Проклятие Имир.

Скажите праведнику, что благо ему, ибо он будет вкушать плоды дел своих; а беззаконнику — горе, ибо будет ему возмездие за дела рук его (Ис. 3:10, 11).

— Давай, мразь, падай.       Жирная нога полицая бьёт его под колени — больно, унизительно — и он бы точно впечатался лицом в камень, но чужая рука сжимает волосы и дёргает назад. Тело уже не сопротивлялось, не могло. После страшных дней заключения всё, что он мог — пустыми глазами смотреть куда-то за горизонт и гадать, так ли ужасна его участь. Но он не думал. Поздно что-то менять, уже заползло смирение под одежду, кожу, осело в сердце.       Боковым зрением он уловил фигуру соседа по казни. И будь он чуть менее измучен, непременно бы обернулся, нашёл чужой взгляд, безмолвно сочувствуя, однако сил хватало лишь прерывисто дышать — тугой узел в груди будто мешал ей расправиться в полную ширь. Сосед, как и он сам, безвольно сидел на коленях, уронив голову на грудь. Молчалив и неподвижен, как статуя, с лицом, высеченном в камне глубокой скорбью. По другую сторону от него, зашелестев юбкой, на колени встала женщина. Не удержалась, сотрясаемая диким плачем, неуклюже завалилась вбок. — Стой ровно, предательская сука!       Женщина взвыла от боли, горько и с надрывом — но не поднялась. Тогда полицай смял толстыми пальцами шиворот её пиджака и рывком усадил прямо. Голова женщины, как у тряпичной куклы, качнулась в сторону. И она заметила, кто сидит рядом с ней. Точнее, кого рядом нет. — Прошу… П-прошу, пустите меня к м-мужу!       Полицейские загоготали. Один из них хлопнул по плечу пленника посередине. — Ну что, Ганс, уступишь своё местечко, а? Не очень-то приятно умирать в окружении предателей, — и заржал, довольный, переполненный своей властью. Если вскрыть это мерзкое рыхлое брюхо, то не окажется там ничего: ни крови, ни хлюпающих кишок — одна только едкая чёрная масса, зловонная до слезливых глаз. И все они, звери в форме, полны этой мерзости.       Ганс промолчал, не пошевелил ни единым мускулом, даже взгляд свой оставив на горизонте, тусклый и безжизненный. Ему плевать и плевать давно, спустя дни, проведённые в агонии, спустя всю боль и отчаяние — а потому рвите его на куски, ёбаное поганое зверьё, да подавитесь собственной слюной. — Кажется, Ганс не хочет, — притворно извиняющимся тоном протянул полицейский. — Очень жаль. Ему совсем не до вашей трагедии, господа.       Услышав отказ, она истошно закричала, и Ганс не выдержал, взглянул на неё.       Изучал каждую глубокую складку у рта, рождённую криком, каждую прядь волос, прилипшую к мокрым от слёз щекам и не понимал — откуда столько сил бояться и ненавидеть? Она была изменщицей, это ясно как день, и точно знала, что её ждёт. Так почему же… — Эй, девчонка. Давай, сделай это. Докажи всем нам, чего ты стоишь на самом деле.       Ганс почувствовал, как распахиваются в изумлении глаза. Рядом с женщиной встала другая, совсем молодая ещё девчонка. Её безжизненное лицо напугало приговорённого так, что на одно мимолётное мгновение он забыл, какая участь его ожидает.       Девчонка была одета в ту же форму, что и двое других мужчин, но в отличие от них, хранила молчание. — Ах, нет, погоди-ка, — пробасил полицейский. Ганс услышал возню за своей спиной и ощутил руки на лодыжках. Одно ловкое движение ножа, и верёвка с его ног соскользнула. Мужчина приблизил своё лицо к лицу заключённого, прислонился жирной щекой к его, впалой и зашептал, выдыхая смрад гнилого рта: — Я к тебе, Ганс, признаться честно, никакой неприязни не питаю. Мне тебя даже жаль. Это слишком жестоко, тебе не кажется?       Ганс неуверенно кивнул, чувствуя, как покалывают ступни от возобновившегося притока крови. — Как думаешь, почему я перерезал верёвки? — Я-я… я не знаю…       Кадык дёрнулся — Ганс громко сглотнул. Он не успевал сообразить, почему вдруг это произошло, только слушал, впитывал каждое слово. — Я скажу всем, что ты обратился. Никто не узнает, что тебе удалось сбежать, — от вони мужчина хотел блевать, но пустой желудок только содрогался в спазмах. — Но ты должен бежать изо всех сил. — Н-но… куда?       Вместо ответа полицай усмехнулся и изо всех сил толкнул мужчину в спину. — Как можно дальше, Ганс, как можно дальше!       И он побежал. Поднялся кое-как с песка — как же мешали связанные руки! — и помчался прочь, прочь от ебанутых полицейских и этой грёбаной Марли. Прочь, пока не передумали, не пустились вдогонку за сбежавшим преступником. Да, да, он сбежит! Начнёт новую жизнь в благодарность судьбе и будет вспоминать этот день как чёртов второй день Рождения.       Глядя вслед спотыкающейся на песку фигуре, полицейский обернулся к своей молодой коллеге. — Валяй.       ...Никто не увидел горьких слёз, блеснувших в глазах Ганса в последние мгновения жизни.