ноги.       — Кряхтишь как старик, — в ее голосе сквозит издевка, но Диего все же успевает заметить, как она облизывает пухлые губы.       — Зато ты даже прекрасней, чем в день нашей встречи, — говорит он серьезно.       В блестящих глазах Аделаиды предательски мелькает замешательство.       Его догадка верна — от корсета она и впрямь избавилась, и, храни Господь жаркое лето, теперь легкая светлая ткань едва справляется с тем, чтобы прикрыть высокую девичью грудь.       — Нравится? — спрашивает Аделаида, потянув за завязки на вороте.       — Не уверен, темно больно, — говорит Диего. — Можешь и это снять?       — Продолжишь в том же духе, я засуну тебе в рот платок, — грозит Аделаида, и Диего понимает — засунет.       — Это мы уже как будто проходили… — замечает он.       Девушка чуть толкается навстречу, не дав ему договорить, и в очередной вспышке боли, пронзающей руки, Диего вдруг понимает, что их бедра прижаты друг к другу ничуть не меньше, чем почти обнаженная грудь Аделаиды к его собственной, закрытой дорогим, пусть и грязным шелком. Он ощущает, как ее дыхание щекочет кожу, когда влажный язык проходится по его шее, забирая прозрачные капли.       — Вот ты каков на вкус, — задумчиво произносит она в его шею и добавляет чуть громче. — А я-то думала, ты хочешь меня, муженек, — она выпрямляется, ее пальцы сжимают его плечи, скользят по обнаженным предплечьям, касаются веревки, стягивающей запястья.       Диего подается вперед в попытке поцеловать Аделаиду, но та отворачивается прочь, и губы мужчины лишь задевают ее чуть влажные от морского бриза волосы.       — Все твои юбки, — недовольно отзывается он, слишком хорошо чувствуя, как, даже несмотря на усталость и боль, в нем растет вполне недвусмысленное желание. — Проверь еще…       Он вовсе не ждет, что Аделаида последует совету — слишком хорошо знает: та горазда дразнить. И она отстраняется. Ровно настолько, чтобы ладонь могла опуститься между их телами и накрыть грубую материю, под которой отчетливо ощущается наливающееся кровью возбуждение.       — Вот и молодец, — поощрительно кивает она, принимаясь за мешающие им обоим пуговицы. — Понял, что к чему?       Слова кажутся до странности знакомыми и с толку сбивают ничуть не меньше происходящего.       — Что ты творишь? — почти удивленно спрашивает он.       Нет, даже донья Ордуньо не может быть настолько коварна, чтобы издеваться над кем-то так. Аделаида давит на его плечи настойчиво и… почти нежно, и, позабыв про боль и неудобство, Диего послушно садится на пол, застывая, когда девушка опускается следом.       — Надеюсь, тебе больно, — говорит вдруг она, отгибая ворот, чтобы осмотреть рану, которую сама же нанесла ему каких-то несколько часов назад.       Больно?       — Царапина.       Да, больно. Но не настолько, чтобы показывать это. И не такое проходили, хоть саднить рана и впрямь будет еще долго, пусть ее и обработали — на свой манер, щедро облив ромом. Но ей знать того не надо.       Диего молчит, в ожидании вглядываясь в лицо своей непокорной суженной. Молчит, когда она откидывает кусок ткани, уже не удерживаемый пуговицами. Молчит, сжав зубы, когда тонкий лен шуршит вновь и Аделаида подается вперед…       В юбках, накрывших весь стыд, что творит хозяйка галеона, разливается по меньшей мере Карибское море, и напряженной плотью Диего чувствует каждую влажную складку, каждый мягкий волосок, каждое чертово движение, которым эта благородная на словах девица мучает его с умением порочнейшей из ведьм, и как бы не хотел адмирал, чтобы Аделаида перестала ерзать на нем, доставляя истинное удовольствие себе одной, сделать с этим он ничего не может.       О, знал бы Диего, как некий темнокожий бог горд ученицей.       — Развяжи меня, — позабыв про боль, он тянется вперед, но Аделаида лишь запрокидывает голову, отстраняясь, но не останавливаясь. — Развяжи, не пожалеешь.       — Пожалею, — стонет она и хрипло смеется. — Конечно пожалею! С тобой так всегда!       — Сука, — только и может выплюнуть Диего в отчаянной попытке войти в Аделаиду по-настоящему. — Зла на тебя не хватает, так издеваться!       — Хочешь большего?       — Хочу!       — Так проси. Умоляй, — шепчет Аделаида и берет его лицо в ладони. — Признай победу.       — Не стану, знаешь же, — веревки до онемевших пальцев врезаются в кожу, но Диего сейчас руку бы отдал на отсечение, если бы это помогло.       — Тогда тер… — Аделаида вскрикивает, когда ему все же удается извернуться, толкнувшись бедрами вверх. — Мерзавец, каков же… — она снова кричит, срывая голос, и Диего понимает: не от боли. — Ненавижу, — почти сипит Аделаида, сама не замечая, как пальцы спускаются ниже и смыкаются на его шее. — Ненавижу, — повторяет она, приподнимаясь на пару дюймов и резко опускаясь. — Ненавижу…       — Я не против, — в голосе вызов, во взгляде — мольба. — Только не останавливайся. * * *       — Успела уже, значит? — Диего запрокидывает голову назад в попытке отдышаться. Ведьма словно весь дух из него выбила.       Неужто стареешь, а, адмирал? Или нет, все это заключение. Отдохнул бы, неделю ее из спальни не выпустил…       — Чего ж не успеть, дело нехитрое, — отзывается Аделаида, принимаясь чуть подрагивающими пальцами накидывать петли на совсем недавно расстегнутые пуговицы. — Как понял?       — Дело нехитрое, — передразнивает Диего. — И с кем же?       — Тебе важно? — спрашивает Аделаида, поднимаясь и поправляя юбки.       На удивление он даже не злится. Сам знает, что виноват. И все же в задумчивости произносит:       — Хочу знать, кого порешить придется.       — Думаешь, доживешь? — в ее голосе сквозит что-то, чего понять дон не может.       — Это вряд ли, — ухмыляется он. — Развяжешь?       Аделаида только головой качает:       — Уж прости, любимый, но я тебе совсем не доверяю.       — Это правильно, — кивает Диего в ответ. — Повода я не давал.