соранохана

огоньки фейерверков разбиваются о кожу людей, расползаются мёртвыми разноцветными пятнами по щекам и ладоням. ходжинс оглядывается, чтобы посмотреть, как на вайолет падает неизменно голубо-зелёный, но вместо неё — пустота. ходжинс встряхивает головой, чтобы откинуть её образ. девочка выбрала маяк — девочка буквально выбрала свой свет, тянущий её сквозь всю тоску жизни, и свет, пытающийся убежать, всё-таки теперь ластится под её ладонями. ходжинс чувствовал себя так, словно выдал дочь замуж за лучшего друга. (интересно, если они всё-таки решат сыграть свадьбу — чёрт их знает, этих островных ребят с морем слёз, — они вспомнят про того, кто накричал на всех, чтобы всё привести в порядок? они до сих пор не отплатили за ужасные волнения ходжинса, который смотрел, как вайолет кинулась в море — и как в море к ней бежал гилберт — и как корабль уходил всё дальше от берега, чтобы клаудиа точно не смог кинуть спасательный круг, если что-то пойдёт не так.) молодёжь — ходжинс вздыхает, называя их так, — расходится, потому что компания — всего лишь часть их праздника жизни, и салюты они смотрят не только с коллегами. ходжинс остаётся один. (снова. словно лучший друг снова погиб. словно девочка воспринимает просьбу “просто живи” как приказ — и снова проваливает его. словно он сам снова отброшен жизнью за край.) ходжинс — остаётся — один. и улыбается огонькам, царапающим его губы. улица разноцвет и многоголосит. на улице праздник, и ходжинс не в первый раз чувствует себя лишним. это страшно — чувствовать, что время меняется, что оно действительно меняется прямо перед тобой, что оно отчаянной девочкой прыгает в океан, чтобы его пересечь, а у тебя боязнь воды, ссора с волнами, аллергия на соль, и ты остаёшься на берегу. бегущее по океану время обязательно вернётся, чтобы забрать тебя с собой, — вернётся огромной волной цунами и силой утащит на дно, не заметив, что ты задыхаешься. ходжинс ловит себя на мысли, что отводит взгляд от человеческих лиц, когда фейерверки красные, и этот цвет идёт небу и не идёт людям. но мысли сбиваются, и красный находится на лице человека. и — боже, как красиво. ходжинс моргает, потому что красный не может идти людям. и хмурится, потому что прав. ведь что в дитфриде человеческого? ходжинс предпочёл бы пройти мимо, потому что теперь их связывает что-то большое и сложное, нежели просто неприязнь, доходящая до ненависти, если клаудию раззадорить. но дитфрид замечает его тоже и вдруг улыбается — рассечёно-алым, усталым, почти человеческим. и что-то внутри рассыпается — отступает — успокаивается. волны разбиваются о камни, и люди разбиваются о камни, и остаётся лишь карминная пена. ходжинс чувствует её, мягкую, означающую конец войны, и приветственно кивает в ответ. и даже подходит ближе, хотя его никто не звал. дитфрид выбрал себе хорошее место: уединённое, а в то же время на возвышенной улице, так что видно всё городское веселье, посреди которого — новая радиовышка. — что думаете делать с развитием телефонной сети, директор? — мягко и в то же время чуть насмешливо произносит дитфрид. — а что я могу сделать? — вздыхает ходжинс и неожиданно для себя вдруг испытывает острую необходимость поделиться своими проблемами. оно, впрочем, самому становится понятным: не с кем больше. с подчинёнными не стоит, он всё-таки должен показать им стойкость, с объявившимся лучшим другом — да у него новая весна, не хочется его тревожить. — придётся подстраиваться. кому теперь будут нужны письма? — солдаты всегда рады перечитать письма от близких, звонок же не сохранишь и не переслушаешь, — задумывается дитфрид. у ходжинса дёргается рука, и он говорит дрожащим голосом: — только не говори, что хочешь новой войны. дитфрид смотрит на него, словно они на деловом приёме, а ходжинс сделал сальто назад. а потом понимает, что опять сказал что-то не так, и вздыхает, злясь на себя. — нет, я не хочу войны. и, может, будешь удивлён, но я бы хотел, чтобы появилась какая-то вещь, которая угрожала бы существованию армии. ходжинс удивлён, но поддерживает это желание. — впрочем, не думаю, что все люди, приобретая телефоны, сразу начнут правильно выражать свои мысли, так что твои куклы всё ещё будут популярны. — не думаю, что надолго, — снова вздыхает ходжинс. — но сама почта останется, так что моя компания как-то да останется на плаву. — я слышал, что почту хотят отдать на содержание государства. — ох, ну, будем ссорится из-за бюджета теперь, — усмехается ходжинс. — не будем, — серьёзно отвечает дитфрид, — потому что мы оба готовы отдать все ресурсы на поддержание связей, а не на их разрушение. ходжинс снова ловит взглядом красные огни на лице дитфрида, и это опять красиво. — ты изменился, — наконец говорит он. — к лучшему? ходжинс осторожно кивает. — всё ещё говоришь глупые вещи иногда, но… всё больше похож на человека. дитфрид горько усмехается. — что ж, наверное, это высшая похвала, на которую я могу сейчас рассчитывать. — спокойной ночи, дитфрид, идущий на пути к человеческому, — веселится ходжинс, пожимает вдруг руку бугенвиллея и шутливо отдаёт честь на прощание. дитфрид несколько удивлённо смотрит ему вслед. красные огоньки бегают по белой рубашке, и хочется их прогнать, задержавшись ладонью на чужой спине. путь к человеческому странен. время ударяет со скоростью шторма, потому что теперь и скорость передачи информации растёт с неимоверной скоростью. но ходжинс в этом потоке не теряется, потому что обладает какой-то такой харизмой, что никто — и сам город — не могли бы шагнуть в будущее без него. он пристраивает айрис работать в телефонную компанию, и хотя она поначалу плюётся на этот дурацкий аппарат, как-то очень втягивается в работу. каттлея недавно показала себя как хорошая секретарша, и теперь её тянут фирмы, которым нужно задокументировать собрания, встречи и дискуссии. бенедикта ходжинс забирает с собой в государственную почту как помощника и одного из лучших почтальонов. мало что меняется в его жизни, только теперь приходится общаться с представителями власти, чтобы выбивать бюджет и отчитываться за все траты. ходжинс становится одним из главных в почтовой сфере, и система при нём почти не даёт сбоев. из-за сближения с властно-аристократическим кругом ходжинс чаще пересекается с дитфридом. они чуть больше общаются — всё меньше о прошлом, всё больше о настоящем. дитфрид ненамеренно, но всё-таки упоминает в разговоре о тех хороших вещах, которые он совершает. о том, например, как они с вайолет завели переписку. дитфрид начал сам: это было большое письмо с извинениями. и, несмотря на это, вина всё ещё грызёт его, и то, что ходжинс ему улыбается в толпе аристократов, поддерживает его, словно его постепенно прощают. и где-то одновременно в головах обоих отлив обнажает мысль о том, что у них складывается первая дружба без примесей заботы о младших — наравне и со взаимным вздохом тоски по чужой красоте. ходжинс на самом деле томится этими приёмами, но если не бывать в высшем обществе, то оно легко отвернётся, на каком-нибудь собрании решит, что ты не очень хорошо справляешься со своими обязанностями, и протолкнёт нового любимчика. поэтому он всегда рад, если сюда затаскивают и дитфрида — такого же, как и он, уставшего от толпы, но взявшего на себя ответственность за свой род — чтобы сделать младшего брата свободным — а значит, обязавшегося представлять его в высшем свете. на одном из таких приёмов ходжинс тянет дитфрида за рукав и предлагает: — не хочешь сбежать в какой-нибудь ресторан рядышком? скука — в морской зелени глаз — удивительно, что соседние волны разливаются вокруг зрачков разных людей — подсказывает, что надо что-то менять, что надо куда-то деться от этого цунами в болоте. — нет, — просто отвечает дитфрид. ходжинс не находит, что сказать, и неуверенно прощается, оправдывается тягой к вину и прячется за бокалами. дитфрид вглядывается в чужую неловкость — ходжинс уже вливается в какую-то компанию и шутит с мягкой улыбкой. к нему тянутся чужие руки, и кто-то из гостей хочет смеяться в его плечо. дитфрид сжимает руку в кулак и чувствует потребность объясниться. близко к человеческому — а всё равно делает глупости (пока ещё не догадался, что в этом и есть человечность). дитфрид даже в окружении людей ходит быстро, по-военному, и все инстинктивно расступаются перед ним. — переговорим, — почти приказывает он шёпотом на ухо ходжинса, и тот даже не думает отказать. из зала они выходят в коридор — какой-никакой, а всё же побег. ходжинс смотрит с удивлением, но больше — с интересом. наверное, так действует несколько бокалов вина. — у меня вообще-то весомая причина не ехать с тобой никуда, — начинает дитфрид. — ты не обязан оправдываться, — отмахивается ходжинс. — мы, может быть, по-твоему, друг другу никто. дитфрид решает подумать над этим позже — чёрт его знает, кто они друг другу. в его мире были противники, подчинённые и брат. ходжинс торжественно занимал что-то среднее между первыми двумя категориями, потом стал знакомым гражданским, потом — чем-то ещё. дитфрида грамоте человеческих отношений никто не учил, и прочитать по знакам новое между ними он не может. поэтому он тянется рукой к лицу ходжинса и убирает за ухо прядь его волос: — ты выглядишь уставшим, по глазам заметно. ходжинс, который эту усталость прячет в шутках и вине, дёргается, чтобы прядь снова упала на лицо, скрывая опасные признаки. — ты привык к таким сборищам с детства, — ворчит ходжинс, — а для меня такое в новинку. — ты же тоже из знатного рода. — о, пора мне представится! человек, предавший надежды семьи, — ходжинс делает неуклюжий реверанс. дитфрид фыркает. он тоже — подальше бы от заветов семьи — находит совсем уж неожиданным поворот жизни, после которого он следует всем её правилам. — почему бы просто не уйти? не в какое-то другое общественное место, а, например, туда, где ты остановился? — дитфрид ловит себя на мысли, что у людей это называется заботой, только, должно быть, в их голосах меньше тона, который используется во время допросов. — я нигде не останавливался и планировал вернуться домой, — несколько теряется ходжинс. — это же три часа пути, — удивляется дитфрид. — зато это бесплатно, — ходжинс пожимает плечами. дитфрид смеряет его тяжелым рациональным взглядом. и как вообще этот человек умудрился дожить до стольких лет? почему все тянулись к нему за помощью, хотя помощь нужна была именно ему? и почему в этой наивной открытый беспомощности он такой… дитфрид не знает нужного слова. может быть, брат бы ему подсказал, но брат далеко — брат там, где есть счастье — дитфриду в это место никогда не попасть. он снова переводит взгляд на ходжинса: усталость смешана с любопытством, словно он ожидает какой-то загадки от мира, которую нужно срочно решить, забыв про свои дела, я про свои неприятности, про головную боль и про пустоту, которая эту боль сменяет. как по-военному самоотверженно. только война давно закончилась, и даже дитфрид это принимает. ему до смешного хочется поднять тост за мирное время. давай же проявим наш героизм — будем строить мир между нами, чёрт возьми. у нас же что-то получается, и это что-то — это даже не руины. — останься сегодня у меня, — предлагает дитфрид. именно что предлагает — не приказывает. ходжинс смотрит с удивлением: — какая тебе в этом выгода? — проведу время с хорошим человеком. — будто тебе нравится... люди. — я вообще-то обычный человек, — слегка возмущается дитфрид. — может быть, даже немного пьяный. ходжинс недолго думает над предложением. что бы о нём ни думали, он всё-таки делец и умеет найти выгодное решение. — может быть, я тоже немного пьяный, — усмехается ходжинс, — поэтому приму твоё предложение. он шутливо отдаёт честь. дитфрид хмурится. он всё ещё не может привыкнуть, когда над войной иронизируют. но ходжинсу он может простить всё. это очень страшная мысль. страшнее, чем смех посреди руин. хочется драматично уронить бокал, чтобы не только жизнь — вдребезги, но и чтобы мир вокруг тоже раскололся, и чтобы осколки отражали кривые улыбки — и эти отражения можно было бы втоптать в пол отточенным каблуком. самый острый осколок, конечно же, отражал бы единственную искреннюю улыбку, а потому ночью оказался бы у шеи дитфрида. мир страшнее руин. хорошо, что ходжинс этого не замечает. пусть из них двоих только дитфрид осознает, насколько всё вокруг трагично. хотя он знает, каким печальным может быть взгляд ходжинса. у дитфрида сложное отношение к такому взгляду. ему не хочется видеть чужую печаль, но в то же время приятно осознавать, что это чувство бытовой тоски, которое он чаще всего ловит в порту, где потопил собственный корабль, можно разделить с кем-то, кто не был причастен к этой мировой разрухе. и всё же если бы у него была власть над чужими чувствами, то он бы запретил ходжинсу так много печалиться. — ты какой-то слишком задумчивый. это из-за моего визита? боишься, что могут пойти разговоры? — какие разговоры? — недоумевает дитфрид. ходжинс хитро улыбается. — вот завтра в свежих сплетнях и узнаешь, что могут говорить о двух мужчинах, спешно покидающих бал в одной карете. дитфрид пожимает плечами. теперь он понимает, о чём говорит ходжинс, но ему всё равно. он уже выслушивал очень много грязи в свою сторону, которая гораздо, гораздо страшнее и хуже, чем разговоры о его особых отношениях. — я думаю, и тебя слишком часто ругали за что-то в прессе, что тебя не напугают слухи о том, что мы вдруг друзья. ходжинс смакует слово "друзья", словно вино в своём бокале, и слово нравится ему гораздо больше, чем этот напиток. и всё же... есть у него привкус горечи. откуда бы ему взяться? о дружбе с дитфридом можно было только мечтать. ходжинс даже не был уверен, что дитфрид сможет применить слово друг в его сторону. мысль слишком сложна для головы, одурманенной алкоголем. ходжинс решает поступить рационально и не думать. из окон кареты ничего не видно, кроме темноты. но даже на эту темноту посмотреть приятно. может, это из-за компании. может, из-за вина. может, из-за слов, которые всё-таки настойчиво вертятся в голове. дитфрид молчит всю дорогу. это было ожидаемо, потому что он всегда немногословен. а вот ходжинсу хочется поговорить. — правда считаешь нас друзьями? — сложно сказать. сам понимаешь, друзей-то у меня особо не было. если тебя это устраивает, то... — просто приятно теперь в письмах называть тебя другом. — будешь писать мне письма? — о, — ходжинс стыдливо отворачивается к окну. — я пишу тебе письма, просто не отправляю. — как это понимать? — сам знаешь, что иногда случаются грустные моменты в жизни, и мне надо бы с кем-то этим делиться, но при этом никого не напрягать. я прекрасно знаю, что тебе в целом всё равно на мои проблемы, поэтому я и не собирался тебе ничего отправлять, я буквально сажусь за письмо, зная, что его никто не прочитает. — тебе легче, когда ты делишься со мной проблемами? — да, — скромно улыбается ходжинс. — представляю, что ты говоришь, что я избалованный балбес, что мои проблемы легко решаются, подсказываешь решение, и всё приводится в порядок. — значит, вот таким ты меня видишь? обесценивающим проблемы, но при этом всё ещё героем? ходжинс открывает рот и повисает в смешной паузе. — когда ты это говоришь, мне жутко, потому что в моей голове всё не так. он хмурится, пытаясь сформулировать, что тот дитфрид, который в его голове отвечает на письма, просто тоже немного устал, а потому вместо душевной поддержки выбирает поиск правильного решения. — я не бездушная военная кукла, — ворчит дитфрид, когда они подъезжают. — будь добр, отправляй письма, чтобы получить нормальный ответ. ходжинс вяло соглашается, скорее решив выбрать нового адресата, нежели и правда отправлять письма со своими тревогами дитфриду, у которого и так своих дел достаточно. ходжинс не представляет, чтобы можно было какие-то дела подвинуть или убрать вовсе ради него, и уж точно не догадывается, что у дитфрида всегда есть время для людей, которые ему нравятся. дитфрид останавливается в гостиничном номере, конечно же, на одного. но гостиницам сложно представить, что кто-то будет путешествовать в одиночку, поэтому в номере — двуспальная кровать. для путешественника-одиночки это на самом деле роскошь. — не смутит? — спохватывается дитфрид. ходжинс на такое только фыркает. — мы делили с тобой окопы. пора делить что-то в мирном времени тоже. к тому же я очень хочу спать, поэтому, если ты не против, я без всяких прелюдий займу правую половину. бугенвиллея, конечно, не против. и всё же перед сном ему нужно закончить дела: составить записи о том, что он такого важного услышал на этом балу. пока он занимается бумагами, ходжинс и правда дремлет. и сквозь сон вдруг признается: — в своей жизни я ни разу ни с кем не делил постель. мир дитфрида разлетается на осколки снова. и опять хочется один поближе к шее, тот самый, в котором отражается чья-то улыбка. — почту за честь быть первым. ходжинс на это слабо улыбается и засыпает окончательно. дитфрид через полчаса укладывается рядом. от ходжинса пахнет усталостью и вином. но то ли военное грязное прошлое, то ли то, что это всё-таки ходжинс, — он не чувствует никакой неприязни. более того, дитфрид находит, что ходжинсу подходит слово красивый. а им, наверное, не подходит слово друзья. утро врывается фейерверком рассвета. ходжинс открывает глаза и видит как на соседней половине кровати сидит дитфрид и расчесывает свои длинные волосы. и почему-то клаудиа очень смущается. дитфрид поворачивается на шорох и видит перед собой, наверное, единственного человека, щекам которого идёт красный цвет. — доброе утро, — синхронная фраза. ходжинс неловко улыбается: — не знаю, что вообще делают в подобных ситуациях. дитфрид пожимает плечами. в таких ситуациях обычно он как можно скорее расставался с тем, с кем делил постель, потому что это всегда была взаимная связь только на одну ночь, чтобы не тосковать так сильно. — впервые вижу тебя таким... растрепанными, — успевает восхититься ходжинс. — могу ли я заплести тебе косу? дитфрид удивлённо смотрит на него. он не совсем понимает, какие границы есть между ними. ходжинс умеет удивить. непредсказуемость в кои-то веки не вызывает тревожность. — ну попробуй. но перед этим ходжинс всё-таки уходит в ванну, чтобы хотя бы умыться и немного обдумать собственное поведение. возвращается с гениальной идеей: — спишем все наши желания на то, что мы немного пьяны. дитфрид усмехается: — давай не будем друг другу врать. мы оба протрезвели. ходжинс театрально надувает губы в обиде. но потом берёт расчёску и мягко прикасается к чужим волосам. он пытается воспроизвести ту косу, с которой дитфрид обычно ходит. — делай так, как тебе нравится. — ого, ты решил мне довериться? — ты бываешь надёжным... иногда. ходжинс мог бы в отместку дернуть его за волосы, но, конечно, теперь он никак не хочет причинять ему вред. поэтому продолжает действовать мягко и аккуратно. — наверное, уже поздно, но всё-таки предупрежу, что я не парикмахер. хотя со своими длинными тоже умею возиться. — неужели и здесь я твой первый подопытный? — увы, но нет. я иногда помогал вайолет. дитфрид чувствует какой-то очень маленький укол в сердце. это вчерашний мир, всё ещё разлетающийся на осколки, сыпет стеклянной крошкой на линию жизни. стоит чаще напоминать себе, что она ему как дочь. — но и я не поверю, что ты часто кому-то доверял свою причёску. — брату. иногда девочкам из дипломатической миссии, потому что они знали какие-то секреты внешнего вида, которые помогали при переговорах. ходжинс удивлённо присвистывает. — думал, что ты предпочитаешь агрессивные действия, а не переговоры. — я предпочитаю, чтобы не было войны. ходжинс замолкает и просто в тишине продолжает плести косу. она получается непривычной, зато недлинной, как, вероятно, дитфрид и любит. он проводит пальцами по ней и выглядит довольным. — помочь тебе с этим же? — он кивает на распущенные волосы ходжинса. — боже, — ходжинс вздыхает, — два мужчины под сорок заплетают друг другу волосы, проведя ночь в одной кровати. это явно не то, как я представлял себе утро в новом мире. — ну так помочь? — дитфрид явно не заинтересован в обсуждении того, как они могут выглядеть со стороны. — или для начала помочь с принятием того, что тебе приятно жить в непривычном новом мире? ходжинс вдруг снова краснеет. — мне, пожалуй, пора. дитфрид не задерживает. — спасибо за всё это, — говорит ходжинс на пороге. — когда-нибудь уже я сниму номер для нас двоих. дитфрид смотрит на закрывшуюся дверь с некоторым разочарованием. он не обманывает себя. ему хочется прижать к шее осколок с улыбкой. губами. что самое страшное и прекрасное — губами ходжинса. наверное, хочется, чтобы он прижался к плечу и мягко рассказывал всё то, что было в неотправленных письмах. и хочется, чтобы на его лицо вернулся красный. (мы всё-таки разбиваемся — даже не начав падать.) ходжинс выполняет своё обещание: после многих случайных встреч они правда всегда останавливаются в одном номере. иногда им дают две кровати, иногда — одну. они не обнимаются во сне ни в одном из этих случаев. правда, ходжинс не пишет письма. теперь он всё рассказывает. — ты ничего не боишься, — ходжинс в этом уверен. — а вот у меня столько страхов, что они тебя повеселят. но дитфрид даже не улыбается на подобное заявление: ему почему-то очень важно, чтобы ходжинсу не было страшно в этом мире. — ты ведь нашёл своё место здесь. — и у меня всё время такое чувство, что это не совсем моё место, что я занимаю чьё-то чужое. я какой-то самозванец. и скоро об этом все узнают, меня выгонят с позором, который коснется ещё и всех моих друзей. дитфрид чувствует, что что-то в груди щемит, потому что даже в своей неоправданной тревожности ходжинс умудряется подумать о других. значит, кому-то нужно думать о ходжинсе в два раза больше. над ними нависает небо, полное осколков. они друг друга прикроют, правда? — ты на своём месте, — уверенно говорит дитфрид. и не поясняет, что, по его мнению, место ходжинса — на соседней половине кровати. тот мягко улыбается в ответ. — наверное, кажусь тебе такой размазней… — он жмурится от недовольства собой. — ты уж прости, что тебе достался я вот такой вот. дитфрид сам добавляет определение: заботливый. красивый. нежный. трудолюбивый. нерешительный. он даёт ходжинсу щелбан. — перестань себя недооценивать. и меня перестань делать каким-то бездушным монстром. мне кажется, наши отношения довольно продвинулись, чтобы ты начал мне доверять. это удивительный факт: проблемы с доверием оказались у человека, который открыт миру. оскольчатое небо опасно покосилось. — я... — красный цвет возвращается на щёки ходжинса, — я постараюсь. ты прости уж, что я такой бедовый. и не бедовый вовсе. всё ещё красивый. очаровательный. вызывающий неподдельное желание провести ладонью по волосам, коснуться пальцами губ, а потом разрешить прикоснуться к себе — и даже к своим шрамам. вместо щелбана дитфрид решает использовать кое-что более действенное. ты нерешительный. я глупец. мы спим на разных кроватях. может, именно в этом причина, почему мир всё ещё вдребезги? дитфрид касается губами лба ходжинса. красного становится очень много. его глаза полнятся каким-то странным блеском, словно он готов расплакаться. — я теперь не смогу обращаться к тебе в письмах как к другу, — растерянно моргает ходжинс. дитфрид только смеётся: если в этом вся проблема, то небу пора затягивать свои шрамы. потом говорит решительно — ведь кому-то нужно из них двоих быть решительным: — я хотел бы разделить с тобой всю оставшуюся жизнь. ходжинс снова жмурится, выдыхает и открывает глаза: — звучит как лучшее из того, что мог предложить новый мир. но, пожалуйста, давай не будем сегодня сдвигать кровати. мне очень хочется спрятаться под одеяло и кричать. дитфрид в знак согласия целует пальцы ходжинса — они дрожат, но он не убирает руку, а к блеску в глазах примешивается какой-то интерес. — мне не страшно, — шёпотом делится ходжинс. — всё ещё в этом мире — и впервые не страшно. — я не знаю, что я бы сделал, если бы ты боялся меня. это было бы самое трагичное, что мог предложить этот мир. ходжинс улыбается ему — и утыкается в шею — и это их практически не убивает. небо раскалывается на фейерверки цветов.