Солнечный Скейтер

I I Тонкости Золотого сечения Фигура отличалась от динамически бурлящего, взрывающегося звуками и резкими жестами пространства противоестественной для этих мест неподвижностью. И ещё- практически полным отсутствием какой- бы то ни было одежды. За исключением, разве что, красиво обтягивающих сокровенные формы коротких дизайнерских шорт из непонятного материала под жёлтый металлик, да клыка неведомого чудовища на длинной нашейной нитке. Футуристические трусы красиво сверкали и переливались в знойных закатных янтарных лучах июльского светила, беспардонно имитируя червонное золото. На вскидку по характерным чертам лица существу было лет тринадцать. Хотя, даже находясь в компактно- скомканном состоянии оно было непривычно великовато, напоминая отпрыска Гулливера, забредшего в спортивную деревню довольно высоких лилипутов. Что слегка дезориентировало. Существо сидело в позе «мальчика, вынимающего занозу», в отсутствии всяческих наколенников и приличествующего нательного белья, и, беззвучно шевеля губами, внимательно и пристально изучало растопыренные пальцы стопы левой ноги, развёрнутой в сторону своего же лица, и аккуратно уложенной на коленку правой, что и впрямь походило на изваяние. Хотя и не белого мрамора, но- слегка побледневшего кофейно- розового. Явно находясь в состоянии шока непонятного происхождения, отчаянный смуглёныш с совершенно типичными для данной локации волосами цвета сливочного масла с прядками чёрного шёлка, и длиной, достаточной для того, чтобы прочесть её не просто как вызов презренному зову и вою предков, но- как знак сопричастия к тайному ордену экстремалов всех мастей, пытался что- то рассмотреть на поверхности стопы, водя по ней указательным пальцем. Хотя очень мало вероятно, чтобы его интересовали линии судьбы, например. Перед смиренным само- хиромантом в золотых трусах, колёсами кверху покоился его же скейт с разрисованной маком и лютиками, романтически оскалившейся «адамовой головой». Натюре морте завершал почти пустой универсальный тинейджерский рюкзачишко. Из тех, что способны по мере необходимости выполнять массу служебных вспомогательных задач, от ношения учебников и банок с пивом в школу, до битья по плохо выбритой морде случайного полуночного собеседника, внезапно пожелавшего закурить. От фигуры не исходило ни в коем явном, либо скрытом виде отчаянных знаков «хэлп ми !». И всё же, сама поза и тревожное удивление в глазах согбенного над точкой пристального внимания исследователя персональных телес инстинктивно сподвигла единственно взрослого человека, коим, по воле случая, в данный момент времени и подвернулся Хомячков, активно прореагировать на наблюдаемый пластический этюд, дабы незамедлительно, если понадобится, оказать первую до врачебную помощь. Благо с некоторых пор, с коих он пристрастился возвращаясь с работы пересекать по касательной адов оазис скейт- парка, в его барсетке всегда были в наличии полоски пластыря, перекись, зелёнка и даже бинт и вата. Так. На всякий затаённый случай. И вот, он, этот самый случай, пожалуй и грянул. Откровенно,- как- то само собою вышло, что ещё зáдолго до того, как терзавшийся сомнениями, вспотевший от пренапряжённой работы мозг Ивана Абрамовича, причём, независимо от своего владельца, принял решение и сам себе дал добро на исполнение задуманного, ноги очарованной сомнамбулы уже успели сделать пять, сперва робких, но, по мере приближения всё более уверенных в своей отчаянной наглости шагов по направлению к фемине в мальчишьем облике . - Бооо..кхм... - Чё? - Бб.. больно, наверное? Выговорил наконец Хомячков, с недюжинными усилиями проглотив- таки ком, образовавшийся поперёк горла, попутно пытаясь сладить с нервическим ознобом промеж лопатками. - И чё? Больно.. Кому тỳт не больно? Переживу. Наверное. - Ответствовал очаровательный недоросль, не поднимая головы и не удостоив великого спасителя раненых экстремалов даже косым испод- лобным взглядом. В качестве иллюстрации бренности местного бытия над головой едва успевшего пригнуться Хомячкова пропеллером просвистел скейт , украшенный рублёвской росписью с образáми матёрых пофигистов Бивиса и Батхеда. За ним следом, с воплем «Зинѝти, дя'ичкааа!!» устремился запыхавшийся, но счастливый его наездник лет десяти отроду, успевший- таки настичь свою шайтан- доску всего за пару мгновений до того, как она вклинилась под велосипедиста, по грубым законам гравитационного ускорения безвольно пикировавшего с высоты «фан- бокса» с широко разинутыми зрачками . Всё в этом гремяще- скрежещущем мире было хорошо даже без него. Даже когда плохо. Такой вот парадокс. С грустью подумалось Хомячкову. В нём, как в третьем самокатном колесе эти божества опасного своего увлечения явно не нуждались. Что лишний раз подчёркивало ещё одно качество экстремала- надежду исключительно на себя самого. И лишь совсем немножечко- на Великого Поха. Разноцветные тараканы в голове Хомячкова с гиканьем и свистом, вприсядку, выплясывали разнузданнейший канкан, подло мешая последнему сложить хотя- бы пару связных слов, предназначенных для первого контакта цивилизаций муравьёв и великанов. Причём цивилизацию муравьёв представлял, понятно, именно Хомячков. К тому же образо- и эпитето- хранилище несчастного ничтожного насекомого было с некоторого внезапного момента безжалостно и надёжно заблокировано процессом созерцания святейшего и блаженнейшего лика, обрамлённого красивым золотым нимбом из распушенных волос, который фотографы называют пошлым словом контр- ажур. Это случилось. Песнь гармоний, фактур, светов и полу-теней, которую Хомячков боготворил, но которая была мертва в своей условности на создаваемых им изображениях, рождаемых из усердного, но чаще- вовсе бессмысленного процесса улучшения внешнего облика несовершенного и неблагодарного клиента, воспринимая её диезы и бемоли инстинктивно и буквально, как набор необходимых самодостаточных рутин для получения худо- бедно приемлемого результата, эта самая песнь вдруг ожила, сбросив рамки стылой академической неприступности, обретя плоть и кровь в лице необыкновенного мальчишки, фигура которого не только не нуждалась в ничтожнейшем из хотя- бы косметических улучшений, но, являла собою, по меркам изголодавшегося по «чистой линии» эстета, само совершенство! Солнце неспешно валилось за горизонт, озаряя со спины объект тайных притязаний, продолжавший, упрямо игнорируя наличие Хомячкова, изучать область между пяткой и носком собственной подошвы. Диалог не клеился. - Давай... посмотрю. У меня вот .. Бинт.- Нелепо, но с настойчивостью малярийного москита выложил тогда козыри Хомячков. - А ты чё, врачь? - Без особого радушия и приязни откликнулось на деловое предложение дитя, снимая ногу с коленки, и к огорчению навязчивого «Айболита» зачехляя мощные, прыгучие лапки в полу- кеды, на языке местных племён именуемые «Вансами».. Шокированный столь презрительно- безыскусной формой отказа и одновременно силясь понять, с чего это незнакомое, незрелое существо обратилось к нему на «ты», Хомячков всё же нашёл в себе остатки самообладания. - Нет, не врач... Я... фотограф.... - Извиняющимся тоном пробубнил Хомячков, и зачем- то добавил, едва слышно, будто именно в этот момент в его словоисторгателе окончательно сели батарейки - Про-фес-си-о-наааальный! - Совершенно образно представив себе как совсем ещё недавно востребованное и популярное, светлое имя этой профессии, шумным водоворотом в его ушах уносится в сливной дренаж. Ибо, кому какое нынче дело, и кто сейчас не фотограф? А профессионализм... это дело наживное. Но в этот миг произошло невероятное... Лицо мальчишки засияло, он вскочил, видимо совершенно позабыв о своей полу- смертельной травме и возбуждённо заорал: - Омагад, шит, шит, шит!!! Камерамáн ? Рѝли? Или тоже задувáете? Едва златобёдрый экстре- мальчик упругим поджарым зайцем вскочил на ноги, Ивану Абрамовичу снова стало очень нехорошо... Идеально отлитое из маняще- знойной какао- шоколадной бархатистой глазури , источающее озон и головокружительную лёгкую сладкую прелость стройное тело оказалось на целых пол- спички выше начинающей плешать макушки величайшего из карликовых фотографов, чему способствовала сказочная длина прочных, в самую меру накачанных ножищ, чья точка крепления показалась Хомячкову вызывающе оскорбительной. И неуместной для спонтанного сравнительного анализа с экстерьером собственного организма. Потому как все неудачи в личной жизни поэт тонких линий и еле-различимых полутонов привык оправдывать именно невзрачностью внешнего своего вида, весьма болезненно акцентируясь на подло данной от природы коротконогости. Хотя, между нами говоря, уже с трёх метров дистанции и даже при весьма силуэтных очертаниях излишне закомплексованного фотографа и среднестатистического гражданина подобных же телесных пропорций. . Но- полно душевных терзаний. Как бы то ни было, а статус восстановлен! Я вынут из- под увеличительного стекла и повышен до звания Серой Мыши! Фей обратился ко мне на «вы» ! - Не без удовлетворения вновь воодушевился Хомячков и продолжил вслух, уже артистически окрашивая яркими интонациями каждое произносимое слово: - Именно. Да. Студийный фотограф. - Студийный? Ага, фотограф. А Прỳфы? Пруфы вынеш? - Что? - Звиздèц, дабл... Пушка где? Лупоящик? Ну, фотик же, жирафовое дерево! Знаааем мы. Учёные уж все. Насквὀзь. - Фотик? Ах, да, фотик... рассеяно пробормотал Хомячков и зачем-то похлопал себя по карманам, в состоянии лёгкого восторженного отупения даже не сообразив, что в качестве доказательства был запрошен не документ, а инструмент профдеятельности. На манер, как если-бы, ну, скажем, у остановленного на улице сталевара потребовали немедленно предъявить доменную печь. Фотик. Ишь- ты. Будто фотографы обречены носить всю жизнь всё при себе . Про себя хмыкнул Хомячков, упорно продолжая пропускать мимо ушей режущие слух малопочтительные местоимения и эпитеты. Вовсе не обязаны. Но его величество случай, который чаще всего работает на разрушение образа большого мастера маленьких картонных картинок по неведомому упущению нынче решил сыграть в поддавки. Кто бы мог подумать, что именно сегодня в пакете с огурцами, сардиной , макаронами и солью лежит кофр с «кеноном» и довольно яркая фотовспышка? Потому что завтра суббота. А в воскресенье он в полной экипировке арендован на съёмку свадебной церемонии. Так сошлись звёзды, если хотите. Хотя, по всей видимости подобное маловероятное совпадение всё-же было ни чем иным, как знаком благоволения свыше. И ни как иначе! Спорой Шушерой порывшись в пакете, Хомячков, как факир из шляпы на глазах благодарного кролика извлёк из -под спуда сарделек кофр, из него- зеркалку, и ловким движением большого пальца оживил агрегат, немедленно, с хваткой охотника, учуявшего дичь, прицелившись в живую и тёплую трёхмерную модель абсолютного совершенства и гармоний, отливающую кофейным бархатом и позолоченым стрейчем. При этом модель тот- час отрефлексировала филигранно отточеным выкидыванием из кулака среднего пальца в сторону объектива. При любимом Хомячковым ISO, равным сотне, мозги электрического фотоящика предсказуемо предложили выдержку в 15 секунд, из чего даже египетский тюлень смог-бы вывести умозаключение , что снимать нечто живое и подвижное в предложенных рамках просто нереально. - Айс, бро... Ништяаак. А тот бабὀсов принял, не побрезговал, чиморὀзо, чуть ни косáрь. Я пицы неделю в рот не брал. Бабло копил... - Восторженно тарахтело гигантское дитя, аки прекрасная бронзовая мушка вокруг сушёной рыбьей головы наматывая на своём неустрашимом скейте низкие орбиты вкруг Хомячкова, со всех направлений одновременно наблюдая как мастер свето- тени в сгущающихся сумерках чуть подрагивающими от плохо скрываемого нечеловеческого волнения ручёнками напяливает на кит бленду и приводит в рабочее состояние радиовспышку. - Кто такой, этот Бабосов- Чиморозов ? Рассеяно спросил Хомячков, имитируя поддержание заинтересованой беседы, в то же время холодея от мысли что аккумулятор во вспышке за смену был практически разряжен. И шансы подсветить ею перспективы творческого тандема могут бесславно разбиться о жестокую неизбежность, вызванную всего лишь техническим несовершенством этого нового, электронного мира. - Денег, говорю. Фишек, фиников, тỳгриков, фан- фанèры... Не тупѝ! Тыщу за работу запривáтил. Кѝдальщик оборзèлый. Завтра, говорит, приду. Больше его и не видели. - Раздражённо щёлкая своею колёсной доской в умопомрачительных прыжках негодовало прекрасное дитя, не увековечить коее студийной сессией было бы преступлением перед миром изобразительного искусства, светописи в частности, и собственным, покуда ещё здравым рассудком, в первую очередь. Абсолютно гармоничный и пропорциональный силуэт, собранное как бы в полном соответствии с числовыми рядами Фибоначчи тело в золотых трусах, идеально вписывающееся в абрисы фигур золотого же сечения ... Нет, не понять вам, приверженцы адъюльт- мале и фемале истоков того кризиса, который накрыл хронически неизлечимого эстета Хомячкова, вынужденного изо дня в день питаться через объектив своей камеры, извините за откровенность, - унылой падалью образов бесформенных либо, напротив- напыщенно кичливых существ, вероятно, по жизни занимавших некие ступени общественных иерархий, возможно даже отмеченных почётом и уважением в семье и на месте работы, но речь -то вовсе не о том.. - Тыща денег? Дааа.. Ну что тыща. Не долларов же? Нет. А хоть и долларов. Отобъёшь свою тыщу. Ещё и в две превратишь. И будет у тебя две тыщи денег. Деньжищ. Деньжонок... Рассеяно бормотал Хомячков, роясь в кофре, в надежде на очередное чудо, и явно размышляя о чём то своём. Там, где- то в глубине этого кожаного чемодана с не вовремя оборвавшимся наплечным ремнём должен был покоиться комплект не распечатанных батареек, коему по светлой памяти минуло годика два. Это, конечно, не свежезаряженные аккумуляторы, но вспышек на 20 хватить должно... - Так зачем тебе, браза, живой фотограф? Снова воспрял духом Хомячков, отыскав таки батарейки в кармашке для светофильтров, и даже не огорчившись, что в солнечный день воскресенья, свадьбу, скорее всего , придётся снимать без вспомогательной оптики. А случилось вот что. Некто ушлый, но, как оказалось- не чистый на руку, посулил нашему почти двухметровому малышу, что если тот представит красивые и убедительно запечатлённые визуально картины своего мастерства ( это он назвал непонятным словом профайл ), то спонсорство ему будет обеспечено. Опять же опрометчиво пропустив мимо ушей тему о спонсорстве, Иван Абрамович всё ещё не мог поверить в свершившееся чудо, бросая на то скачущее на своей доске, то едва прихрамывающее, но беспрестанно щебечущее чуть хрипловатым, подсвистывающим подростковым тенорком всякие диковенные буквосочетания чудо, короче- мечущееся в пределах непосредственной многообещающей роднящей близости плотоядные короткие взгляды с острыми зазубринами. Недолгое, но пафосное повествование было завершено фразой «Только денег у меня больше нету! » Обычно фразы, на подобии этой, огорчали фотографов донельзя. Но сегодня был, как вы сами понимаете, не тот случай. Нет Хомячков не был прижимистым и презренным скупердяем. Просто в текущий период нахлынувшего вакуума сердечного велелепия ему, увы, всё чаще доводилось удовлетворяться именно эквивалентом душевного упокоения- бумажками и монетками. В данном же случае фотохудожнику с большой творческой дороги предстояло получить чистоганом. То бишь- красотой. - Твой талант дороже денег! Большего не потребую. Снимем сколько будет угодно! - Мне, мне должно понравиться!- Неожиданно жёстко остудил кипяток чувств напористого творца льдом прагматизма малыш, проделав некий кульбит, вызвавший свист восторга у смешанной группы скейтеров и скуттеристов, вальяжно релаксирующих неподалёку в ароматном дымном облаке. Только теперь Хомячков заметил, что за их общением с пристальным интересом и короткими комментариями со смешками в кулачок наблюдает ещё несколько пар глаз... - Прямо здесь сможете? - Здесь.. Задачка. Темновато. Но- где наша объективом не сверкала. Что это будет? - Синкаю... Попшовит... Или.. Нет.. Попшовит- шняга.. Это на видео круть, а на фоте ацтой. Тогда видео. Вы ведь видео сможете? - Видео? нет, не смогу. У меня же фото аппарат. - А у Боди фотик видео снимает ! Подобные фразы обычно доводят до исступления с последующим белым калением и осыпанием в кучку профессионалов, привыкших по праву привязанности высоко ценить свою собственную аппаратуру. Вот и в данном конкретном досадном случае нельзя сказать, чтобы фраза эта не подзатуманила светлый образ Прекрасного Малютки, хотя бы на краткий момент помрачения ясного сознания великого ценителя идеальных граций приступом нечаянного пустожлобского гнева. С другой стороны, уйти в апломб- тут же потерять модель своей мечты. Но ещё один трюк, плавный ,уверенный взмах крыльев- ручёнок, взлетевшая парашютиком сливочно- золотистая шёрстка... И хандра излечена... - А у нас получится и на фото! Это смотря кто и как снимает! - Горделиво павлинился Хомячков, внутренне понимая, что ни на чём не основанная самоуверенность- всё же не его стихия. - Без разницы вхум . Рил ток . Там хз чё кудὀй упячивается. В статике тупо на трёху похожее. Вот тристашисят бэкфлѝп потому и крỳче. - Давай уже свой бакфлюп, басурманец! Утробно стонет Хомячков, изнывая от жажды вдохновенной работы. Однако вместо предварительной небольшой словесной летучки с разъяснением предполагаемых фаз движения и пояснения раскадровки, дитя просто разогналось и, пролетев в воздухе метров пять, проделало по пути некое действие, которое ни глазом, ни сознанием с непривычки зафиксировать не удалось. Ясное дело - не удалось это и фотоаппарату в руках великого светописца, ибо зеркало камеры щёлкнуло уже вспину крылатому райдеру, когда вся композиция катилась по граунду. - Ну , как? -Гордо пыхтя и ярко светясь вместо закатившегося за горизонт солнца, вопросила неуловимая модель. - Эх, хорошо!... Хорошо... Что в густых сумерках не разобрать, до какой степени покраснел великий фотограф Хомячков ... Промычав что-то несуразное он сдержано, но глубоко вздохнул, попищал для пущей важности кнопками на фотоаппарате и предложил переснять трюк. - Да ты чтоооо! Переснять! Я тебе что, Раян Шеклер? Переснять! У меня может уже и не выйдет нифига !! Нормально же вот поставил! Раз в жизни такой хайп!. Вон- даж Твинс Первый свистнул! - А их сколько всего, Твинсов- то? зачем- то спросил Хомячков, с тревогой вглядываясь в белое , пахнущее персиком облако, из которого ему на встречу внимательно блестели пять пар глаз. - Два их . Они- ж твинс! Не шáриш? Только второй твинс клешню сломал. Об кого-то. На день пионеров. Ты не морозься . Кмон! - Чуть переведя дух подробно пояснил колёсный метеор, вновь азартно метнувшись в темноту. - Эээ.. стоп. Давай рассказывай, как это будет! Неласково обозначил приоритеты Иван Абрамович и уверенно переключил камеру на серийную съёмку, вхолостую проверив радиосинхронизатор фотовспышки, наобум направленной на некую область вселенной, где чисто теоретически мог пролететь чуть хамоватый , но до чрезвычайности обаятельный кофейно- золотой боллид. - Да ты сам щяс увидишь. Чего говорить- то? Урезонил глупого Хомячкова большой гений маленькой колёсной доски, стремительно отбегая на очень плохо различимую в продолжающей сгущаться тьме исходную. В этот раз эпический пролёт скейтера был ознаменован рёвом и свистом восхищенных трибун. Видимо сам неведомый Хомячкову Раян Шеклер после этого изгрыз бы в труху и скурил бы собственный скейт, поклявшись что больше никогда - никогда не будет позориться перед этим гениальным ребёнком... Не смотря на чудовищную скорость «вылета птички», аппарат всё же успел отработать около пяти кадров, стробоскопическими вспышками выкрав их у непроницаемой тьмы, когда композиция с шумом рассыпалась, и скейт, грохоча колёсиками, укатился в гущу кустов. - Ну... Ты вообще.. Я ж не вижу нибуя от твоей пыхотнѝ.. Слепой ващè.. Хорошо ещё ноги все не попереломал... - Буркнуло дитя, пытаясь подняться с асфальтовых перин без стонов, зубовного скрежета и душа в зародыше вовсе не детские, хотя и вполне обиходные национальные выражения . После феерического приземления мальчика- кометы, от окутанной клубами дыма трубы для грайнда отделились два контрастных силуэта в пёстрых банданах и, плавно- торжественно подкатив на своих скейтах на манер пары эскадренных миноносцев на параде, чинно чествовали едва восставшего на ноги после единоборства с гравитационными издержками героя уважительными брофистами. Вслед же им, уже удаляющимся, благодарный летающий Апполон исполнил милый, но непонятный Хомячкову жест, вроде красиво раненого лебедя, уронив лицо внутрь левого локтевого сгиба, правую же при этом руку вытянув выше головы в противоположную от лица сторону. - Ну? Только не лечи что опять голяк ! - Эммм... понимаешь, ... - Да шоб тебя... - Даже со вспышкой мазня получается. Реактивный ты наш... Днём такое надо снимать. Днём. Или при хорошем искусственном свете. Как вариант... ммм... - Затрáхал, пициалѝст... - Как вариант у меня дома... нормальный свет есть. - Совершенно обмякнув эмоционально, с гортанными присвистываниями, будто из сдувающегося шарика выходил воздух, особо не надеясь на позитивное разрешение патовой ситуации ляпнул Хомячков, продолжив уже про себя- «... хотя какой такой может быть дома особый свет, супротив дальнобойной «ФИЛ 2000»? Ну разве что ещё что-то заполняющее, вроде неслабого софт-бокса или тупо белой стены в полдень...» - Лỳуузер.. Хáндрид лèвел. Просвистионáльный. И чё, дома хоть сможешь? - Ддд...Дома? ... Если бы у Хомячкова были уши пограничной овчарки они непременно вскочили бы в этот момент напряжённым торчком. Сердце же посрамлёного останавливателя прекрасных мгновений при этом предложении ёкнуло и повисло недвижимо на тонкой нитке, едва не оборушившись в воображаемую бочку с ванильным сиропом. - Ну или куда. Где свету тебе будет ὀвердофигá. ... С твоими техзапросами «овердофига» свету может быть только завтра... Не ранее 10 утра... И ISO на 200... Бэээ... С грустью подумал Хомячков. Куда же его вести то? В студию? Домой? Допустим, в студии можно включить все софиты. Чего не приходилось делать ни разу. И по этой причине за пакетник на щитке ручаться было невозможно. Да, студия в центре , и до неё всего пол- мили. Против течения. Впрочем- по вечерам штиль. Но после совсем недолгих раздумий идея эта была отметена именно по дополнительным техническим нюансам. На первом этаже находился магазин! Нет, на счёт «странноватых одеяний» входящих под сень фанерной стрелки посетителей вопросов бы не возникло. Внештатный портье в лице «несправочной» наблюдал и не такие изыски, но- прыжки... Прыжки на скейте на втором этаже, прямо над торговым залом, с очень большой степенью вероятности обрушили бы в этой торгашеской шаражке потолок. Тот самый, красивый, лепной, который, не взирая на регулярно взымаемую аренду ни разу не ремонтировали ни в десятую, ни в восьмидесятую годовщину красного октября, и который , откровенно- бог знает на каких коровьих кизяках ещё там держится. А вот дом Хомячкова был будто нарочно создан для шумных гостеваний. За чертой города, частный, в пять небольших, но уютных комнатушек, с кухней, приличествующими интеллигенту- отшельнику удобствами, да тихим фруктовым садиком, через который вела бетонная, ровная как взлётная полоса дорожка. Следовательно, выбирать, особенно было не из чего. - Ну что, в путь? - не веря случившемуся счастью судорожно выдохнул Хомячков, стараясь не напугать потенциального гостя выражением своего лица, на котором вместо улыбки сморщилось нечто униженно- умоляющее. - Далеко? - К счастью Хомячкова не углубляясь в физиогномический анализ, и списав эту судорогу на обычный возрастной синдром типового олдфага логично поинтересовался малыш. - Домой. Как и просили. Не то, чтобы очень, но и не близко. Конечная шестого троллейбуса. - В сторону кукурузных полей? - Туда! - Нииибуяченьки... Задумчиво присвистнуло золотце, и Хомячков напрягся, предчувствуя печальный исход авантюры... - А катáть у тебя хоть есть там где? - Дом у меня. Частный. Все окрестности твои. И кукуруза. Похоже,- срабатывал именно последний довод. - Чѝки, бро. Момèнт. - Не слишком долго размышляя наложил утвердительную резолюцию под предложенным планом действий прекрасный метеор и метнулся в сторону ближнего облака с вытянутой вперёд правой рукой. Небеса, небеса обетованные... Из душистого облака, ему навстречу, выплыла колоритная фигура с причёской «я у мамы эфиоп» с умилительно торчащими пружинками дреддов и десятком более классических куцых косичек по периметру макушки. Корефан из облака был на целую голову ниже подошедшего, но что-то неуловимое подсказывало Хомячкову, что эти двое - одногодки. Дредд- бой без единого слова передал соратнику металлическую трубку, которую тот немедля сунул себе в рот и вдохнул взатяжку. После чего, задравши голову, на манер маленького, но опытного дракона выпустил клубок дыма в зенит. Снова отчаянно запахло персиком. Постояв безмолвно минуты две, и передавая друг другу от затяжки к затяжке блестящий мундштук, общавшиеся, казалось, телепатически заговорщики, порешали , наконец, свой некий неявный вопрос. После чего, смерив Хомячкова с ног до головы, будто с копыт до рогов пристальным взглядом, мечта студийных эстетов, негромко, но вполне разборчиво пробормотав: «Ну, а если чё - я и один управлюсь!», сделала корефану ладонями «хоп», и летучая группировка разбрелась на исходные. - Годнотá. Го! - Скомандовала отважная юность на неведомом языке, и воодушевлённая многообещающими перспективами экспедиция, кто со скейтом подмышкой, кто с неправдоподобно тяжёлым продуктовым пакетом в руке, но- со вздохом облегчения, кто вприпрыжку, а кто и чуть пошатываясь, но оба- слегка прихрамывая, пустилась в дальний путь к ближайшей троллейбусной остановке по освещённой исключительно лунным светом и бесстрашными светлячками пустынной аллее парка. Однако всего через двадцать довольно бодрых шагов подозрительная разномастная процессия снова встала, будто по команде ctl>V. - Ну... по прямой.. ладно. Стрит там, флетлèнд.. Это да, - моё. А вот если я захочу типа «лип» какой, или «стэлл» замастѝть.. Или ещё какой финт, чтоб отпáдно зырить, чтоб верняк . Фигура нужна. Или любой спот накрайняк. Сечёшь? - Что такое... фигура? - Ну вот, вот, воот фигура. Всё, что не мрамор - Обернувшись на покинутый театр шумных рискованных инсталляций потыкал пальцем в мерещащиеся в подсвеченном ядовито- жёлтым светом единственного осветительного фонаря мраке продолжавшие протяжённо буммкать и позвякивать металлические силуэты прекрасный объяснятель местных премудростей. - А мрамор... это что? Еле слышно пробормотал Хомячков, с сожалением предчувствуя, что даже этот наивный вопрос может вывести терпеливейшего из объясняльщиков из душевного равновесия. Так и случилось. - Вот, воот, воооот те мрамор! -Громко шмякая по асфальту подошвами полукед вспылил гигантский малыш. Вдуплил? - Так, с «мрамором» у меня напряг. Но бетону завались. Оно, я так понимаю не хуже. А фигуры.. У меня лист есть толстый. Очень. Фанера строительная. По ходу чегото склеим! - Не задумываясь пообещал Хомячков, нагло воспользовавшись тем, что в темноте собеседник не заметит, как его уши изменли цвет. Доподлинно известно, что любой маленький человечек, какой бы высоты он ни был в свои 12 лет, обсмотревшись дурных фантастических фильмов, воспринимает существ старше 30 не только как допотопных звероящеров, но и как гениев, способных в одно мгновение из ничего выстроить что угодно с башенкой для ручного питона, или починить микросхему рашпилем. Но... Вот именно строитель из Хомячкова был, откровенно,- никакущий. Правда, и пути назад более не существовало. - Мне назавтра, к двенадцати уже нужно. Тогда.. может просто завтра, здесь, поутряне? - Засомневался юный попутчик. После этого , вполне себе- рационализаторского предложения консорциум вновь оказался на грани провала. Но спасительный ответ всё же был найден: - Я физически не успею тебе подготовить картинки к двенадцати. Лучше чтоб ты был под боком, руководил процессом. Мало ли что. Может я чего не важное выделю, а тебе нужно другое.. - Ну тадá кмон!- Прозвучали знакомые подбадривающие слова, и процессия продолжила путь к судьбоносной остановке. Так легкомысленная настойчивость с одной стороны и неизлечимая хитромудрость с другой слились в достижении двуединой цели. Вскоре, метрах в ста замерещился козырёк пассажирской платформы. Но малыш не спешил принимать более гражданский облик. Либо просто не имел ничего, кроме того, что на нём уже было надето. Хотя в небольшом рюкзаке всё ещё скрывалось нечто небольшое, вроде бутылочки пепси или скомканой футболки. - Прохладно. Не простудишься? - Сделал тогда хитрый, полу-прозрачный намёк старый пройдоха- моралист прямо из нутра Хомячкова его же бессовестными устами. - Кой там прохладно. Шкуру б ещё содрать. И трусы. Последние два слова, вместе со знаком препинания, умышленно произносились на грани слышимости. Но на пустынной ночной улице, как на грех, был отчётливо различим каждый звук... - Хорошо бы!.. -Задумчиво согласился Иван Абрамович, благославляя небеса за то, что у людей, особенно- юных, на андроидных тупилках напрочь отсутствует приложение «смотреть 3D картинки сквозь лоб собеседника». Но тут же предпринял вторую попытку пленить ветер свободы холщёвым мешком. - Видишь ли, народ в общественном транспорте это вряд ли оценит по достоинству. - Что «это»? - Э... Ммм.. Твой прекрасный, непокрытый торс. - Так, блэт. Что за торс? У меня всё что надо прикрыто. Не грузи. - Я про... Вот здесь... - И чё теперь? Лютый áхтунк? - Ну, не лютый... И всё же- футболку надень . Ну на пока, хотя бы. - Вот все вы тупанỳтые.. Одень, раздень... И не потому что вкайф, а потому что вам вдруг надо стало. А если мне не хочется? - Между «не хочется» и «надо» миллион лет эволюции из примата в разумное существо. Культура. - А я сам себе разумное существо. И мне по*рать! Чего это ради кучки двинутых вашей хулидỳрой диблὀв я стану в такую дикую жару всякую потную хрень на себя нахлобучивать? Ошизели от своей культуры вконец. Нафига такая культура, что не мне хорошо, а вам только вид создаёт, чтоб на людей, почём зря, не кидались? Так кто тогда псих? Помолчали. - Ладно уж. Процессия притормозила вновь. Гигантский малыш распустил завязочки на рюкзачке и запустил в него костистую, цепкую пятерню. Но достал из его глубин лишь полиэтиленовый пакетик с колёсиками, подшипниками и гаечным ключом в виде буквы «Т». - Твоюуу-уж ммм... - Распевно прогундосило дитя, отчего то явно не обрадовавшись обнаруженному. - Что ещё не слава богу? - Буквально физически ощущая, как не на шутку взбодрившееся настроение медленно, но неуклонно опадает, громко прошептал Хомячков. - Я- ж футболку Рыжему отдал. - Вернись, возьми, хоть и не ближний свет. Я.. подожду.. - Ага, уже. Я ещё днём отдал. Он так в ней и увалил. Домой. Наверно. - Вот видишь- Рыжий твой на людях футболку одевает. Ему что же, холодно, когда всем, как ты говоришь, жарко? - Ни к месту и не без иронии попытался вразумить закалённую юность потный кочан капусты, с ужасом осознав вдруг, что снова максимально приблизил своими неуместными нравоучениями едва стабилизированную экзотермическую реакцию к точке взрывного парообразования. - В аптеку ему нужно было. Ну и мне сиги купить... А свою белую он кровью заляпал.. - Неожиданно спокойно и рассудительно объяснило гигантское дитя. Но на этом месте захватывающую, кровавую историю пришлось прервать, так как во мраке замерещились хорошо узнаваемые светящиеся очертания электрического людовоза. И хотя был он ещё далеко, до остановки тоже оставалось порядком. Пешком не успеть. И тут гениальная безбашенная юность предложила своё видение решения текущей проблеммки, едва не доведши Хомячкова до инфаркта. Оседлав доску, безумный в своей неподконтрольной чужим заповедям отваге юный райдер сперва «заколбасил» пролетавший мимо троллейбус, то бишь- прицепившись к нему сзади, проехал метров семьдесят, затем, едва троллейбус, причаливая, снизил ход, вынырнул из тьмы, подкатил к водительской двери и попросил подождать «батю», пока тот «хромает, потому что ногу подвернул». Гениальная афёра прошла как по маслу. Без этой хитрости следующего троллейбуса можно было ожидать не ранее , чем минут через двадцатьпять. Поблагодарив водителя за то, что тот «не пожалел времени на благое дело» Хомячков, со словами «сдачи не надо» сунул ему полтинник и плюхнулся на сидение лицом к пустынной задней площадке, которую немедленно облюбовал Малыш.