Солнечный Скейтер

Солнечный Скейтер. Элегия в прозе. `Эпиграф: - Забей. Не скули. -Стараясь не смотреть в страшные глаза затравленной мыши драматически вздохнул Солнечный ёжик. -А что мы вчера наснимали, давай посмотрим? I Оазисы и скитальцы Скейт- парк. Тайный заповедник шумного и безбашенного уединения восторженного экстремального человечьего молодняка, превыше всех законов бытия почитающих исправность подвески, брендовые подшипники , правильные грипсы, рамы, тейл и конкейв, годный шмот и конечно-же- силиконовое, в пол-ладошки колесо, самолично принося в жертву этому, на первый взгляд- совершенно бессмысленному, иногда -непоправимо жестокому времяпрепровождению свои юные лета в виде изнурительных самоистязаний под личиной тренировок, с короткими перерывами на вейп или пицу с крашеной газировкой. Ежедневно, упорно и настойчиво засевая бетонную целину ещё не вполне окрепшими зубами, разминая, в принципе, вполне дружелюбный активно тусующимся ландшафт собственными лбами, локтями и спинами, самоотверженно подкрепляя пакт сопричастия сакральному месту всеобщей буйной силы окроплением всех этих нехитрых приспособлений для спонтанного самоубийства персональной пылкой кровищей из вызывающе- отважно неприкрытых коленок и носов, язычески увенчивая осветительные столбы с флегматичными, видавшими и не такие виды камерами наблюдения сношеными до дыр вхлам и дрызг вансами и конверсами, они, - эти граждане не случившегося пока ещё грядущего, свято и непорочно веруют в настоящее! В самый что ни на есть момент истины, не умертвляя взрывоподобные «души прекрасные порывы» растягиванием ожиданий на бредовые «когда- нибудь потом». Жить, сегодня, так, чтобы на всю катушку! Чтоб дома увалиться спать без задних ног не только с чувством лёгкого опустошения, но и сладким ощущением пусть маленькой, но- виктории, преодоления очередного непреодолимого барьера, из коих, между прочим, априори и соткано несовершенство нашего с Вами «я». А трава... Да пусть и трава растёт. Что ей мои запреты. Ведь завтра- новый день, новый экзамен. Так воздай- же им,- ярким трассерам сонной вечности, каждому, по усердию их ... Место активного взросления, место без времени, но с заполненным до предела пространством, уже по факту своего существования являющимся вполне сформированым, вполне самоуправляемым автономным Наутилусом в безбрежном океане рутинной скушной пошлости внешнего мира, своей субкультурой и даже речью. Конклав бесстрашных, рисковых экспериментаторов, ежесекундно поверяющих себя и свои убеждения на прочность и состоятельность, не полагающихся на, либо- вовсе отвергающих закоснелые в своём позолоченом узаконеном пороке незыблемые постулаты .Что это, если не усердная, плодовитая плацента, чрез чад своих да неугомонных смиренно, но- настойчиво создающая иное мироположение ? Вопреки ? В дополнение ? В назидание ? Как знать. На первый взгляд описаное выше колёсное тусовище сверх всякой меры наполнено хаосом и сумбуром, - броуновским, бессистемным потоком зазнайских точек и упрямых векторов, подчинённых лишь своим слабопредсказуемым внутренним устремлениям , слегка подкорректирванным законом случайно выпавших, в лучшем случае- без переломов и вывихов- костей. Вот - юное существо неопределимого с первого взгляда пола, с длинными волосами, в роскошно драной джинсовке с пурпурным сердчищем во всю спину , но с мальчуковым «туннелем» в мочке уха, на продолговатой дощечке с четырьмя гремящими колёсиками, впервые творит «двойной-бэк-сайд-олли» и не может более его повторить. Потому, что это попросту невозможно. А вот - некто, чей возраст таков, что диву даёшься коим чудом те колёсики умудряются с ветерком, хотя и с небольшими поскрипываниями, перемещать в пространстве данное тело, на первый взгляд- уже большой и достаточно разумный мальчик, опасно пересекает траекторию одногодки- БэЭмИксера, находящегося в полёте «а- ля фри- стайл», и лишённого по этой причине возможности немедленно свернуть. Но благодаря провидению ли свыше, или наработанному мастерству отважных катальцев, развязке, к счастью, не случается стать фатальной. Все участники типичного приключения, одного на миллион, которые вне всяких сомнений, ещё произойдут сего дни, живы и относительно здоровы. По крайней мере- те пару десятков секунд, пока их, низложенных и распластавшихся, не покрыл пролетающий над ними в непривычно высоком банни- хопе насмерть перепуганный самокатер. И всё же, куда чаще, наблюдаемый хаос обманчив. Почти всё здесь подчинено негласным правилам, родившимся из шишек , царапин и торчащих наружу костей. Всё просто. Это как джаз со свингом. Или регтайм, где каждый музыкант в полёте собственной импровизации точнее компьютера вычислит длительность ноты, чтобы не была она ни «до» ни «пере», а «в самый кайф», и для себя и для инструмента, дополняющего дуэт или трио в законченный, идеально отлаженный бэнд. От того для «притёртых» стай никогда не бывает помех от виртуозных соплеменников , как бы всегда находящихся в идеальной противо- фазе. Сколько бы этих фаз внезапно ни приключилось. Новички и старички здесь так же прекрасно понимают друг- дружку. Новички- с полу- хейта, да с полу- ф*ка, почтительно перетаптываясь в ожидании высвобождения фигуры. За эту стойкость умудрённые, в свою очередь, стараются не злоупотреблять желанием находиться по всюду одновременно, периодически предоставляя- таки возможность начинающим тиграм силиконового колеса красиво и громко распластаться на рампе, или внезапно потрясти собравшееся негласное братство тем единственным великолепным удачно поставленным трюком, который в ближайшее столетие ему повторить будет не суждено. Кажется жизнь в этом муравейнике затихнет лишь с последним человеком на этой планете. Ибо куда ещё, как ни сюда, прийти наипоследнейшему из землян за тайной неисчерпаемой силою, которую впитали сверх меры все эти стальные и пластиковые кубы, трамплины, трубы на подставочках? Где аккумулированная в сами плоскости и грани этих ритуальных предметов энергия усердия и устремлений лишь ожидает подходящего случая, дабы легко и просто зачать сверх- новую, небывалую в истории мироздания жизнь даже в наичернейшей из чёрных дыр. А то, гляди- и на самом, ещё коптящем помаленьку солнце ... * * * Когда бы Хомячков ни появлялся в этом мире вечной, прекрасной, бесшабашно- сосредоточенной суеты, его взору представало одно и то же- самокаты, мчащиеся наперерез скейтам, роллеры, выписывающие крис- кросы между пирамидками, БэЭмИксерами и самокатерами, попеременно в свою очередь скачущими через трубу, называемую таким обычным и понятным словом «рейл», или с лихим скрежетом скользящие по ней подвесками и пегами. Красиво опутанные развевающимся разноцветными проводами из новомодных «KOSSов» или «JBLей», подключённых к легкомысленно торчащим из задних или нагрудных карманов разномастным андроидам жёлтых, белых или вовсе безродно- серых сборок, будто щедрые сеятели, пὀходя, дополняя общую какофонию более музыкальными пассажами, не взирая на скрежет и грохот всё- же сочащимися сквозь щели неплотно подогнанных амбушюр... Они носят свой мир с собой. От того и звучащая в их ушах и сердцах музыка тем громче, чем сильней желание вытеснить окружающее из своей реальности. А этот индейский обычай воскуривания благовоний на закате дня? Бывало, отгородит от досужих любопытствующих густое белое облако посеревшие от пыли приуставшие тела плотной белой завесой... Но- не пожар это, не пожар... Хотя.. О чём, бишь, я... Казалось бы,- каждый день- одно и то же. И всё же, всё же.. - Всякий раз- неповторимо и завораживающе. Подобно не прекращающемуся, бесплатному, бесконечному цирковому представлению. Иногда- на пределе человеческих возможностей очень и не очень маленьких людей. По взрослому. Особенно, когда на стальных гладиаторских подмостках появляются наглухо закованные в защитные пластиковые латы экстремалы старшего дет- садовского возраста, напоминающие микроскопических потешных терминаторов. Их привели сюда... матери? Да! Дух победы над своей малостью и неконкретностью- он всеобщ, он не делит подданных ни по возрастным, ни по гендерным признакам. Единственное, что его интересует- крылат ли ты сердцем, сможешь ли ты летать? Воспарить хотя бы чуточку выше поникших голов вяло и уныло влачащихся по жизни безликой безынициативной и покорной вереницей. Летать, но- так, чтобы это был твой собственный, осмысленный, безусловный выбор. Летать, вопреки грубо наложенным на тебя доброй матерью природой физиологическим ограничениям. В глазах Хомячкова, в качестве объектов особого пристрастия и почитания безусловно доминировали скейтеры. Эти были в самом деле сродни птицам. Держащиеся в своём сумасшедшем движении руками не за руль, а исключительно за воздух, в отличии от роллеров не привязанные к своим колёсам намертво, то есть как бы будучи просто независимыми спутниками своего экстремального средства для перемещения души и тела по малопредсказуемой траектории- именно скейтеры были свободнее всех прочих, обременённых дополнительными точками опоры или удержания баланса, невольно расплачивающихся за этот условно спасительный комфорт пусть и малыми, но частичками этой самой свободы. Скейтеры! Подхваченные стихиями, но управляющие благополучием исходов посредством собственной воли! Им мало спорить с законами природы и антропогенеза. В их обычае совершать и вовсе безумные вещи, которые они называют просто «трюк», когда наступает то самое состояние свободного и независимого от своей единственной и отныне некоторое время не существующей опоры полёта, а сама колёсная доска при этом не прочь поиграть со своим беспечным ездоком в довольно жестокую рулетку. Трюк! Здесь царит и властвует трюк! Купаясь в адреналине колёсных экстремалов всех пород и вероисповеданий... Добра вам! Добра, свершений и любви, олдфаг и тинейждер, младший школьник или молодой студент с недельной щетинкой на лице! О, если бы с этого места придумали способ отбирать дармовую энергию, уходящую вникуда, то самые- самые развысоковольтные линии электропередач, снабжающие теплом и светом самый прожорливый и хорошо видимый ночью из космоса город, не нуждались бы в подпитке из- вне,- с той стороны кольца объездных дорог. * * * Хомячков был фотограф. С незавидною судьбою. Имея студию в центре города, в самой благодатной и щедро- золотоносной пешеходной зоне на манер Монмартра, или, на худконец,- Арбата какого- нибудь, и, будучи ранимым эстетом, он очень тяготился тем, что за последние года три, сквозь прицел видоискателя своей рабочей зеркалки на засаленом нашейном ремне, не наблюдал лиц, выглядящих оптимистичнее сушенного абрикоса. Ну- максимум пара человечков в месяц с заявкой «фото на паспорт, пожалуйста!» и рассеянным , безразличным взглядом тяготящихся окружающей обстановкой существ, хоть и по вящей необходимости, но- добровольно забредших в данный каземат для отбытия 10-15 минутного срока лишения свободы своей прекрасной но увы, такой быстротечной юной жизни... Будучи цепным цербером фотошопа и консольных осветителей Хомячков не умел летать, не без затаённой, животной тоски наблюдая за метаморфозами за окном, где зелёное с ужасающей быстротой сменялось белым через жёлтое, бессовестно обманывая себя, доверчивого, как наивное великовозрастное безумное дитя тем, что всё это- понарошку. Что время издохло в этих стенах, или медленно оползает их стороною.. Но отчего тогда всё противнее корчит рожи зеркало в прихожей, отражая ещё всё же пока узнаваемое лицо?.. Студия- историческое здание с балконом, мезонином и кованой ажурной металлической лестницей между этажами, практически даром в своё время досталось пролетариату от некоего, весьма уважаемого, но- очень вовремя сбежавшего графа. Кстати- так же в дремучие, незапамятные века позапрошлого столетия промышлявшего фотографированием. Чему подтверждением служила чугунная мемориальная табличка перед парадной с грустными и линялыми гипсовыми амурчиками, вместо привычных обязанностей подпиравших круглыми попками практически насквозь проржавевший козырёк, видимо- ровесник того самого графа. . Однако, всяк входящий немедленно оказывался дезориентирован, вместо богемных кущей с приглушённым светом софитов и суетливыми , услужливыми людьми с цифровиками наперевес, попадая в обыкновенный продуктовый, с холодильниками, до потолка набитыми колой, котлетами, окорочками, джуси и балтикой и имеющей в качестве анимированного приложения скучающую у кассы румяную барышню в халате с корпоративным лейблом, сильно смахивающим на тавро господской усадьбы, в фиолетовом шиньоне «вырвиглаз». И некому объяснить вхожему , что всвязи со многочисленными уплотнениями и нездоровым ажиотажем на рост стоимости полезного метража в центре города, изначально занимавшая всё здание фотостудия съёжилась ныне до небольших размеров комнатёнки на втором этаже, с единственным окном и замечательным перед ним балконом. Некому. Ибо анимированое приложение это «вам не справочная». Максимум, что светило вопрошающему- презрительный жест, неспешно вынутым из носа указательным пальцем на стенку, к которой действительно была привинчена огромная фанерная стрелка с надписью «фото», указывающая прямиком за один из холодильников. Так начинался лабиринт минотавра. Для того, кто всё же решался рискнуть и двигаться далее к цели, а не развернуться тут же к выходу, пожимая плечами. В часы тягостной меланхолии по причине отсутствия посетителей, Хомячков не мог отказать себе в удовольствии сиживать на том самом балконе на предусмотрительно выставленной софе, с чашечкой крепкого чаю с душистой долькой лимона, вежливо улыбаясь плывущим под его будуаром лицам. В такие минуты он, несомненно, догадывался, сколь этот нехитрый перформанс на руку его же бизнесу. Он,- человек , пьющий чай на единственном балконе, выходящем на пешеходную улицу, над головою которого красуется надпись «ФОТОГРАФЪ», выполненная трактирным шрифтом посредством полированого кирпича в дремучие годы закладки этой исторической руины . Увы, заведение Хомячкова, хоть и имело эстетически более выигрышную дислокацию, но было не единственной на этом пешеходном променаде точкой оцифровки живых существ, посредством уничижения их «неповторимых индивидуальностей» до состояния клочка глянцевого или матового картона , размером 9х12. Его конкурент, позиционировавший свою студию как молодёжную, с просторным залом , в светлое время суток освещаемым сквозь витринные стёкла, ( хотя мало кто из более свежего помёта местного народу помнил, что некогда там размещался обыкновенный типовой совковый овощной магазин ), промышлял всего в ста метрах от исторического балконного театра одинокого печального актёра. Сам же молодёжный светописец был всего на два года моложе. Да и оборудование, скажем откровенно, мало чем отличалось. Те же софт- боксы, вспышки- фальконы, рулонные фоны да 30 квадратов творческого пространства. И художник он был так себе. Но, если в этом городе и была молодёжь, в чём, за небольшим исключением, Хомячков постепенно начинал сомневаться, то предпочитала она, отчего-то, именно вольницу овощной студии. Таким образом заботам Хомячкова вверялись военные, не всегда красивые, чаще- совсем не здоровенные, и прочие граждане, мятущиеся в поисках работы, или лучшей жизни. Именно по этой причине в просветлённом объективе его зеркалки чаще всего отражались следующие социальные слои общества: радостные во взбудоражено- пунцовых тонах физиономии убывающих за рубежи отчизны , хмурые обречённо- депрессивные, в желто- пурпурной гамме, с сизоватым оттенком , прибывающие вспять, коммивояжеры, менеджеры, клининг- операторы, мерчендайзеры, аудиторы аутсорсинга с кленовыми битами в руках, пенсионеры, и, как итог большого пути к скорбному финалу- временами приносили под сканирование и ретушь сильно затёртые, замасленные и поцарапаные фото с пенсионных «на керамику». Вот такой вот контингент. А ведь где-то очень в глубине души Хомячков был сессионный художник. Но до такой степени в её глубине, что никому и никогда даже не пытался об этом поведать, считая мечты эти непозволительной блажью. Ибо те, кого он мысленным взором наблюдал в качестве моделей всех этих сессий как-то не очень вписывались в действующий свод законов. Поэтому его как-бы устраивал текущий статус куо , приносящий если не моральное, то по крайней мере- худо- бедно финансовое удовлетворение.. Хотя... Была и сессия.. Да. Была. Сессия, которая отбила всякое желание продолжать нечто подобное в том-же духе. Однажды одним, не предвещающим ничего дурного летним вечером, в студию, разя духами всё живое , вплыла дама пред-бальзаковского возраста в парике из голубого пуделя, леопардовых лосинах, декольте, сильно ниже дозволенной неписаным моральным кодексом скотобоев ватер- линии, и попросила запечатлеть её в «несколько экзотическом виде, кадров 15-20, для одного «оооочень хорошего человечка»» . Но, для этого ей «надо переодеться» . Всего пол- жизни спустя она предстала пред слегка затуманены очи Хомячкова в костюме... медсестры. Невзирая на всю явную откровенную пошлость избранного образа Хомячков всё же сделал над собою нешуточное насилие , и стараясь не блевануть мадам на фильдеперсовые чулки, таки произвёл пару снимков. Однако, после пяти щелчков затвором и трёх дополнительных переодеваний, после коих на разошедшейся не на шутку «медсестре» катастрофически истончался и без того далеко не чукотский одёжный покров, Хомячков не выдержал, и, отложив аппарат, и глядя куда- то в сторону, произнёс тоном, которым провожают в последний путь, использовав при этом самый нижний из доступных регистров собственного голоса : - Вы, наверное, студию перепутали, ... сс... ма- де- муазель. Дискуссий, к счастью, не последовало. Раздражённо хмыкнув, фельдшер притона амуров и анчуток, накинув на практически голое тело шубу, и, сунув свои ноги, росшие прямо исподмышек в сапоги карибского пирата с гигантскими пряжками, цокая подковами, как почтовая гнедая, с гордо вздёрнутыми ноздрями и развевающейся по ветру ультрамариновой гривой покинула тонущую, но не покорённую шхуну . Хомячков же, плотно притворивши за дематериализовавшейся восвояси фурией дубовую дверь, достал из сейфа литр коньяку и... Всего через час они уже беседовали со старым графам о нравственности и политической обстановке, занюхивая на брудершафт особо пикантные тезисы крышечкой от объекива. На следующий день Хомячков проснулся от настойчивого грохота в дверь, непосредственно на своём рабочем месте, что избавило его от необходимости накрывать будильник подушкой, искать под кроватью тапки и отряхивать пыль со скомканных носков, трястись в троллейбусе , и кривить притворную рожу благорасположения «несправочной» у кассового аппарата, который рос у неё, казалось, прямиком из грудной клетки. Хотя и добавило несколько штрихов ко внешнему облику. В зеркало в тот день Хомячков посмотреть так и не решился, предчувствуя, что сердце ранимого эстета наверняка- бы не перенесло подобного зрелища . Более ничего подобного в его жизни не приключалось... После этого казуса белли ещё целых пол- года до ушей непреклонного холостяка доносились слухи, что его, таким вот немудрёным способом просто пытались женить. Из самых, как водится,- наилучших побуждений! Но ничего не дрогнуло в гранитном предсердии убеждённого стоика. Уж таким сложно- противоречивым вышел в свет однажды этот человечек. Ибо много званых да мало избранных. Странен он был, странен. Хотя ни чем особенно не отличался- бы в тысячеликой толпе от серых, единообразно, в кататоническом полу- сне топающих по пыльным городским асфальтовым тропкам по своим текущим делам и делишкам земляков и, даже землячек. Если же не брать в расчёт внешность, то внутренне- будучи ещё совсем не старым человеком, сам Хомячков, как инь и янь своей затаённой сути, был явно из прошлого. Сказывалось ли итогом странное самовоспитание нелюдимого ребёнка, тяготившегося шумных компаний или геномная память прошлых, пресыщенных людской круговертью жизней, но в те времена, когда сверстники в школе тащились от Битлов и Юрай Хип, маленький Ванюшенька заслушивался Энди Уильямсом,Утёсовым, Вертинским , Виннифрид Атвелл и органом Домского Собора. Таким образом, замшелая студия благодарно приняла однажды в своё лоно это странное существо, катящееся по предписанной самому себе наклонной, на скрипучей, но - шикарной допотопной дрезинушке, считая его за родное семя, компенсировав, в конце концов, его неординарной, вцелом, личностью утрату беглого своего хозяина. Но с некоторых пор неспокойный дух баланса этой странной астральной структуры начал требовать от участников сложившейся коллаборации едва ли не ежедневной пурушамедхи. Так ближе к концу рабочей своей вахты между глазком видоискателя и монитором компьютера, вооружённый лишь электронным животным под названием «мышь» и своим профессиональным «Я Так Вижу!», Хомячков начинал ощущать всеми своими сонными и бодрствующими артериями, как сами стены этой исторической руины пьют из него кровь. Как злая мышь со скрипом и ревматическими болями выкручивает ему фаланги пальцев. А временами, всё чаще, из- за сейфа с пачками фотобумаги для принтера и коньячными бутылками являлся и сам граф, нашёптывая из- за левого плеча морозным затхлым сквозняком в ухо советы, касательно экспозиции, гистограммы и расстановки рисующего света. Всё это удручало и угнетало адски, святого, и просветлённого в граничащей с безумием бунтарской своей ереси, владельца так и не состарившейся вместе со своим телом, вопреки стараниям вышних сил, души. В единоборстве со страшным, непонятным, крадущимся, подсознательно- неотвратимым, побуждая непокорного желать невозможного, и черпать свежих сил из новых, неясных пока источников, аки утопающего подстёгивает надежда на призрачный случай вынырнуть из мутных пучин за предпоследним глотком воздуха. Или, хотя бы- в яркое и свежее настоящее, с целью развеять из как на грех цепкой фотографической памяти на лица все эти старческие пигментные отметины, папилломы, щетинистые бородавки и морщины, которые с годами буквально въелись в несчастный объектив его камеры и изгадили кисти фотошопа для ретуши... Может быть кому- то покажется странным выбор зрелого мужчины, и всё же... Неистребимое желание фиксировать своим цифровым светописцем энергию жизни, а не жалкие и скорбные фазы её угасания неподсудно. С любой из возможных точек здравости рассудка. Кажется.. Это называется энергетический вампиризм... -С ужасом, зажмурившись, думал Хомячков. Однако какую бы тоску не нагнал исчерпавший себя рабочий день, в скейт- парке ему гарантированно становилось лучше. Каждому скитальцу- свой оазис... Площадка неукротимого молодняка не то, чтобы манила, но- всего- лишь была как бы на пути Хомячкова из дому на работу. И конечно же- обратно. Это опасное для морали, психики и физической целостности биологически незрелых существ место можно было бы безопасно обходить стороною. Точь- в- точь, как это делали отдельные со-граждане, наивно полагающие что им так будет ближе, или прочий вольнодумный плебс, мающийся в течении, либо после тяжёлого трудового дня мигренью, отягощённой перегаром. Видимо, именно для этих целей, муниципалитетом и были дальновидно предусмотрены тропки вдоль реки с обрывистыми, не ограждёнными берегами, тёмные, плохо освещённые аллеи заброшенного парка, с дальней стороны заканчивающегося ежевичными зарослями, облюбовавшими котлован замороженного долгостроя, с частоколом наспех вкривь и кось обрезанного строительного прута, торчащего из его же дна, второе кольцо большой объездной дороги без пешеходных переходов, наконец. Более того. В эту часть мало освоенной, опрометчиво отданной на откуп дикой юности муниципальной территории можно было не ходить вовсе. Потому как поток городского транспорта на любой не слишком взыскательный вкус, цвет и запах был готов принять в свои салоны обмякшее в трудовых буднях тело уработавшегося до полу- дрёмы гражданина много раньше- двумя кварталами ближе к оживлённой цивилизованной своей части... И всё же, спонтанным посещение парка Великим философствующим эстетом было бы объявить некорректно. Здесь имелось нечто, что согревало до ледяной корки прозябшую с годами душу- одухотворённые, полные жизненной силой мордашки и фигурки личинок свободного, нового ветра, неудержимо пронзающего материю божественных сценариев с неукротимой волей и непостижимым упорством... И которые по какому- то странному и досадному упущению ни разу не появлялись в его студии ... Даже по чисто документальной нужде... Отчего???. Да оттого, что им не нужно! Им вовсе не надобна унылая фиксация черт их живых и переменчивых лиц на бумажке! Их юные души защищает, подобно панцирю броненосца, не короста справок, удостоверений и прочего гербового папье- маше, а энергия молодости, иммунитет к назойливой заботоподобной беспомощности, ханжеству и лицемерию. Им потребно немедленное, живое дарение себя самолично, пусть и в виде электронного цифрового своего двойника путём, который они называют мудрёным словом «стрим», адресовываясь одновременно всем благодарным и восторженным жителям земли, или, даже- близвращающимся планетам. Вон, гляди,- у каждого второго «го- пра» на каске, на руле, у каждого третьего- смарт на длинной красивой телескопической палке... Эпоха стримов, сэлфи и эдитов... Понимаешь, чёрт тебя раздери, - на палке, а не из-под неё!... Безо всяких «улыбаемся, головку левее, плечики ровнее»... Эпоха вай- фая- объединителя, связующего разрозненные, разновеликие судьбы в пёстрый клубок возможностей и разочарований, но- немедленно, а не заставляя по пол- жизни травить себя ядом несбыточных надежд... Одним она машет хвостом, дурашливо промакивая им -же уголки катарактозных глаз вкладышами пенсионных удостоверений, над другими -же разворачивает радуги и осыпает дурманящим звездопадом... Ах, ах... И те и другие- как бы всё же люди, но между ними на поверку -пропасть лет. Мудрости и наивности, здоровья и свалившихся от куда ни возьмись недугов... Был-ли Хомячков энергетическим вампиром, и ходил- ли он сюда лечить свои миазмы и потускневшие от времени и прочих житейских стрессов чакры- тема отдельная и мало изученная исторической наукой. Но однажды таки настал тот самый роковой день, когда само провидение ухватило Ивана Абрамовича за красивый, с небольшой горбинкой сизоватый, понурый нос, и нацелило его взор на некий сектор пространства, зачем- то помеченный в сгущающихся сумеречных тенях ослепительно- яркой жёлтой точкой. Будто второпях клонящееся к закату южное солнце позабыло на одной из гостевых трибун сверкающий каплей золотой ртути свой собственный солнечный зайчик.