Роза ветров

— От тебя ничего не осталось!

      Середина сентября. Вечер четверга. 21:37. Страна *утеряно* — Город Кипарисов — Парк       Миэль после драки, читай между строк «избиения», долго приходил в себя. Некоторое время даже не ходил на пары, но потом с гудящей головой и озлобленным лицом стал вылезать из своей берлоги. В больницу так и не наведался, за что медбрат надавал ему стареньким журналом по спине. Но Миэлю было не шибко важно, что с его головой и куда снова подевался Вергилий. Все его мысли были лишь о том запахе, исходившем от альфы, что он почувствовал. Немного Миэля и гложила совесть. Айвису досталось совершенно ни за что, вероятно, его это сильно задело, как гордого, сильного альфу.       Об этом Миэль и думал, идя по ночному парку. Мысли его перемежались едва слышимым шёпотом золотых ясеней над головой, окрашенных в угольный упавшим над городом мраком. Небо дремало на плотном, стёганом матрасе сизых туч, не пропускающих ни луну, ни звёзды. Кажется, с их тёмного влажного полотна должна срываться мелкая морось, но было по-летнему сухо и, кажется, тепло. Идя в одной рубашке, вновь с закатанными рукавами, Миэль чувствовал лёгкий жар, поднимающийся в груди. Он словно сел за руль после аварии и сейчас переживал прилив адреналина, вызванного страхом. Слух был непривычно напряжён, а в каждом ночном запахе омеге чудилось присутствие альфы.       В какой-то момент омега даже начал клясть себя всем возможным, но потом не решился с позором вернуться в общежитие, не решился и изменять своим устоям. И так уже один раз пропустил, надо хотя бы в этот раз сходить. Углубляясь в парк всё сильнее, приближаясь к своей цели, Миэль выдохнул легче. Нервозность постепенно отпускала его, как и поднимались вокруг куда более величественные и старые ясени. Они перемежались зарослями крапивы, кустами отцветающей пижмы, самой последней из летних цветов. Её запах путался в волосах, скатывался с плеч, задерживался на кончике носа и слабо щекотал. Миэль и сам бы не смог объяснить, но этот аромат отчётливо ассоциировался у него с благородными тонами бергамота, который так и остался в его памяти, не изгладился, как обычно случалось.       От того омега остановился на мгновение, чтобы сильнее вдохнуть осенний ласковый запах отцветающего лета. Но и простоял не долго, вновь шагая по парковой дорожке. Между плиточками старалась пробраться трава, редко выбивались мелкие цветочки, бесцветные под мраком. Миэль обходил их, перешагивал. Ночная прогулка слабо будоражила, и её кульминацией стал маленький закуток среди деревьев, куда омега свернул с дорожки, проходя по слабо утоптанной траве, приподнявшейся за время его отсутствия. Ароматы пижмы и иссыхающих листьев постепенно сменялись тонами последнего цветения осенней розы. Кажется, там осталось буквально несколько цветочков. Но каждый из них был безумно важен омеге.       Каждый лепесточек будоражил воспоминания, столь дорогие Миэлю и столь для него болезненные, что впились в самое сердце. Оно помнило каждое мгновение, проведённое в этом месте. Особенно, как в первый раз его сюда, совсем маленького, отец-омега просто принёс на руках.       Это было так же ночью, в той же согревающей, немного нервной прохладе, но летом. Постелив тонкую куртку между кустами роз, Хельхейм лёг на спину, уложив рядом маленького сына (всего одиннадцать Миэлю было, почти двенадцать без малого) и обняв одной рукой. Он рассказывал ему о звёздах, витающих над головой, рассказывал о том, какие они на самом большие, как необъятен космос, отвечал на глупенькие вопросы, а иногда даже очень проницательные. И говорил ещё на многие-многие темы, которые поднимал ещё совсем маленький мальчик. Иногда Хель даже удивлялся тому, что творится в голове у Миэля. Бывало, что они даже засыпали здесь, под открытым небом, среди розовых кустов и ясеней. — О чём поговорим сегодня? — последний вопрос, который Миэль задал в этом месте. Ему тогда исполнялось двенадцать, но всё равно слишком мало, чтобы наблюдать жестокость своего отца.       Хель не хотел, действительно не хотел, чтобы сын видел, как его родители ссорятся. Но Цераду, отцу-альфе Миэля, было на то так глубоко плевать, что он совсем не сдерживал себя, совсем не думал, что говорит. Он даже позволил себе ударить гордого и непримиримого Хельхейма, не в первый раз. И Хель более не выдержал. Он ушёл, но и отсудить сына не смог. — «Как ты смеешь шляться с ним по ночам не пойми где?»; «Это мой сын! Не держи его в четырёх стенах, ты всё равно не испортишь его!»; «Он твоим никогда не был!»; «Он всегда мой, и я не позволю, чтобы ты его испортил. Ты с ним не сделаешь того, что со мной... и я»; И затем он ударил тебя наотмашь, папа... как ты был тогда зол и разочарован, я всем своим существом ощутил, как тебе стало больно, — прошептал Миэль, прокручивая в голове реплики зарывшегося в памяти диалога.       И он сам замер. Чуткое обоняние среди запаха роз уловило тона гари, пепла и дешёвых сигарет. Миэль забыл, как дышать. Руки его задрожали, и на поляну он просто выбежал. Сколь сильна была его привязанность к этому месту, столь сильно ему стало больно. Его любимые кусты были поломаны и выкорчеваны, а на нежной траве лежали брёвна срубленных ясеней, меж которым мерно горел костёр. Пьяницы-альфы облюбовали это местечко, и, кажется, совсем недавно, ведь розы не успели завять, а брёвна уйти частично в землю.       Дикий приступ отвращения поднялся к горлу, отнимая голос и дыхание. Альф было трое. Три грязных, отвратительных, жестоких существа — все, как один, повернулись на шаги, взирая окосевшими глазами на омегу. Миэля затрясло, так сильно, что спала рыжая прядь на нос. Он не думал, что делает, как делает. Он ничего не слышал. Только видел, но словно смотрел на фильм от первого лица.       Главный герой, разъярённый, что вздрагивает боковое зрение и становится больно, внезапно приближается к одному из альф и ногой выбивает из его рук бутылку. Не дожидаясь реакции, бьёт в голову, потом ещё, пока двое собутыльников не пытаются оттащить омегу в сторону. Главный герой резко вырывается, скидывает сумку, чтобы не мешала. И Миэль не смог бы сказать, как он воспользовался простенькими приёмами, которые у него никогда не получались, как сбил сначала одного альфу с ног, потом бросился на второго, но тот уже уносил ноги и главный герой не смог его догнать. И зрение поплыло. В сумрачном тумане тело рванулось на поднимающегося альфу. Боль в руках, очень сильная. И кровь, много. Своя, чужая, непонятно. В какой-то момент скрылся и второй пьяница, а третьего Миэль вышвырнул с поляны самостоятельно. Омега не знал, откуда в нём взялось столько силы, что он даже не прибегнул к своим феромонам.       Однако эта сила быстро его покинула. Ноги подкосились. Омега рухнул на колени, влажными глазами осматривая всё вокруг. К нему вновь подкатили слёзы. Его любимые розы были уничтожены, убиты. Место, где он вместе с папой лежал на куртке и смотрел на звёзды, теперь стало костровищем. То самое дорогое, почти единственное, что досталось Миэлю от Хельхейма, больше не существовало. Хель ещё больше исчез из его жизни. На помятую траву, взрытую шагами и поступью драки, скатились крупные капли крови, столь сильно были разбиты руки омеги. Но ещё сильнее был разбит он сам. — Я без тебя не могу, — прошептал он, а потом выкрикнул: — От тебя ничего не осталось!       Выкрикнул и на несколько мгновений замолчал, потом сгребая дрожащими пальцами испорченный красный цветок. От него ещё ярко пахло сладким цветом розы, почти таким же властным и сильным, который носил Хель. Миэль сжал лепестки руками, что даже несколько шипов со стебля впились в ладони, и прижал руки к своей груди. — Я найду тебя. Я для этого всё сделаю, вообще всё. Я силой выбью из этого альфы всё, что он видел, всё, — ещё тише, с утробным клокотанием, сказал Миэль. — И я верну тебя... Верну, обязательно.       Миэль ещё долго шептал, несмотря на пересыхающее горло, и долго сидел на коленях, пока не затекли ноги. Тогда только он встал, обработал руки, заклеил совсем уж разбитые костяшки пластырями, а ведь только зажили, только сошли синяки с тела омеги, его лица. Закусив губы, то и дело глубоко содрогаясь, омега как мог прибрал поляну, оттащил брёвна в глубину леса, убрал поломанные розовые кусты и собрал хлипкий букет из уцелевших редких цветов. Обнимая его руками и прижимая к себе, Миэль сел под ясень. Шипы розы кололись, но Миэлю было плевать.       Он просидел молча до рассвета, игнорируя всё: звонки, холод, затекающие конечности. Потом столь же тихо поднялся, взял сумку, перекидывая лямку через плечо, и безмолвно пошёл домой. Миэлю было плевать, как он выглядит, как его периодически потряхивает и как ужасно разбиты его руки. Омега думал лишь об одном, что сейчас он должен найти Айвиса и любым способом узнать у него хоть что-нибудь, хоть крупиночку, ведь за много лет Миэль не узнал ничего, никак, никакими силами и стараниями.       Люди, вышедшие в парк на пробежку, косились на Миэля, но ему вновь было всё равно. Всё равно и на охранников университета, которые попытались его сначала остановить, но потом оставили в покое. Всё равно на альф, которые донимали Миэля, стараясь нарваться на шуточную драку. Всё равно на пары. Всё равно даже на Аина, который хотел оторвать Миэлю голову. Омеге было просто всё равно. Он думал лишь об Айвисе, лишь о нём. Альфа засел в его голове, прочно укоренился там. Однако именно его сейчас нигде и не было. Айвис не явился на пары, не явился в столовую, не явился на общую лекцию для всего потока. Не нашёл его Миэль и в общежитии, никто не видел знаменитого альфу, никто не знал, куда он делся и где его искать. — Я его достану из-под земли, — прорычал Миэль, морщась от боли, пока Аин снова обрабатывал его руки. — Найдёшь, — со вздохом кивнул бета, аккуратно накладывая повязку, — обязательно.       Миэль вновь содрогнулся и обнял свой живот руками. Друг сел рядом с ним и потянул к себе, стараясь успокоить, уложив на плечо, но Миэль словно одеревенел, запершись в навязчивой идее. Он даже отказался от поцелуя, от нежности и ласки, к которым всегда так тянулся. Теперь он бежал, стремился к куда более драгоценному для себя, куда более важному. От букета, принесённого из парка, пьяняще пахло сладостью и нежными тонами лепестков, усталых и увядающих. Омега бросил взгляд на цветы, и глаза его вновь затянуло влагой. Он, кажется, хотел заплакать, но сдержался. — Я всё сделаю. Абсолютно.