Вечная жизнь не обещает вечного счастья

Треск огня в камине показался бы успокаивающим, если бы не напряжение, царившее в комнате. Свет тусклый, редкими проблесками выдëргивающий фигуры из полумрака кабинета, стоит огненным всполохам яркими языками мазнуть по стенкам камина, будто пытаясь вырваться из каменной клетки. Напрасно, но выглядело это по крайней мере красиво. — Спасибо за чай, — кивнул Роберт, задумчиво рассматривая содержимое фарфоровой чашки. Забавно, у немца она была совершенно другой, будто тот специально выбрал старинный сервиз для пленника, учитывая его британское происхождение. В некоторой степени такая забота даже умиляла. Дабы хоть как-то разбавить обстановку, Спидвагон решил пошутить, хотя, как он поймёт позже, это было не совсем удачно. По крайней мере для него. — В прошлый раз, когда ты меня чем-то поил, это хорошо не кончилось, — Хмыкнул мужчина, замирая с чашкой у губ и выжидая чужой реакции, а перед глазами моргнуло на долю секунды расплывчатое воспоминание, собранное из таких крошечных отрывков, что будь вся эта забавная история киноплёнкой, конкретное воспоминание было бы лишь кадром. Зато каким… Рудольф многозначно промолчал, после чего в повисшей тишине раздался звук глотка. — Всё хотел спросить, — вновь неуверенно попробовал завести разговор Роберт, которому тишина давила на сознание, — У тебя есть семья? — Жена и ребёнок, — Кратко, будто отрезал, буркнул Рудольф, явно не особо довольный поднятой темой, но и считающий трусостью от неё убегать. Сказать, что Спидвагон удивился — было откровенно смешно в своей нелепости и бесполезности. Он видел офицера не просто заядлым холостяком, а человеком женатым на своей работе и регулярно исполняющим с ней супружеский долг. Но если есть в жизни Штрохайма кто-то помимо обязанностей, то шифровался он просто мастерски. Не было на офицерском пальце кольца, улыбчивых фотографий в блестящих рамках из тёмного дуба, что украшали бы стол, вырезая из безрадостных будней командира прямоугольное окошко в жизнь по ту сторону военной формы. Не было звонков по телефону или телеграмм от любящей жены с кучей забавных марок. Роберт не был профи в любовных делах, а в семейных тем более, но массовая культура и окружение сформировали в нём стереотип, что о наличие семьи принято заявлять достаточно громко. Хотя бы не скрывать этот факт. — Никогда бы не подумал, — искренне выразил свои мысли Спидвагон, а после засмущался как-то, не решившись поинтересоваться о том, почему тогда офицер продолжает оказывать какие-то знаки внимания, если настроение располагает. Вместо этого последовал немного другой вопрос, но не менее абсурдный, чем тот, который бы Роберт задал, будь у него значительно понижены чувство такта и инстинкт самосохранения. Тут даже помощь Стрейтса не понадобится, если неугомонной британской головой решат разворошить угли в камине. — А как так произошло? — на испепеляющий скептицизмом взгляд, поспешил добавить Спидвагон, делая свой вопрос более конкретным, а положение безопасным. — Почему вы никогда не упоминали жену? Хотя я совру, если скажу, что у нас было много личных бесед, но всё же. В конце концов а как же кольцо? Неужели вам так чужды традиции? Хотя, возможно я просто упустил момент, когда культура вновь поменялась и кольца уже не более, чем символ, — Как-то даже меланхолично вздохнул Роберт, глядя на собственную ладонь. — Она это кольцо тоже не носит. Возможно продала, может быть передарила кому-нибудь, мне абсолютно нет дела до судьбы этого куска золота. Как и до своей супруги. Наш брак был фиктивным от начала до конца. Просто с количеством ветвей на древе родословной растёт и количество связей. А сейчас всё на свете решают информация и знакомства. Я человек с практическим складом ума, мне нет дела до иных аспектов. У меня есть наследник, этого достаточно. Я и видел-то эту женщину несколько раз в жизни, но поверь, мне хватило с головой, — Спидвагон кивнул, про себя думая, что много раз про такое читал, вот только книжки были про века герцогов и графов, королевств и прилагающихся к ним аспектов. А здесь реальность, вполне современный уклад, пусть и крайне устаревший, но видимо, живущий в добром здравии, концепт. — А что насчёт тебя? Несправедливо будет мне одному приоткрывать завесу тайны своего семейного положения, — Как-то по-доброму и слегка устало улыбнулся Штрохайм, делая ещё глоток и наблюдая за Спидвагоном, который малость неловко поëрзал в кресле, пялясь на пламя перед собой. — Я холост, у меня нет в живых практически никого. Есть племянник и старая подруга. Можно сказать, боевая, — усмехнулся Роберт, но тут же добавил, разглядев в чужом взгляде молчаливое подозрение, — Она вдова моего хорошего друга. Я склонен верить в дружбу между мужчиной и женщиной, хотя бы потому, что она заслуживает восхищения своей стойкостью. Нет в моей жизни человека, который вдохновлял бы меня больше. А что до других родственников. Джозеф. Он хороший мальчик, но совершенно неуправляемый. Порой диву даюсь, как можно было вырасти таким неугомонным, особенно учитывая суровое воспитание. Не моё, само собой, я бы его разбаловал, сам того не понимая. Женат я никогда не был. — Прости за вопрос, а ты… — Не импотент. — Спасибо за мнение обо мне, но я о другом. Знаю, что есть люди, которые в принципе не испытывают романтического или сексуального влечения. Относишься к ним? — Роберт глубоко задумался, а меж нахмуренных бровей волей огненных плясок залегла глубокая тень. — Я больше склоняюсь к термину «однолюб», — кивнул наконец мужчина, переводя взгляд на огонь. — Уже отсрелялся? — Холостым. — Вот как. После этого повисло напряжённое молчание на несколько секунд, разбавляемое треском огня. Тот очень старался, но давящее затишье в речи всё же исправить не мог. Исправил не особо радужное положение их беседы Штрохайм, который цокнув языком, покачал головой. — Я считаю, что у любой жизни есть срок. Условно — сколько прожил, но всегда ведь есть исключения? У тебя уже явно второй срок пошел, не думаешь? Может. Это второй шанс, который сыграет? Я не берусь играть в провидца, но один выстрел делает только очень плохой боец. И он обычно последний в жизни. А ты ведь жив? Жив. Вот и дума, имеет ли смысл откладывать оружие на полку навсегда. А оно ведь может у тебя быть очень долгим. — Угрожаете? — улыбнулся Спидвагон, переводя взгляд с пламени на военного. — Наставляю, — серьёзно ответил Рудольф, хрустнув затëкшей шеей. Он и не надеялся, что к нему прислушаются, но почему-то считал себя обязанным это сказать. Глупость, но может важная для старика. — Почему вы здесь, офицер? С такой тонкой душевной организацией вам бы в психологи. — Война дело другое. Пошёл бы в психологи, может направили бы во врачи штатные. Выбора не было. Либо так, либо под трибунал. У меня отец военный, дед военный. Для того, чтобы я оказался здесь — слишком много поводов. А я не сопротивлялся, а воспользовался тем, что мне было доступно. Ты, наверное, думаешь, что стать главнокомандующим это не самое достойное. Строить достижения на крови других. Но может я на старости лет посторю госпиталь на деньги, которые заработаю здесь. А совесть — понятие растяжимое. Не думаю, что умирающим людям будет дело до того, кем был тот, кто дал ему шанс на жизнь. Я не играю в Бога, ты не подумай. Но каждый в жизни делает то, что считает правильным. Просто использую жизнь, которая мне отведена. Может завтра твой клыкастый дружок слетит с катушек и перешрызет мне шею. Я не знаю, правда. Однажды я чуть от Клауса на учениях пулю в лоб не получил, — с этими словами Рудольф постучал по колену, которое отозвалось неожиданным металлическим звуком, — Колено мне прострелил гад. Спасибо нашей медицине и науке, хоть бегать могу. Ты думал МакФорд так в картографы рвался? Я просто ему оружие больше в жизни не доверю. Не скажу, что помереть от его руки было бы такой неожиданностью, но всё равно приятного мало. Так что я не собираюсь ждать условного Клауса с маузером. И тебе и не советую. Разумеется, с твоим несчастным хамоном, не грозит, но всё же. Будь я даже бессмертным, этот придурок меня бы даже так в могилу свёл. А может я бы туда добровольно лёг. Ладно, хватит об этом. Просто не лелей так этот холостой патрон. Это не твоя вина, но и не достижение. Двигайся дальше. Ноги для этого у тебя есть. — Будто на себя намекаете, офицер, — Хмыкнул Роберт с улыбчивой задумчивостью. Военный промолчал. Не подтвердил, но и не опроверг. Ну а Спидвагон переспрашивать или уточнять не стал. Не в его привычках было копаться в людских мыслях и помыслах. Благо, Рудольф благосклонно избавил его от этого желания. Хотя, забегая вперёд, Роберт бы предпочёл простые слова, но как знать. Офицер встал с кресла и обогнул его, заходя за спинку чужого и кладя на него руки. Он постоял так несколько секунд, сохраняя молчание, а затем соскользнул пальцами ниже, укладывая ладонь на плечо Спидвагона. Тот замер, как каменное изваяние, не двинув даже бровью. Его слишком закалили спонтанные приступы тактильной гиперактивности от Клауса, хотя со стороны офицера это воспринималось иначе. Как-то совершенно внезапно что-ли. На этом тактильное рандеву немецких ладоней не закончилось. Пальцы напряглись, прощупывая под пиджаком мышцы и слегка проминая их. Пока безболезненно, но с чёткой, выверенной точностью. Будто не массаж делал, а мину обезвреживал. Суть почти та же — лёгкое адреналиновое покалывание в районе солнечного сплетения, застрявший в глотке выдох, только сейчас не страха, а благоговения. И наконец, тот же азарт, обжигающий изнутри черепную коробку. Роберт легонько вздрогнул, сжимая пальцы на фарфорвом завитке ручки, вынудив тёмную поверхность чая колыхнуться. Губы приоткрылись на секунду, а затем вновь сжались. Ладно, не самое странное, что можно было ожидать от этого человека, но определённо один из пунктов почётного списка. Сам же Рудольф не выглядел ни капли смущённым, либо же растерянным. На его лице помимо каминных отблесков играла задумчивая улыбка, полная одному лишь ему известных и понятных смыслов. Напряжение под его пальцами медленно, но верно сошло на «нет», а фигура снизу расслабилась, видимо приняв происходящее как данность. В конце концов они уже не в тех отношениях, чтобы Спидвагон мог истерично подскочить, требуя объяснений за действия офицера, оторвать от себя его руку, а затем злобно поджимая губы удалиться, хлопнув дверью. Они как-то очень быстро проскочили этот этап. Ну и слава богу. Рядом с позвоночником тихонько хрустнуло и Роберт не смог сдержать выдоха, когда по монолиту собственного опорно-двигательного аппарата разлилась приятная томная нега. Будь они в фильме или книге сомнительного содержания, он бы определённо сказал что-то вроде: «У вас просто руки волшебника, милый друг», — Но реальность не располагала к подобному, поэтому мужчина ограничился кратким «Неплохо», — после чего чуть опустил голову, дабы не мешать пальцам офицера разбивать последствия долгих часов сидения в неудобном положении. Даже волосы поправил, боясь создать ими некое неудобство. Несколько минут всё вновь стало совершенно нормальным, веки даже успели потяжелеть, а голова склонилась к плечу, как одно незначительное, невесомое касание заставило Спидвагона буквально подскочить на месте, каким-то чудом не расплескав чай. Он даже сразу не понял, что произошло, нелепо похлопав глазами пару раз, а затем обернувшись. Мужчина готов был поклясться, что буквально на секунду оголëнной части его шеи коснулись сухие, тёплые губы. — Вы только что…? — Ох, я пойман с поличным, — Усмехнулся Рудольф, делая шаг назад и закладывая руки за спину. Он, очевидно, чужой растерянности не разделял, напротив, выглядел вполне довольным проделанной работой и её завершением. — Сам не возьмёшь награду — придётся ждать её крайне долго. А я не люблю ждать в той же мере, насколько не люблю тех, кто опаздывает, — С улыбкой развёл руками немец, вновь обходя своего пленника и как ни в чём не бывало садясь в кресло. Он положил одну руку на подлокотник, а другой подпëр подбородок, наблюдая за выражением чужого лица. — На этом наш разговор окончен? — Будто с вызовов поинтересовался Штрохайм, чуть щуря глаза. Он искренне ждал негативной реакции, хоть и надеялся, что этап социальной неловкости и некоторых губительных паттернов, заложенных эпохой между ними пройден окончательно. Ему очень не хотелось быть разочарованным. Спидвагон нахмурил брови, после чего встал с кресла, поправляя волосы и разводя плечи. Теперь, глядя на офицера сверху вниз, он чувствовал себя возможным взять ситуацию в свои руки и сделать какую-то глупость. Либо поступить правильно и логично. Не повестись на провокацию, расставить границы и не устраивать игру, в которой не был уверен. В конце концов шуллерские навыки уходят со временем, если их не тренировать. — Здесь есть граммофон? — Поинтересовался наконец Роберт, оглянувшись по сторонам. — Зачем? — растерялся откровенно немец, стараясь понять ход чужих мыслей прежде, чем бриташка вытворит какую-нибудь глупость. — Я хочу потанцевать. Только классика, никакой современной дряни, — Сказал, как отрезал Спидвагон, делая последний глоток и задвигая кресло. Он свой выбор сделал. Штрохайм, будто под властью наваждения кивнул, тоже встал и пошёл в сторону тяжёлого, старинного комода. Он чувствовал себя очарованным.