Проклятие Имир.

      Когда Рене Йоргенсон говорили, что она первая красавица на деревне и самая завидная невеста, она только заливисто хохотала и никогда не отвечала, оставляя вместо этого совершенно нечитаемый взгляд. Хлопала густыми пшеничными ресницами и при этом прекрасно понимала, как драгоценно блестят они в свете солнца, точно отлитые из белого золота; пронзительно глядела синими глазами и отмахивалась ладонью с редкой россыпью веснушек на тыльной её стороне. Будет вам, тёть Берг, ну какое замужество!       Тёти грустно повздыхали, пожурили Рене за её туманные, лишённые желанной ими точности ответы да отстали. А Рене хотела в армию.       Всё её детство прошло в изматывающем усердном труде — оттого она бегала загорелой, веснушчатой, со спалёнными под жаром солнца косами. С малых лет горбатилась под коровами, под курами, пасла одинокую и старенькую клячу Зорьку, чтобы подростком осознать чёткое: надоело. В ней не было того самого, что так сильно отличает деревенскую бабу от городской женщины, что сквозит во всём облике обеих, будто они из разных миров и совершенно разного вида, где одна — это потемневшие и жёсткие от труда руки, а вторая — изящная белая шея с нитью золота вокруг. И пусть всё одно — человек, но Рене с самого детства бежала от этой первой жизни. Сначала во снах и грёзах, а после по-настоящему.       Бежала безумно долго, спотыкалась: сначала об уговоры родителей продать всё хозяйство и перебраться в город, потом о запреты: вплоть до того, что не могла покинуть дома — и великое множество препятствий, сейчас же слившихся воедино в слово «прошлое».       Она, эта её жизнь, была протестом. Протестом всему: замужеству, деревне, этому тёмному от работы под солнцем лицу, противной «женской доле».       Пиком её протеста стал побег из дома в кадетское училище. Она как сейчас помнила тянущих её за подол юбки братишек, двух маленьких сорванцов, Йоргена и Бьёрна, такие редкие для мальчиков их возраста крапинки слёз в уголках глаз и немая просьба остаться. Рене любила братьев, но остаться не могла. — Ты не можешь стать солдатом! — закричал Йорген и шумно втянул носом воздух. — Ты же девочка!       Бьёрн молчал, но по его лицу было совершенно ясно, что с братом он согласен. Рене тогда присела на корточки, лицом к лицу с дорогими сердцу ребятишками, и спросила: — Как вы думаете, когда мечты сбываются — это хорошо? — Конечно, — сказал Бьёрн, и они впили в сестру по-детски внимательный взгляд. — Вот вы, о чём мечтаете? О новых игрушках, шоколадных конфетах вместо обеда, бесконечном лете, правда? А я, — тут она улыбнулась и заговорщически наклонилась поближе к мальчикам, — хочу стать солдатом. Тогда у меня будет много-много денег, и я смогу исполнить ваши мечты. И мамины, и папины. И мы обязательно выкупим нашу Зорьку обратно. Но для этого вы должны разрешить мне уйти.       Мальчики мялись. Они действительно мечтали обо всех заурядных вещах, о которых мечтают нормальные дети, скучали по семейной лошадке, проданной соседям, чтобы хватило на переезд. Детские желания в них боролись с привязанностью к любимой старшей сестре.

«…Сигодня мы с мамой ездили в диревню к зорьке. тётя берг сказала что прадаст её нам есле зорька не памрёт. Так и сказала!!! зорька незачто не памрёт! Она ведь нас любит и дождёться правда?..»

***

«…Ёргена вчира укусил шмель. Он дурак праганял его вот и палучил па заслугам. я не плакал! не верь ему он ревел как девчёнка!..»

***

«…рене возврощайся домой поскарее. Бьёрн тебе ни говорит но он часто плачит ночью патому что скучяет. И я тоже плачу но савсем чучють! Папа с мамой сказали пиридать тебе привет ани тоже скора напишут письмо!..»

***

      В ответ Рене рассказывала им о службе, о том, какой злыдень их инструктор и как противно от него пахнет, что еда в солдатских столовых — просто жуть, но и о том, как она вопреки всем неурядицам счастлива быть там. Наверное, никого в своей жизни она не любила столь же сильно и искренне, так же нежно, как возможно любить только свою семью. В ней было это неописуемое, воздушно-неземное, какое бывает в глубоких стариках, и совсем юных детях и, быть может, в собаках — бесконечная и необъятная преданность, почти религиозная искренность.       Но одного у её невзрачного деревенского прошлого было не отнять, а именно: крепкие руки и ноги и выносливость, свойственная людям, всю жизнь тяжело работающим физически. И когда инструктор кривил дряблую морду в ухмылке, насмехаясь над кукольной красотой лица Рене, она только с вызовом смотрела на него, ведь хорошо понимала: даже пытаться что-то доказать бессмысленно.       Она всё покажет в действии. — Знаешь, Йоргенсон, а ты молодец.       Рене тогда успела лишь переступить порог женских казарм. На нижней кровати, почти самой далёкой от входа, лежала её, видимо, сокурсница. На ходу стягивая куртку, Рене спросила: — О чём ты? — Об этой вонючей свинье, инструкторе. Ты могла что-то проблеять и все сочли бы тебя истеричкой, но промолчала. Это было очень зрелищно, — девушка каркающе рассмеялась, и это показалось Рене какой-то неприятной сценой.       Она и сама толком не поняла, почему. Снимая форму, исподлобья смотрела на новую знакомую, как она беспечно болтала ногой, закинутой поверх первой, как смыкались и размыкались тонкие губы, когда соседка что-то ей говорила и думала, что нет в её образе чего-то откровенно плохого или уродливого — в ней была странная отрешённость от реальности, одухотворённая возвышенность над мирским и мелочным и в то же время — омерзительные развязные повадки. — Меня, кстати, Патриция зовут, — Рене, несмотря на своё впечатление, охотно пожала протянутую узкую ладонь. — Но все зовут меня Пат.       И в этот самый момент, наблюдая смешливый взгляд глаз напротив, сжимая чужие пальцы, обтянутые чёрной кожей перчаток (что?), Рене ощутила, как встают на дыбы в сиюминутном порыве все инстинкты, щетинится цепным псом страх и как пульсирует в висках гулко-монотонный сигнал опасности.       В следующее мгновение оцепенение оставило её тело, рассыпавшееся стеклом от прозвучавшего вопроса.       Рене тряхнула головой и пожала плечами, тут же пряча руки за спину и думая про себя, какая в ней, всё-таки, удивительная игра контрастов: громкое имя из высших кругов и… она. — Ну… почти. Раньше я жила в деревне, недалеко отсюда, а потом выбралась в Трост, — ответила искренне и сама не поняла, что её вынудило.       Она не любила говорить об этом. Но прямо сейчас и впоследствии рядом с подругой всегда будет держать на краю сознания пугающую мысль: ей бесполезно лгать.       Патриция перевернулась в кровати на бок и подпёрла рукой голову. Противно скрипнули кожаные перчатки, привлекли к себе внимание, и Йоргенсон спросила, кивая на них: — Секрет за секрет, — и Пат в ответ снова противно засмеялась. — Скажем так: иногда кровь с рук ничем не смоешь.

***

      Рене всегда было не занимать упорства. Пусть её деревенский вид уже поблек, уступая место городской бледности и более изящной речи — она не растеряла хватки. Взрывала носом землю, отжимаясь, бегала, пока не взорвутся невыносимой болью мышцы, и никогда не ныла. Хранила твёрдое, едва ли не мученическое молчание и шла вперёд увереннее многих мужчин. Та Рене, что подверглась насмешкам в первые дни за кукольно-огромные глаза и тонкий птичий голосок, осталась, кажется, лишь в голове её самой да Патриции, относившейся к неё с лёгкой насмешкой обременённого всезнанием.       Помнится, в один из первых дней у них тогда завязался чудной разговор.       Столовая кадетского училища полнилась народом. Щебетали и басили на разный лад ребятня, гремели огромными кастрюлями поварихи, стучали старательно ложки в тарелках. Приятный, по-домашнему уютный гомон, нежно окутанный запахом гуляша — никто не признавался, но каждый вспоминал невольно семью, оставшуюся по деревням и городам. В мутноватые окна заглядывал закат, ложился задорным рыжим полотном на столы и стены и укрывал лица студентов («ха-ха, ну и рожа у тебя, оранжевая!»).       Рене, неловко-одинокая и заметно осунувшаяся после изнурительной тренировки, брела вдоль столов с неохотой и недовольством. Все они, куда ни глянь, или забиты под завязку, или заняты такими неприятными типами, что хочется поскорее пробежать мимо, ну никак не подсесть. И ей почти повезло. — Эй, ты, Йоргенсон! Тут свободно! — задорно прикрикнули из дальнего угла.       Она сжала губы и двинулась на голос, молясь в душе всем святым, чтобы он не принадлежал группе развязных потных мальчишек. Им нравилась Рене, её деревенская, знойная красота, синие глазищи в обрамлении пшеничных ресниц и, — о Роза, — эта горделивая, как будто аристократичная недоступность. Они глядели ей в спину на пробежках, отстающие на стабильные метра два, подкидывали в окна записки с глупыми, совершенно не рифмованными стишками и свистели вслед. Только за косички не дёргали ещё, ей-богу. Перебесятся, думала она, поймут, что равнодушная, и отстанут, найдут другую девчонку, а сама тем временем всё собирала дурацкие огрызки с чужими каракулями да выбрасывала в огонь, не читая. — Как же долго ты плетёшься, — буркнули за столом, и Рене наконец увидела, кто же её звал. — Патриция? — Здорóво. Это Дерек, — её странная приятельница кивнула на улыбчивого темноволосого паренька по левую сторону от себя. — Мы с ним, типа, друзья. — Типа друзья? Это как вообще? — Ну знаешь, он парень вроде неплохой, но иногда такой придурок, что хочется его вовек не знать.       Патриция захохотала, а Дерек послал ей возмущённый взгляд. Глядя на это, Рене решила, что её соседка Лестер, видимо, та ещё стерва — никого не щадит. Удивительно, как с ней вообще кто-то водится.       (позже она сама, конечно, поймёт, как и многие, многие другие, что не дружить с Патрицией невозможно, как неотвратимо, неумолимо она тянет к себе всех, но никого по-настоящему не любит). — Приятно познакомиться, Дерек, — Рене Йоргенсон мило улыбнулась ему краешками губ, проигнорировав нелестную оценку. Она, в отличие от хамки Пат, точно знает, что такое вежливость. — Сейчас гречку растеряешь всю, рот-то закрой, — еле слышно хмыкнула Патриция.       Невыносимая.       Рене поморщилась. — А мы тут разговаривали кое о чём, — вдруг гораздо оживлённее сказала Пат, разом позабыв обо всех своих колкостях. — И решили, что ты с нами точно не согласишься. Вот в чём дело: Дерек и я считаем, что страх — это ещё не признак труса, и нормально чего-то бояться. Ну, там, условных титанов, например, — она отрывистыми движениями кисти очертила в воздухе фигуру большого человека, — а что ты думаешь?       Йоргенсон с удивлением подметила несвойственную Патриции живость. Обычно та спокойна и невозмутима и лишь изредка растягивала рот в ухмылке — когда говорила очередную гадость или колкость. Но сейчас её глаза светились неподдельной заинтересованностью, а руки в перчатках подпирали подбородок, придавая ей довольно забавный ожидающий вид. Она склонила голову чуть набок, точно кошка, таким же внимательным взглядом глядя на Рене.       Та с задумчивым видом отправила в рот ложку гречи с мясом и совершенно не к месту отметила, как смешно вспыхивают рыжим кудряшки Пат в закатном свете. Её шевелюра становилась вкусно-оранжевой, как апельсиновые карамельки или тыквенный пирог; оранжевый — он цвет детской, невыносимой в своей полноте радости, тёплой ранней осени, цвет её любимой клячки Зорьки, но никак не её, Патриции.       Патриция Лестер совсем не оранжевая.       Быть может, серая или густо-бордовая, точно венозная кровь, но точно не такого тёплого и радостного цвета. — Страх тормозит, — наконец сказала Рене, отвлекаясь от своих странных мыслей. — Он парализует тебя, считай, на замок запирает, а где у солдата промедление, там и смерть. Быть бесстрашным — значит быть настоящим солдатом, а тот, кто боится, просто так называется, но он не солдат, — она заправила белёсый локон за ухо и добавила: — солдат — это призвание, а не просто работа. И его нужно заслужить.       И едва она это произнесла, то заметила, что Пат уверенно покивала и усмехнулась, словно именно этого ответа от неё и ждала, и досадливо поджала губы, недовольная своей предсказуемостью. — Все люди чего-то боятся, — парировала Патриция. — Дерек титанов боится, я боюсь, да все тут — те ещё трусы, когда дело заходит об этих уродах. Хочешь сказать, готова прям щ-щас, с места, лицом к лицу с титаном оказаться? В жизни не поверю. Бахвалишься, а как в действительности встретишь — ладно если не заплачешь со страху-то. — Нет, не готова, — спокойно ответила Рене, проглотив очередную ложку. — Я ведь не солдат, а кадет. Но я не боюсь.       Она видела, какие искры мечет глазами Патриция, но не поддалась. Она действительно не боялась — отсюда, из тёплой столовой кадетки, ей и правда было совсем не страшно. Не соврала ведь — не досказала. А недосказанность, она, как известно, вовсе не ложь.       Но Рене знала, что Пат видит эту маленькую деталь и злится, и отчего-то жуть как приятно было её злить. Не только ж ей, в конце концов, всех вокруг себя до белого каления доводить.       Впоследствии, правда, она так и не сможет заставить себя не любить странную соседку. Патриция Лестер действительно тяжёлый человек, язвительный и высокомерный, но в то же время она одна, как Рене показалось, понимала её. Резонировала душой и мыслью, порывами навстречу необъятному миру и была серьёзна гораздо чаще, чем показывала. Но как Йоргенсон не билась, не стучала, чужие гранитные стены не поддавались, бережно хранили мягкое и живое, пульсирующее сердце.       Позже станет ясно, кому оно было и для кого существовало, кому исправно выстукивало песнь жизни и в чьи руки Патриция вложила бы его, не раздумывая, вырвав прямиком из груди голыми руками. Как в той старой-престарой легенде о самоотверженном юноше, что освещал своим сердцем путь потерянному человечеству…       Они стали подругами, в каком-то смысле. Всюду были вместе своим удивительным тандемом змеи и мышки, но при этом совсем друг-друга не знали. Вернее, Рене не знала.       Патриция же неведомым образом вытянула из неё всё. — Отсюда всякий горазд не бояться. Вот только знаешь, даже так ты не лучше кого-то из этих ребят, — Патриция хмыкнула, но без враждебности, и едва ощетинившаяся Рене тут же потухла. — Им страшно, хотя не все они показывают. А ты можешь сколько угодно кичиться своей смелостью — в пасти титана все равны.       Она выдержала паузу, глядя в глаза своей собеседнице. — Страх делает нас людьми. Пока ты боишься чего-то, то гордо можешь называть себя человеком. Но если никакая трагедия не трогает твоего сердца — есть ли оно на самом деле?

***

      В глаза било нестерпимо-яркое солнце. Армин щурил глаза, подставляя лицо нежному ветерку, порывами играющим с его волосами, и совсем не замечал, что отстал от своих однокурсников по пути в бани. Приятная предосенняя теплота заключила его в свои объятия, ласково гладила по плечам и спине, забиралась под рубашку, щекоча подтянутый крепкий живот, и совсем не хотела отпускать своего пленника, столь ею очарованного. Курчавая линия деревьев резко выделялась на фоне чистого неба, его то и дело рассекали стрелами молчаливые птицы — Армин знал, что какие-то из них непременно вскоре покинут эти края, но куда они улетали, было ему неизвестно. Вместе с дедушкой они ходили зимой звериными тропами по лесу, смотрели пузатых красных снегирей, точно грозди спелых ягод на кустах, зайцев, пугливо озирающихся в поисках опасностей, а когда заметили меж стволов тёмный лосиный круп, восторгу маленького Арлерта не было предела. Его крохотное, но такое горячее сердце трепетало от осознания жизни вокруг, от такого непередаваемого чувства касания к заветному и тайному, что сокрыто в лесу, и он вбирал в себя эту жизнь, каждого снегиря и зайца, крохотных муравьёв и медведей, чтобы хранить её под сердцем личным секретным мирком.       Армин действительно любил жизнь, любил во всех её проявлениях и свято берёг, признавая одну-единственную молитву — восхищённую оду пленённого её величием.       Из тумана грёз его вывело странное, липкое ощущение чужих глаз. Остыв разом к красотам пейзажа, он завертел головой, пытаясь найти взгляд, и наткнулся клинок к клинку на взгляд Райнера, брошенный совершенно не случайно. Брауна совсем не смутило, что его раскрыли — он смотрел несколько мгновений, словно говорил ему, Армину, что-то, а после отвернулся, закончив свою безмолвную речь.       Армин вспомнил как Райнер остановил его у двери не раньше получаса назад, их пугающий разговор и в лоб брошенное «откуда?». Он тогда не дождался ответа — посмотрел только тяжело, нечитаемо и пихнул Арлерта плечом, выходя в коридор.       И отчего-то Армин знал, что их диалог не закончен. Он не понимал, откуда вдруг взялись все эти необъяснимые тайны, но чувствовал их спиной, нутром, точно зверь. Как муха, обворачиваемая пауком в кокон. Каждая ниточка приближала его к точке невозврата.        И если для мухи то был конец, то для него — лишь начало. И ни первый, ни второй расклад ему не нравились.        С этими мыслями он поудобнее перекинул полотенце через плечо и вошёл в предбанник. С Райнером надо будет поговорить. Так дальше продолжаться не может.