Проклятие Имир.

      Положа руку на сердце, Армин конкретно заебался устал. Вот так вот просто, без патетичного страдания и жалоб — молча, почти мученически. Он буравил взглядом потолок над своей койкой и пытался размышлять. Пытался — потому что на большее уставшего разума не хватало; он почти физически ощущал, как тяжел и неповоротлив мозг в черепной коробке. Особо трудные мысли он отбрасывал прочь, на условное завтра, но совсем не думать у него не выходило. Это, конечно, для человека естественно, но сейчас хотелось отключить поганую умную голову, отдать плахе и остаться с уродливым белёсым обломком, торчащим из развороченной шеи.       Армин повернулся на левый бок, глядя, как готовятся ко сну его товарищи. Как мелькает туда-сюда тощий зад Спрингера в широких трусах, как Жан суёт свои длинные лапы в рукава ночной кофты, как Бертольд с Райнером молча сидят на одной кровати, изредка нашёптывая друг другу что-то забавное. Вот последний вдруг отвлёкся, словно учуяв чужой взгляд, поднял голову, но Армин не отвернулся — глядел в ответ с затаённой опаской. Их взгляды — скрещенные до искр клинки.       И Армин, чтоб его, исход этой битвы предугать не может. — Эй, Райнер. — Чего тебе, Арлерт?       Они остались вдвоём. Из-за толстой сосновой двери слышался плеск и чужой хохот. Мылись все вместе, чтобы быстро и не слишком затратно, а потому вечер четверга превращался в настоящее мероприятие. Вот зашипели камни и раздался вопль Жана; краем сознания Армин догадался — походу слишком близко встал к печке, когда наподдали. И тут же встряхнулся. О херне какой-то думает, ну правда. — Насчёт вопроса… ну, в ванной. — Он неловко потёр заднюю часть шеи. — Да наплевать. Забудь. — Я случайно её нашёл, Райнер. Я… Мне правда нет дела до Имир и её личных дел. С чего бы вообще? — А вдруг влюбился, — Браун улыбнулся, но холод угрозы, который сквозил в каждой черте лица, ему скрыть не удалось. — Следишь. У тебя, боюсь, нет шансов.       Армин неловко посмеялся. Райнер подхватил. Но вялое, натужное «ха-ха» быстро смолкло, едва оба осознали, насколько всё более странным становится их маленькое взаимодействие. Очень скованным жестом Армин пожал плечами, как бы подводя итог. — Получается, всё в порядке? — Да. В порядке.       Да ничего, блять, не в порядке. В таком невообразимом хаосе, что становится страшно. — …Кстати о девчонках. Армин! — весело окликнули его.       Он приподнялся на локте и увидел ехидное лицо Конни: тот сложил на груди руки и чуть склонил голову. Его ухмылка стала ещё шире. Уж от этого добра не жди. Арлерт, пропустивший мимо ушей их разговор, мог только догадываться, о чём хочет спросить его неугомонный друг. — А что это за баба, с которой ты на ярмарке ходил, а? Подружка твоя?       Баба… Нет, не так. Совершенно не так. Оно даже ощущалось гадко — лопалось на губах двумя примитивными слогами и напоминало стук тяжёлого кулака о дверь. Бам-бам, ба-ба. Армину деревенская, мужицкая грубость этого слова совсем не нравилась.       А Патриция другая [но тоже очень и очень противная, да], слишком другая. Она была звоном натянутой тетивы или скрежетом металла. Дикая, сумасшедшая, пугающе хаотичная. Он бы соврал, если сказал, что Пат не вызывает в нём странного чувства тревоги.       Но… что, простите? Подружка?.. — Н-не-е-ет! — Он зажмурился и замотал головой, а мальчишки взорвались хохотом. — Просто… знакомая. — Там другая была, помнишь? — протянул Жан, мечтательно возводя глаза к потолку. — Светленькая такая, красотка — с ума сойти. Эх, жаль, что она в другом корпусе… — Так ты ей и сдался, ага. Ну так что, Армин? — Да не подружка она мне! — Арлерт вспыхнул первоцветом и мысленно взвыл, чувствуя, как к щекам приливает жар. За что ему всё это? — Говорю же, мы просто знакомые.       Конни пожал плечами. Ему, если честно, вообще без разницы, — но надо ведь повеселиться немного. Пусть малец хранит свои секреты, раз так хочется, он совсем не мастер лазить кому-то в душу. Буркнул: «спокойной ночи» и закатался в одеяло по самые уши.       Постепенно по койкам разбрелись и все остальные. Последними остались Бертольд и Райнер — что-то обсуждали еле слышным шёпотом, но вскоре тоже улеглись каждый у себя.       С верхней кровати Армина, если чуть свесить вниз голову, можно было разглядеть очертания соседнего кадетского корпуса. Там обучались ребята на год старше и там же — она. Она смеётся и грустит, выдыхается на тренировках и встаёт с командой инструктора, всё так же, как и он. Почему тогда с каждым днём растёт внутри чувство, будто Патриция появляется рядом тогда, когда ей заблагорассудится, существует вне времени и по собственным законам?       (Хотел бы он взглянуть ей в глаза твёрдо и решительно, но пугался — зверь в моховой глубине взгляда скалил слюнявую пасть и выгибался, готовясь прыгнуть и разорвать горло).       Он не знал, что через несколько часов, в предрассветной мгле, этот зверь заскулит от страшных ран.       Армин перевернулся на другой бок, скрипнула койка. Наконец, сон овладел и им — сто четвёртый кадетский корпус затих до следующего рассвета. По комнате жужжали комары; между душным и спёртым воздухом и этими тварями кадеты выбирали второе и чесали по утрам красноватые бляшки укусов. Лишь один мучимый бессонницей мог их слышать.       Ясной летней ночью Райнер Браун не спал.

***

— Смотри, эй! Мам, там снег!       Мама мягко улыбнулась, вытерла мокрые руки о старенький, местами заплатанный передник и помешала ложкой в кастрюле, — густая, наваристая похлёбка издавала чудный аромат, — после чего обернулась. От неё всегда пахло так: словно она только-только с кухни, ещё окутанная теплом и ароматом свежей еды.       Маленькая Патриция с лёгкостью подняла грубо сколоченный табурет над головой и с грохотом поставила его у окна. Взобралась и припала ладошками к стеклу, с упоением наблюдая за крупными снежными хлопьями, сыплющимися из разрезанного небесного брюха. И вся в этот момент была словно картинка в детской книжке: заплатанные штанишки, хлопающие вокруг костлявых лодыжек, облако светлых кудряшек и чистый, неподдельный восторг, которым она светилась изнутри.       Уже тогда мама говорила, какой сильной растёт её дочь. Ни один грязный соседский мальчишка не мог обидеть её — сам убегал потом, выл и размазывал по лицу сопли, тыча в родителей стремительно опухающим пальцем. Пат была задиристым котёнком, шипела и дралась со всяким, кому вздумалось схватить её за блохастый шкирняк. Сверкала яростью во взгляде и грозно супила брови, готовая наподдавать даже самому здоровому хулигану. — Красиво, — согласилась мама.       У её тёплых карих глаз были тонкие морщинки по углам, когда она улыбалась. Пат любила, сидя на её коленях, смотреть прямо в них и ловить в глубине её взгляда истинно материнское обожание. — Пойдёшь гулять? А я пока закончу со столом. — Ага, — она ответила, не отрываясь от окна. — Он вчера сам позвал меня. Кстати, — Пат обернулась, и на лице её промелькнуло замешательство, — почему у него такие странные родители? Они мне не нравятся.       Пат помнила этот взгляд — мама подпускала строгости в черты лица, но никогда не кричала на неё. Не могла злиться на дочь, будто бы и не умела. — Ну, дочка, не надо так говорить. Они хорошие люди, просто… другие. — Да, точно. Блаженные! — воскликнула Пат. — Я это в книжке прочитала. Там был бездомный старик и он говорил всякую чепуху. Главный герой сказал другу, что этот старик бла-жен-ный!       Мгновение мама стояла в ступоре, изумлённо глядя на дочь, после чего рассмеялась. Запрокинула голову, обнажая худую шею, и так хохотала, что тряслись и вздрагивали её мелко-мелко кудрявые волосы — точно такие же, как и у юной Лестер. Оперлась рукой о стол позади себя, обхватив второй поперёк живота и всё никак не могла остановиться.       А Патриция наблюдала за ней, впитывая каждый звук, и переполнялась чем-то жгучим и невесомым, что спирало дыхание и скручивало лёгкие. Это ощущение было привычным и возникало вместе с очередным осознанием: как сильно она любит свою мать. Но не сейчас; в этот миг это чувство было чужим. Расползалось гадкой заразой откуда-то из-под рёбер, пережимало чёрными щупальцами маленькое сердце и проникало внутрь каждой мысли, за череп и облачалось в самое знакомое Пат чувство — страх. — Мам?.. — Садись за стол.       Она оборачивается на стол — он накрыт. От края до края уставлен мисками и тарелками, в них самая разнообразная пища, и это неправильно. Откуда у них вдруг деньги на всю эту еду? Патриция смотрит вокруг и видит, как покрываются инеем стены, как на деревянных полках вырастают сосульки, точно острые зубы, оборачивается на окно — но вместо мягкого утреннего снегопада там потемневшее небо и буран столь чудовищный, что не видно ничего дальше белого полотна.       Стекло лампады оглушительно треснуло. — Садись за стол, дочка.       Она повинуется. На старательно крахмаленной скатерти тарелки с кутьёй, изюм в которой напоминает Пат жучков, которых они подолгу разглядывали в траве, тонкие блины и миска с золотистым мёдом, точно жидкий солнечный свет, и рыбный пирог, и сладкий белый кисель, и всё это кажется ей злым, неуместным, фальшивым.       Она вновь смотрит на мать. Та безжизненно повторяет: — Ну же, дочка, садись за стол.       Она слышит звуки храмового органа, тихие, откуда-то из-за спины, не сразу осознавая, что они заполнили всю комнату. Мама стоит к ней спиной и Пат не хочет, боится до животного ужаса, что она обернётся. К её ногам подбирается иней, касается стареньких ботинок, но она не поворачивается. — Мам?.. Мама, пожалуйста… Тебе разве не холодно? — Мне ж а р к о.       Пожалуйста, прости.       Я так люблю тебя, мамочка.       Всё мертво. Жилище сравняли с землёй. А у неё нет даже могилы.       Пат смотрит вглубь ямы — там лежит и смотрит в ответ она сама, въедаясь намертво в память видом растерзанного лица. Вместо глаз — бурые провалы, и она не видит, чувствует дрожащим нутром копошение белёсых личинок.       Она не кричит, когда огромные пальцы смыкаются на ней, поднимая её вместе со стулом. Не кричит, когда от сжатия он трескается и плоть раздирается щепами. Не кричит, когда уже неясно, что ломается: дерево, рёбра, а может, весь мир трещит по швам.       Почему, дочка, почему?       Она не кричит, только шепчет посиневшими от холода губами.       Я не могла иначе. — Бля-а-ать! — завопила Патриция и распахнула глаза.       …и ничего. В комнату сквозь окно лениво заползал рассвет, пока ещё только розоватой линией поверх горизонта. Девчонки мирно спали, окружая со всех сторон Пат размеренным дыханием и сопением. Она откинула одеяло, чувствуя, как по телу разливается невыносимый жар, и села, свесив босые ступни. В ушах всё ещё стоял её собственный крик, перед глазами — мать, обернувшаяся титаном и пожирающая её, свою милую дочь.       Какая же ёбань, прости Роза. А ещё невыносимо захотелось курить.       Лестер слезла с кровати, села перед ней на колени и запустила руку под матрац, пытаясь нащупать под ним заветный свёрток. В нём она хранила измельчённый табак и бумагу для самокруток. Интересно, что бы сказала мать, узнай она об этом?       Пат помотала головой — ничего уже не скажет.       Она вытащила свёрток и бросила его на кровать. Натянула льняные штаны с бездонными карманами, накинула на майку форменную куртку, попутно проверяя, спят ли её соседки, и удивляясь, как они только не проснулись от её ненормальных воплей. Взгляд машинально метнулся на соседнюю с ней кровать, к верхней койке. Туда, где под тусклым мерцанием рассвета угадывалась тугая пшеничная коса и плечо, присыпанное веснушками, как мягкое печенье кунжутным семенем. Рене спала крепко, наученная деревней, и вскакивала по утрам от зычного командирского голоса бодрая и отдохнувшая.       На нижней койке заворочалась смуглянка Мерседес. Пат застыла, напряжённо всматриваясь в кудрявый чёрный затылок, — боялась, что её застанут вот так, с бескровным лицом, наспех одетую — но кадетка затихла, засопела громко в подушку.       Прыгнуть бы обратно в кровать, завернувшись в одеяло по самый подбородок, да вновь попытаться уснуть, украсть у ночи хоть час до подъёма. Пальцы дрожали; раза два она выронила из рук зажигалку, вздрагивая на каждый стук металла о дощатый пол.       В тишине спящей казармы она чувствовала себя гадко. Чудились липкие взгляды на спине, треск инея на стенах и дуновение могильного холода. Казалось, вот сейчас девчонки поднимутся, все как одна, молчаливые и до смерти страшные, зажмут её в кольцо и так же, не издавая ни звука, станут отрывать зубами плоть от её худого дрожащего тела.       Отчего-то особенно страшно было наткнуться даже не на офицера (даром, что от такой встречи добра точно не жди), а на однокурсниц. От слабого ночного сквозняка затягивали скрипучие песни двери, где-то в углу зашуршала по доскам маленькая мышь.       Здешние хвостатые гостьи были особенно бесстрашны — воровали с кухни объедки, подбирали ловко всё то, что порой валилось со стола во время готовки; одна из таких, особенно упитанная, однажды невозмутимо подползла к сапогу Дерека, взобралась по штанине ему на колено и села, жмурясь и поводя дрожащим носиком из стороны в сторону. Он тогда, помнится, состроил такое потешное лицо, что Рене расхохоталась до слёз, а Пат со смеху даже хрюкнула, чем только снова всех раззадорила. — Чего ты её так жмёшь, придурок, смотри, вон глаза сейчас выпадут у неё, — сказала она тогда, глядя, как Дерек плотно сжимает в кулаке несчастного грызуна. — А чё она такая наглая? — Ну не фарш ведь теперь из неё делать! Дай сюда!       Рене схватила его за запястье, второй рукой разжимая кулак и отнимая бедную мышку. Выглядела она неважно. Девушка бережно уложила зверька в ладонь и накрыла сверху, после чего встала из-за стола и зашагала к выходу. — Ты куда? — окликнул её Дерек. — Закинь её в угол, да и плевать. Чудачка. — Держи карман шире, — усмехнулась Патриция, закинув ногу на скамейку, пока подруги нет. — Сам знаешь, такая она, сердобольная. За всех сердце у неё болит, за каждого кривого-косого. — Да… — он вздохнул, погрустнев. — Хорошая.       И отчего-то тогда Патриции даже шутить над ним не захотелось. Она приятеля понимала, да что там — любого балбеса спроси, что стишки ей строчит, он тоже поймёт.       Она осторожно переступила скрипучую доску около порога, толкнула дверь и скользнула кошкой на крыльцо, — всегда такая, плавная и ловкая — и предрассветный сумрак принял своё дитя в объятия. Осыпал крупицами звёзд курчавую макушку и уставшие, поникшие глаза, накрыл плечи шалью лунного света. Патриция вздохнула полной грудью и наконец ощутила, как напряжение оставляет её тело.       Ветер трепал волосы, путался в широких штанах и холодил босые ноги. От последней ступени простиралась сухая пыльная земля, виднелись где-то слева громадины устройств, на которых тренировали равновесие, а там, чуть дальше, тянулись чёрными макушками к небу деревья. И всё это, погружённое в ночь как в кисель, безудержно тянуло: ощутить, впустить в себя, чтобы после раствориться с первыми лучами солнца и до следующего заката.       И Пат поддалась, как делала это всегда. Воспоминания о кошмаре размывались, и только глубоко внутри шёпот на грани слышимости повторял материнские слова. Но они с ней всегда, её личная трагедия, незаживающая кровоточащая рана поперёк сердца. — Ничего, мама… — бормотала она, закручивая квадратик бумаги с табаком в плотную трубочку. — Мы ещё с тобой непременно встретимся. И тогда я уже буду готова к любым кошмарам.       Привычным движением она тряхнула зажигалкой, обнажая колёсико, и поднесла дрожащее пламя к самокрутке. Наутро, конечно, будет ужасно вонять, девчонки снова носы позажимают с неодобрительными взглядами, но ей-то какая беда? Плюнуть да растереть.       Выдохнула гадкий дым и вдруг спросила, прикрыв глаза: — Спишь, Арлерт?       Наверняка спит. Укутался одеялом по самые уши, набирается сил перед очередной тренировкой. Видит сны… интересно, о чём они? — Ты меня, ну… прости. Так нужно было, и не в тебе дело, — голос просел. Внезапная исповедь шла с большим трудом, слова приходилось выдирать из глотки. Но ей хотелось извиниться, хотя бы вот так, в пустоту. — Ты хороший малый, но какой же, блять, любопытный. Не знаешь ты, куда суёшься, так откуда столько упёртости?.. Ну и дура, — вдруг осенило. — Разговариваю с тобой, будто тебе слышно. Пора завязывать… совсем чердак пополз.       Самокрутки оставалась половина. А молчать, как назло, было мучительно невыносимо.

Мы умчимся за горы и реки, Мы оставим ту жизнь позади. Плотно сомкнуты бледные веки; Вот ладошка, сжимай и веди. Обойдём мы и горы, и реки И не вспомним родные края. Пилигримы, без дома навеки, Верны и едины, чувств… не тая.

      Патриция прокашлялась. Ткнула папиросу в землю, после чего, как следует прицелившись, щелчком отправила её куда-то в сторону мужских казарм. После колыбельной полагается спать.       Утро встретило курсантов сто третьего белым диском солнца и прохладой, оседающей на коже мурашками. Патриция остервенело потёрла предплечья (холод её ужасно раздражал) и поискала глазами Рене. — А ну стройсь, сопляки! — бодро громыхнул инструктор, по утреннему свежий и похожий на свинью удивительно меньше, чем обычно. Он упёр руки в бока, посмотрел на небо, цепляясь взглядом за острые ёлочные макушки вдалеке. Быть хорошей погоде, решил он и вернул всё внимание своим подопечным.       Перед ним в строю мелькали самые разные лица — сонные и бодрые, недовольные и неунывающие, в обрамлении волос всевозможного цвета. Неплохой набор, он бы даже сказал, стандартный, на крепкую четвёрку. Жалко ли с ними расставаться? Честно — плевать, у него таких было и будет немерено. Лишь бы не померли, а то ведь молодые, обидно. — Для начала, — он подпустил в тон суровости и достал из кармана куртки нечто, завёрнутое в серый носовой платок. Неспешно его разворачивая, он продолжил: — Мне бы хотелось обсудить с вами вот что… Я — человек весьма и весьма лояльный, однако…       По строю прокатился смешок, кто-то прыснул в голос. — …однако какой-то никчёмный паршивец решил, что ему мало моей доброты! — неожиданно рявкнул инструктор и поднял высоко в воздух то, что пряталось в платке.       Окурок.       Бам! — ни шепотка. Повисла тишина, и Патриции захотелось немедленно провалиться сквозь землю глубоко-глубоко, чтобы ни единая душа не смогла найти её. Она зажмурилась, почти осязая на шее шершавую удавку изгнания. — Ты чего? — шепнула Рене, украдкой касаясь мизинцем крепко сжатого кулака подруги. И тут же обомлела — кровь отлила от её лица, отчего веснушки стали ещё ярче. Спросила несмело: — Ты?..       Патриция плотно сжала губы и взглядом велела подруге заткнуться. После чего кивнула, еле заметно.       Ну а кто ещё? — Пиздец, — прокомментировал из-за их спин Дерек. — Что же это получается, — голос инструктора с гневного сменился на угрожающе-тихий; ладони Пат стали скользкими от ледяного пота. — Вы… — Доброго утречка!       Шар всеобщего страха оглушительно лопнул, проткнутый иглой чьего-то крика. Одеревеневшая от страха шея еле поддалась — Пат повернулась на звук: к ним в свете утреннего солнца энергично приближалась высокая фигура. Шла она, судя по всему, через сто четвёртый — за её спиной можно было различить крохотное мельтешение младших курсантов. Качался из стороны в сторону хвост, собранный из тёмных волос, вот сверкнули игриво два блика на лице — очки.       Чем ближе подходила фигура, тем отчётливее читалось предвкушение, написанное на её лице самыми яркими красками.       К ним в короне из ослепительно-яркого солнечного сияния бодро шагала Ханджи Зоэ. — Здравствуйте! — Она с энтузиазмом помахала инструктору. — Сержант Гил, доброе утро. — Майор, — невпопад отозвался инструктор, всё ещё держа в руке окурок. — Разве так приветствуют старшего по званию? — хмыкнула Зоэ.       В мгновение мужчина зазубренным движением прижал руки к телу в соответствии с уставом. Ханджи засмеялась, махнув рукой, — мол, пошутила — после чего обернулась к строю, с интересом оглядывая молодняк. Они синхронно отдали майору честь. — Крепкие ребята, — одобрительно кивнула она инструктору. — Ты уж прости, но я к тебе сразу с делом, о мирском некогда. Командор одобрил прошение, бумажек — во, — она приставила ладонь к горлу ребром. — Мы с тобой, помнится, это уже обсуждали. С тем и пришла: нашёл мне ребят? — Её глаза за стёклами очков загорелись нетерпением. — Обожди-ка, — сержант повернулся к кадетам и строго прокричал: — К этому мы вернёмся позже, а сейчас — живо на пары, тренировать рукопашный. Чтобы когда я вернулся, ни одного бездельника не видел! Разошлись!..       Патриция, не скрываясь, облегчённо выдохнула. Расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке, чувствуя нехватку воздуха, и обернулась к Рене с широкой улыбкой.       Снова сухая из воды. Удача, конечно, она та ещё продажная сука, но Пат с ней водила давнюю дружбу. Аплодисменты, выход на бис и роскошный букет цветов — но вместо всего этого она только заносчиво улыбается и закидывает руки за голову в совершенно гадком, наглом жесте. — И как это понимать? — А не всё ли равно? — она ухмыльнулась. — Кстати, ты знаешь, о чём говорили эти двое? — Не-а. Наверное, как обычно: скучные солдатские дела. Давай-ка, пошли, я тебя сейчас уделаю.       Рене потянула Патрицию за собой. Безропотно повинуясь, она обернулась на казармы — там, в окне сержантского кабинета, стояла Ханджи и наблюдала за детьми, сложив руки за спиной. Вот она встретилась с взглядом с глазами Пат, и та могла поклясться, что видела на губах майора широкую улыбку.       Улыбка эта говорила только одно слово. Скоро.

***

      Старуха цокнула языком — в тишине старой кухни этот звук прозвучал почти оглушительно. Девочка дёрнулась от испуга и тут же закашлялась, выплёвывая на стол кровь вперемешку со слюной. Кашель перерастал в сдавленные всхлипы. — Она мерзкая, — с отвращением произнесла Тень. — Посмотри, она страдает. Перестань издеваться над ребёнком.       Старуха хмыкнула. С необычайной для старого человека лёгкостью она встала со стула и распахнула дверь кухни, до этого плотно закрытую. Из дверного проёма на неё воззрилась густая, первозданная чернь. Она расползалась и сжималась, хрипела, выла и глухо кричала тысячей голосов — но Абраксас спокойно обернулась и произнесла: — Ну, уходи.       Девочка с ужасом смотрела, как раскрываются в смолистой густоте тысячи глаз и тысячи ртов зовут её к себе. Она боится, безумно боится, ведь там, за дверью, в какофонии множества голосов она чётко слышит лишь два знакомых ей. Они горько плачут, тянут чёрные руки и зовут её в свои объятия.       И девочка скорее будет не_жить здесь, чем жить с ними там. Она знает, что это обман, и нет ни любви в этих голосах, ни объятий — то тиски, дробящие хрупкую клетку рёбер.       Она поднимает больные глаза на старуху — в них алой паутиной полопались капилляры — и слабо мотает головой. Не хочу, боюсь. Пожалуйста, закрой её. — Ну разумеется, милая. Не бойся, — и дверь захлопывается. В кухне тут же воцаряется прежняя тишина. Абраксас снова посмотрела на Тень, испещрённое морщинами лицо стало ехидным. — Ну что, может, сама хочешь уйти?       Она села на своё место, протянула через стол руку, чтобы погладить испуганного ребёнка по жидким волосам. Глядя на это, Тень испустила вздох, полный брезгливости. — Я знаю, кого ты видишь в ней. И не понимаю твоего омерзения — ведь ты была точно такой же. — Я была другая! Ты ничего обо мне не знаешь, карга! — Правда? — и она неожиданно печально улыбнулась. — Посмотри-ка.       Морщинистый палец с пожелтевшим ногтем указал на окно. Деревянная рама потрескалась и пошла глубокими бороздами, кое-где на ней проглядывались пятна чёрной плесени. Там, за мутным стеклом, вместо привычной непроглядной темноты что-то происходило. Тень подплыла ближе.       Маленькое худое тельце бессильно упало на землю. Она кое-как села на тощий зад и отползла назад, до самой стены, в которую упёрлась ребристым хребтом. Размазывая слёзы по чумазому лицу, она громко ревела и кричала, хотя там, где она жила выживала, молчание было лучшим другом всех беспризорников.       Девочка знала, что она загнана в угол и совсем не боялась смерти. Боль — самый сильный её страх, и этот страх прямо сейчас вонзится жёлтыми собачьими зубами ей в глотку. — Уйдите! Пожалуйста!       Злобное рычание стало ей ответом. Плешивое тело псины вытянулось в отчаянном прыжке, клацнула раззявленная пасть… Нога, которую девочка в последний момент подняла перед собой, взорвалась отчаянной болью.       Тень порывисто обернулась, не в силах больше вновь переживать самую страшную часть своего прошлого.       Она преодолела, выбралась! Спрятала своё прошлое в крепкий деревянный гроб и всюду носила с собой. От всего это кошмара остался только глухой стук.       Тук… Тук… Тук… Бесконечный механизм отсчёта.       Маленькая кухонька содрогнулась от рыданий.