Проклятие Имир.

Я лежу словно рыба

В прибрежной грязи,

И вот, что я думаю с этим в связи:

Я вижу, вижу, вижу,

Я вижу всё как есть! (с.)

Серебряная свадьба

      За столом крохотной, пропахшей старостью кухни сидели трое, утопая в вязкой темноте как в смоле. Даже свет порабощенного солнца в подсвечнике не мог прогнать всех теней, что окутывали фигуры. Они тянули черные дымчатые руки к столу и тут же их одёргивали, потревоженные огнём.       Само время остановилось здесь — ни дыхания, ни шелеста одежд. Язычок пламени, венчающий короною кончик фитиля, и тот не подрагивал, оставаясь безмолвным стражем самой первобытной человеческой сути — страха. Страха затаённого, спрятанного глубоко, но оттого не менее дикого.       Света от огня было достаточно, чтобы разглядеть сидящих. Старческое женское лико, обрамлённое немытыми седыми прядями, было недвижимо. Помеченное тяжёлой печатью мудрости от бессчётных оставленных за плечами лет, оно словно владело всеми лицами, принадлежавшим жившим, живущим, и еще не родившимся — от гротескно уродливого младенческого до пышущего надменной красотой юношеского; не доброе и не злое. Испещрённое морщинами, оно просто было и одновременно никогда не существовало.       Сам Абраксас глядел на мир глазами старой женщины.       В её дряхлой фигуре не было, на первый взгляд, ничего примечательного. Однако, два остальных стула находились на почтительном от неё расстоянии, — так, чтобы ни в коем случае не потревожить ни умудренной старости, ни чарующе мощного голоса органа, что раздавался всякий раз, когда женщина говорила. Вся физическая сила осталась в девочках, что сегодня были здесь, но внутренняя, та, которую старуха отчаянно сберегала, достанется только одной.       Никогда в этой маленькой кухоньке не быть гармонии — либо сильный поглотит слабого, либо слабый станет сильнее сильного и поглотит его сам.       Даже беглая мысль о слабости как таковой воскрешала в голове старой женщины, к её стыду, образ маленького ребенка, сидящего напротив.       То была девочка лет десяти. Она сидела, согнувшись так, что вот-вот не касалась покрытым болезненной испариной лбом о край стола. Светлые кудри, некогда игриво сверкавшие на солнце, посерели и истончились, некрасивыми плетьми свесившись вдоль ёе лица. В ее облике не было жизни, молодое тело не пылало силой и гибкостью — застыло, мумифицированное, в позе немой, раздирающей агонии. Тонкие пальцы судорожно искривлены и прижаты к лицу, в широко распахнутых глазах — космическая, первозданная чернь, скрытая за мутной поволокой.       Она, некогда пышущая здоровьем и простой детской радостью от жизни, ныне была тяжело больна.       Щеки и тщедушная шея покрыты множественными язвами и струпьями, которые то и дело лопались, выпуская кровь и гнойную слизь — воротничок её истлевшего платья пропитался выделениями насквозь. Если бы старуха не избегала намеренно вида ребенка, боясь всколыхнуть похороненную глубоко внутри вину и жалость, то заметила бы, как часто вздымается впалая грудь в такт тяжёлому, свистящему дыханию, как стучит яростно маленькое сердечко. Ему бы остановиться давно, а оно — подумать только, всё ещё борется, вымаливая у неба лишний вздох для своей хозяйки. — Недолго ей осталось, Абраксас. Я вижу, как жизнь в ней гаснет. Хватит мучить ребёнка собственной слабостью — сделай выбор.       Старуха медленно, словно только очнувшись от глубокого забвения, повернула голову в сторону третьего стула. Он был пуст для взглядов чужих людей, но Абраксас видела своего собеседника, как бы ей это не противело. — Она жива, пока жива я или… — тут она словно запнулась. Узловатый, не разгибающийся до конца палец уткнулся, словно стрелка компаса, в противоположный от стола угол, где тени клубились особенно густо. — Или пока жива она.       Из темноты угла на неё смотрели два глаза. Пламя отражалось в них жёлтой точкой. Хозяйка пристального взгляда не участвовала в общей беседе и хранила склеповое молчание, как и девочка за столом, однако присутствие её ощущалось острее, чем любое другое. — А потому мой выбор не решит ничего. Пока все мы являемся частями, и только ты здесь лишняя. Напомни, что ты вообще делаешь здесь, в моём доме?       Голос фыркнул. — Я появилась здесь раньше тебя, Абраксас, и поэтому смею сообщить: этот дом не принадлежит ни тебе, ни мне, ни кому-либо. Быть может, его даже не существует, — было слышно, как бесплотная собеседница упивается общим для всех положением. То, что она говорила, понимала, кажется, только сама старуха — остальные обитатели странного места продолжали хранить молчание. — Это невозможно, — покачала головой Абраксас. — Ведь мы здесь. — Тебе известно, что и наше существование зависит от иных, — невидимая женщина, кажется, начинала раздражаться. — Всё это неважно. Неважно любое твоё обвинение меня в слабости и бездействии, обвинение в глупости, ибо именно на тебе лежит груз выбора. Это так же неотвратимо, как смерть одной из них. Которая, кстати, зависит от тебя.       Поэтому я прошу тебя: Сделай верный выбор.

***

      Тонкий слух уловил треск древесины позади. Успевшая привыкнуть к тишине, она чуть вздрогнула, но быстро взяла себя в руки и прислушалась: некто впечатался в исполинское дерево, шумно выдохнул и помчался дальше. Не теряя ни секунды, она сорвалась с места и бросилась в погоню, раз за разом выпускала тросы, вонзая крюки точно туда, куда было нужно. Ни одного лишнего движения; сильное молодое тело не знает усталости, движения скупы, но не лишены грубой юношеской порывистости.       Широкие стволы мелькали по бокам, словно безмолвные стражники на её пути, постепенно редея — близится опушка.       Меж деревьев мелькнула моховая зелень плаща со скрещёнными на спине клинками — вот он, попался. Она прибавила в скорости, обгоняя, и наотмашь рубанула по титаньей шее, к которой её так неосмотрительно вывел кадет. Сзади послышалась ругань. — Села мне на хвост, Лестер? — крикнул он и через мгновение поравнялся с ней. Лестер повернулась к нему и заметила, что приятель улыбается. — Еще бы: у меня нюх на этих уродов. — Дурак дурака… — хмыкнула она. — Павлин херов. — Ты просто завидуешь!       Она собиралась сказать что-то ещё, но не успела даже рта раскрыть. Прямо перед носом неожиданно возник еще один деревянный силуэт — стремительно развернулся плоским телом, преграждая дорогу и демонстрируя схематично вырезанную улыбку. Такая выборочная демонстрация образа происходила не зря. С самого начала их готовили к этой пугающей, застывшей гротескности на безобразных лицах, сковывающей опасности в оскале крепких зубов. Зато потом — получай, ублюдок чертов! — многие переставали каменеть от ужаса при виде титаньих морд, а наоборот, переполнялись силой от жгучей ненависти к ним.       Ненависть не от страха, но возродившаяся из его пепла.       Действовать нужно было быстро. Отцепив тросы от дерева, к которому до этого летела, Лестер вонзила их в ветку над фигурой титана. Изогнувшись до боли в напряжённых до отказа мышцах, она проскользнула под ним и взмыла почти перпендикулярно к земле.       Лес вокруг кружился с неистовой скоростью, то и дело небо и земля менялись местами, рассекаемые двумя тросами на серые и зеленые части. Лестер чувствовала, как теряется в невозможности определить положение пространства.       Нити металла вновь смотались. С трудом развернувшись лицом к земле, она занесла надо головой клинки, чтобы спустя мгновение рухнуть вниз, прямиком к мягкой накладке на загривке деревянного исполина. В лязгающем танце мечи встретились глубоко внутри ненастоящей шеи и с хрустом вырезали из неё кусок. — Да! — широкий рот раскрылся в немом возгласе, и Лестер приземлилась на землю. — Твою ж мать, ну ты и фурия, кадет.       Солдат, ответственный за этого титана, вылез из куста, торопливо разламывая ветки, и приблизился к ней, которая собралась было вновь взмыть птицей в поисках новой цели. Услышав речь, Лестер обернулась. — Отдышись хоть! — Нет времени, — бросила она и сорвалась с места, дерево за деревом отдаляясь от поверженного титана.       Вечерело, близился отбой. Лестер без сил сидела на полу душевой, прислонившись тощим хребтом к прохладной мокрой плитке. Капли ручейками пробегались по лицу, огибая бледные лепестки щёк, рассекали кожу новой мокрой дорожкой и соединялись с уже имевшимися. Пот, успевший подсохнуть на теле до мерзкого липкого состояния, вместе с земельной пылью исчезал в стоке, наконец избавляя уставшего кадета от болезненного напряжения.       Красные полосы от ремней, напоминающие скорее жутковатые шрамы, то и дело чесались. Лестер одновременно любила их и ненавидела — метки, чётко разделяющие её и обычных граждан. — Вы только поглядите: Патриция Лестер, гроза деревянных титаньих тушек, валяется в ванной и не может поднять даже свою! — Рене? — названная Патрицией приоткрыла один глаз. — Кто же еще, — фыркнула внезапная гостья и исчезла в соседней нише. — Мыло есть? — Не откажусь.       Рене без всякого стеснения отбросила бельё на низкую деревянную лавку и заглянула к подруге. Кусок грубого мыла прокатился по мокрой плитке и мягко стукнулся о чужое бедро. — Выглядишь жутко, — заявила Рене. — Отмывайся. — Зато ты как всегда само очарование, — сварливо отозвалась Патриция и со стоном протянула руку к мылу.       Короткие кудряшки, потемневшие от воды, легко намылились даже таким невзрачным куском. В очередной раз она осознала удобство коротких волос в обучении; то ли дело Рене со своей длиннющей пшеничной косой толщиною с кулак. — Скажи-ка мне, Пат, что такого ты сегодня выкинула на тренировке? Дерек сказал, что встретил тебя, и, судя по тому, что он ни слова ни сказал о себе любимом, что-то там всё-таки произошло. — Теперь каждый мой шаг будут мусолить, будто других тем нет? — устало пробубнила Патриция. — Да, у меня получилось справиться с титаном из неудобной позиции, но это просто деревяшка. Настоящий бы точно сожрал меня. — Ты лучшая из девушек сто третьего, — мягко возразила ей Рене. — Неудивительно, что находятся те, кто тобой восхищается. — Они делают из меня героиню, которой я не являюсь. — В Разведке тебя ждет то же самое.       Патриция не нашла, что ей ответить, потому что подруга была очевидно права — со сменой власти для Легиона настали времена процветания. С получением Эрвином Смитом звания командора многое поменялось среди людей по отношению к тем, кто носит на спине эмблему крыльев свободы. — Ты все еще твёрдо настроена по отношению к ней? — с надеждой спросила Рене. — Да. Не начинай снова эту тему.       Послышался вздох. Рене действительно не хотела отпускать подругу за Стены, вполне справедливо полагая, что талантливой Патриции там не место.       Чистая и довольная, Лестер наконец выползла из душевой и быстро вытерлась. Одежда, которую она носила вне тренировок, — старая кружевная рубаха и широкие штаны, похожие на корабельные паруса — небрежными комками дожидалась хозяйку на скамье.       Несколько минут спустя её догнала Рене, и девушки двинулись к спальням. По дороге Патриция заметила, что подруга в волнении пожёвывает нижнюю губу и то и дело бросает на неё косые взгляды. — В чём дело? — Ты разговариваешь во сне, — задумчиво отозвалась Рене и перевела взгляд васильковых глаз на Патрицию. Дрожащие белёсые ресницы выдавали в ней волнение. — Тебе снятся кошмары? — Нет, — произнесла та угрюмым голосом. — Просто кое-что… Кое-что из прошлого. И ведь абсолютно неважное — но продолжает являться. — Расскажешь? — Да рассказывать-то особо нечего. Когда титаны разрушили Шиганшину, меня на корабле эвакуировали за стену Роза. Там, — голос её чуть споткнулся, — там я встретила одного мальчишку. Чистейший ангел. Светленький, как цыплёнок, глазищи здоровые и синие-синие, точно два озера.       А произошла между нами занятная история.

***

      Толпа беженцев из-за стены Мария давно уже стала единым организмом с самой примитивной потребностью — выжить. Удивительно, как это выходит: человек он ведь венец эволюции, владелец целой пирамиды нужд, но стоит ему оказаться среди бесчисленного количества таких же людей, то ему невольно приходится отметать все ступени, кроме той самой, нижней, и посвящать свое существование общей для всех цели — есть, спать, лгать, убивать просто ради того, чтобы не пополнить собой количество трупов на кострищах.       Каждый цветок, который так отчаянно рвется пёстрой головой к солнцу, однажды сломит свой хребет под чьим-то сапогом. Так и люди, оставшиеся без крова за Розой, тянулись к жизни, пока не были сломлены в попытке отвоевать свой дом.       У них, как и у цветка, не было выбора. — Думаешь, я не помню тебя, парень? — усмехнулся солдат, ответственный за выдачу еды для беженцев. Небрежно вытолкал Армина из очереди и продолжил заниматься своим делом. — Проваливай отсюда, — бросил он. — Офицер, н-но... я здесь впервые за сегодня…       Армин враз похолодел, чувствуя, как внутри стремительно разрастается паника. О чем вообще говорит этот мужчина? Он упрямо тряхнул головой, вперил взгляд пронзительных синих глаз в усталое лицо напротив и твердо, как ему показалось, сказал: — Пожалуйста, дайте мне еды. — Слушай, щенок, — почти ласково обратился к нему солдат. — Я что, по твоему, совсем идиот, да, или, может, слепой? Пошел нахер отсюда, пока я добрый. Уматывай, слышишь?!       Последний его окрик заставил Армина в сомнении дёрнуться в сторону — ударит ведь, точно ударит и не посмотрит, что ребенок.       От жгучей обиды, пылающей комом в горле, хотелось кричать прямо на месте. Вот же мешки, совсем рядом, — протяни руку и почувствуешь шершавую холщовку — но он в одно мгновение оказался от них недосягаемо далеко.       Послышался грохот, а вслед за тем чья-то грязная ругань. Народ заволновался, люди вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть происходящее. Неожиданно в толпу, словно маленький вихрь, ворвалась девушка, распихивая всех зазевавшихся локтями и сверкая, почему-то, широкой улыбкой. Она мчалась со всех ног, молодая, сильная, словно лань, большая сумка неслась вслед за ней, чудом не теряя своё содержимое.       За ней, не переставая переругиваться, бежали двое солдат, явно уступающие ей в маневренности. Высокие и широкоплечие, они то и дело натыкались на плотные скопления народа, каждое из которых увеличивало расстояние между ними и беглянкой.       Вот девчонка резко взяла в сторону и буквально вылетела из толпы ровно там, где стоял Армин. На мгновение их взгляды встретились — она, дурачась, улыбнулась ещё шире, а потом заметила еще одного солдата, который в явном недоумении разглядывал её с головы до пят.       Комично ойкнув, она помчалась прямо на него, оттолкнула и буквально перелетела через повозку. — Твою мать, Себастьян, держи эту тварь!       Было поздно — девчонка уже затерялась в испуганной толпе. — Ты идиот, — сплюнул один из солдат. — Это была воровка. Чёртовы дармоеды из Шиганшины…       Кто бы она ни была, это слишком рискованный поступок. Посметь украсть что-то, пока вокруг бродят не менее десятка солдат Гарнизона — нужно быть либо профессионалом, либо просто сумасшедшей. Армин вспомнил, как она весело ему улыбнулась, словно всё это было развлечения ради.       Возможно, она просто отчаялась.       Нечего было даже пытаться снова требовать свой паёк. После такого солдаты будут вдвое недоверчивее и осмотрительнее. Лучше уйти сейчас, чтобы не мозолить глаза.       Армин выбрался из толпы, оказавшись у края площади. Он не знал точно, когда должны были вернуться Эрен с Микасой, а потому двинулся к одному из самых узких и тёмных переулков — туда, где находилось их временное убежище.       Это был старый амбар позади небольшой лавочки, которая уже давно была закрыта. Деревянная вывеска порядком истёрлась и кое-где осыпалась, израненная временем, да и читалась с трудом. Окна, выбитые местными хулиганами, скалили свои острозубые пасти на прохожих, а подвешенные над входом цветы в корзинах давно увяли, оставив вместо себя лишь торчащие коричневые стебли.       Но еще на подходе к этому богом забытому месту Армин почувствовал что-то неладное. Пыль клубами вилась над дорогой, словно недавно здесь проехала повозка или…       или пробежал человек.       Не теряя времени, он побежал к амбару и почти пинком распахнул ветхую дверь, едва успев отклониться от летящего в него камня. Снаряд задел волосы слева от лица и ударился о деревянную стену, отколов от неё щепу.       Он посмотрел вглубь помещения, туда, где посреди танцующих в солнечном свете пылинок стояла она, та самая воровка. Пальцы сжимают новый камень, а второй рукой она намертво вцепилась в лямку своей сумки.       И смотрит, сверкает из угла прищуренными глазищами, словно волчица, готовая к нападению. — Стой, стой! Не кидай! — воскликнул Армин, поднимая руки в мирном жесте.       Дернулась. Не спуская недоверчивого взгляда, пролаяла: — Зачем ты за мной пошёл? — и разжала пальцы, позволяя камню упасть.       Да что, в самом деле, ей сделает этот мальчишка? — Я не ходил за тобой. Это наш… мой, мой дом, — зачем-то соврал он.       Она, наконец, перестала хмуриться и окончательно расслабилась. Засверкала уже знакомой Армину широкой улыбкой и развела руками — Арлерт заметил, что несмотря на разгар лета, ладони её облачены в черную кожу перчаток. — Тогда извиняюсь. Это место мало похоже на чьё-то жилище, — она чуть склонила голову вбок, всматриваясь в лицо напротив — светлое и ясное, а глаза синие-синие, словно глубь озёрная. Вдруг она воскликнула: — Да это же ты! — а не встретив внятных эмоций в ответ, пояснила: — Тот паренёк около телеги. Некрасиво вышло, а? Ну, с пайком — тебе ведь так его и не дали, верно? — Откуда ты знаешь? — Сложно было не услышать, — она пожала плечами. — Я сначала у твоей повозки прохаживалась, думала, оттуда убежать быстрее, а у дальней вдруг солдат отошёл. Ошиблась.       Она хихикнула, а Армин вдруг подумал, что это не первая её афера. — На вот, — она сделала к Арлерту несколько широких шагов, сунула руку в сумку и, пошуршав там, вытащила горбушку от круглого хлеба — как минимум втрое больше того, что им выдавали. — Зачем? Это же ворованное.       Девушка усмехнулась, продолжая протягивать руку с хлебом. Упрямая. Армин стоял и смотрел — ждал, пока она уберет свои идиотские подачки обратно в сумку и уйдёт, наконец, отсюда. Он не был уверен точно в причине такой странной щедрости от человека, который ради этой еды жертвовал если не жизнью, то как минимум свободой (хотя, к чему это — одно ведь и то же), и эта неуверенность порождала самые невероятные предположения.       Хлеб отравлен, и она таким образом хочет избавиться от свидетеля?       Или это подкуп, чтоб её не выдавать? — Или я просто хороший человек, — фыркнула она и пояснила: — Да у тебя на лице всё написано. Хотя, если такая мысль пришла тебе в голову, я правда не хочу, чтобы ты меня сдавал. — Не буду, — тихо произнес Армин. — Но подкупать не надо. — Как хочешь.       Воровка пожала плечами, признавая его маленькую победу, и сунула горбушку обратно в сумку. На миг Арлерту показалось, что на лице её мелькнула довольная улыбка, но когда она вновь подняла голову, губы её оказались плотно сжаты.       У него не было времени как следует разглядеть новую знакомую. Высокая и худая, — именно поэтому она, наверное, так легко пробиралась сквозь толпу — кожа светлая и тонкая настолько, что он мог разглядеть каждую нить в паутинке венок на её веках. На голове гнездо из мышиного цвета кудрявых волос.       И лицо. Сколько Армин не приглядывался, у него не получалось понять, что не так с её лицом. Обычные, казалось бы, черты, но нет-нет да и проскакивало в них что-то чужое, будто совсем ей не свойственное. Да, она улыбалась, она говорила о собственной доброте, но всё это произносилось так, словно она сама не верила в свои слова.       Армин вдруг подумал, что такое же лицо было у Эрена, когда он лгал Карле. Где ж тебя носило, а? Да мам! Я был с Микасой! А синяк на щеке откуда, опять с кем-то дрался?!       Восковая печать лжеца на добром детском лице. — Слушай, — вдруг произнесла воровка и сощурила глаза. — Ты вообще как сюда добрался? — То есть?.. На корабле, как и все.       Как и все. Арлерт с трудом проглотил ком в горле, возникший от этих слов. — Да я не о том, — отмахнулась. — Как ты выжил? Не сочти за оскорбление или что-то такое, но я этому очень удивлена. На моих глазах погибло так много детей — и старше, и младше тебя, а что главное, — куда крепче. А ты жив и даже цел, — она на какое-то время умолкла. — Хотя, с таким отношением к жизни это ненадолго. — Думаешь, чудо, что такой слабак, как я, выжил? — резковато отозвался Армин. — Самое настоящее.       Не веря собственным ушам, Арлерт поднял взгляд, который до этого блуждал где угодно, но не по собеседнице. Она не вызывала никаких положительных эмоций ни поначалу, ни тем более сейчас, когда совершенно наглым образом грубила ему в его же доме.       Так и хотелось выплюнуть ей прямо в смеющееся лицо, что вот она, дверь, иди и закрой ее снаружи. Вместо этого Армин был краток: — Уходи. — Все там спаслись чудом, парень, — вздох. Голос стал куда спокойнее. — Так что ты не исключение. Посмотри на меня — я только что поставила раком троих солдат, — Арлерт поморщился в ответ на такую формулировку, — и знаешь что? То, что я спаслась из Шиганшины — тоже чудо. — Ты… ты тоже из Шиганшины? — недавней злости как не бывало. Удивлённый взгляд встретился с её, потрясающе невозмутимым, словно она сейчас не о катастрофе говорила, а о своих домашних рыбках. — Одна?.. — Иначе бы не унижалась до воровства у Гарнизона. Ну ничего, — снова эта её улыбка, скорее напоминающая кривой оскал. Прямо как там, у телеги. — Мне жаль. — Прибереги жалость для тех, кто действительно в ней нуждается.       Такой отстранённый ответ — словно не она сейчас сидела здесь, скрываясь от солдат за воровство, голодная и осиротевшая. — Занятный ты парень, — вдруг сказала она, не меняясь в лице. Глаза её сверкнули интересом, и интересом странным — словно перед ней стоял не человек, а прибор, сложность которого вызывала у нее настоящий гедонистический восторг. — Как твоё имя? — Армин, — растерянным голосом отозвался он.

***

— И что потом? — Он сказал, что хочет стать военным, и мне тогда от этих слов стало не по себе. Под столом пешком ходит, а собрался служить. Потом-то, конечно, всё равно стало, забылось, — Патриция пожала плечами. — А теперь вот стало сниться. Я его лица-то толком не помню. Да и не уверена, что жив — сопляк такой был, аж смотреть больно. — Ты сама формами не блещешь, — хмыкнула Рене, невзначай расправив спину. — Хорош, — Лестер несильно хлестнула её полотенцем по животу и усмехнулась. — Перед Дереком иди похвастайся. — Ты же знаешь, этот павлин любит только себя! — театрально вздохнула Рене. — Сдается мне, подари мы ему зеркало, так он с ним никогда не расстанется. — Главное не застать его случайно за расцеловыванием собственного отражения. Боюсь, моя хрупкая натура таких извращений не выдержит. — Хрупкая, как же. — Знаешь, на самом деле... В тот день пропала одна очень важная для меня вещь. бам-бам! осознание сказанного сокрушительно отгремело в бестолковой голове. — Что? О чем ты говоришь? — озадаченный тон Рене неприятно резанул слух. глупая-глупая девочка патриция, разве мама не учила тебя, что молчание — золото? — Эта вещь — прямой путь в могилу. Он не должен был её видеть.

Мятая бумажка незаметно падает на пол.