Герой второго плана

Герой без истории. У меня нет ломаной предыстории, которая могла бы оправдать мои поступки. Нет жестоких родителей, что выкорчёвывали мою волю и из-за которых я вырос моральным уродом, нет пьяни и ругани, нет побоев и прочих прелестей детства, за которые мог бы зацепиться седой психолог и вытянуть все мои ментальные проблемы на лакированный стол, разгрести иголочкой, причмокивая, и внимательно расслаивая мое подсознание. Мне не дали закомплексованную моим внешним видом и поведением бабушку, твердящую о том, что я превратил свою жизнь в поток дерьма и надо бы сходить в воскресенье в церковь, хватаясь за исповедь как за последний шанс на душевное выздоровление. Моему единственному родному человеку, по сути, даже имени не дали. Мне же не дали и шанса. Герой без привлекательных черт. Я стал олицетворением всего отталкивающего без права хоть кому-то понравиться. Я тень главных героев с идеальной кожей, ровными зубами и горящими, широко распахнутыми глазами, в которых читается решимость и уверенность в собственной значимости для близких и мира в целом. Моя кожа гиперемирована и отёчна, испещрена несметным количеством подросткового акне, несовершенство, которое сравнивают с опарышами на изъеденном гранате. Глаза узкие — словно две щелки в промозглой пещере без доступа света. Внутри все гниет, ведь право на жизнь получают лишь те, кто достоин солнца. Мне остаётся только щуриться, пряча серые стёкла радужки от сияния, что излучает Антон по единственному праву, праву, что дал ему автор — праву главного героя истории, паровой машине сюжета, персонажу, которому захотят помочь в приключении и для кого это самое приключение уже расписано на главы вперёд. Моя улыбка — сгнивший забор, поросший паутинной плесенью. Моя речь — сплошное облако смердящего пара, от которого окружающих мутит. Да даже если бы меня лишили этого недостатка, то ничего бы не поменялось — я несуразен и туп, разжиревшее тело под соусом из животной жестокости. Герой без места. Мне кинули затравку о прошлых разногласиях со сверстниками, как кость голодной блохастой псине. На, построй свою личность на том, что тебя шпыняли, на том, что тебя ненавидели. Ну что, свинья, не мог дать сдачи? Получи в жирную прыщавую харю ведро помоев, тряпка. Бей или беги, зверёныш, ну что, одному страшно? И я послушно вылизывал брошенную мне кость, выскабливал остатки мяса и прожилок, высосал даже костный мозг, чтобы несмотря на весь груз пороков суметь ответить, дать сдачи. Я сжал кулаки и стал бить первым, без разбора. Своих, чтобы чужие боялись, чужих, чтобы свои помнили. Бил до содранных костяшек, до ноющей боли в локтях. Я ломал пальцы о преграды, что автор пичкал в каждую секунду моего сюжетного времени. Я боролся за жизнь не то что с целым миром — я боролся за неё с самим собой. И вот, о чудо, у меня появилась компания, они даже присвистывая называли меня другом! И плевать я кровью хотел на то, что для них я шестерка. Я — часть чего-то, может и остался мусором, но теперь я имею хоть какой-то вес. Я большой и страшный, я… Получаю в лицо от новенького, чистого, вылизанного света. Весь такой отвратительно сияющий, одним взглядом ломающий и растирающий кости в пыль. Рядом с ним накрывает трепет и хочется упасть на колени перед силой, которую дал ему автор. Силой забрать у меня друзей и заставить их отбивать мне почки на снегу, силой заставить мою единственную опору треснуть и загоготать: «Свинья! Свинья!» Силой менять историю одним нажатием невидимого курсора. В этот вечер я выплюнул часть гнилого забора вперемешку с последним экранным временем. Пропал Бабурин Семён, 13 лет. Каштановые волосы, серые глаза, темно-коричневая дубленка. Утром ушел в школу и не вернулся. Просьба не беспокоить милицию и бабушку Семена, так как искать в лесу героев второго плана более, чем бессмысленно. Спи спокойно, зайчик, мясо было вкусным.