Как свой

– Маша. Скажи мне честно. Я плохой отец? – Господи, опять что у тебя стряслось? Он прикрыл дверь на кухню и сел на табурет. Пнул ногой нелепого резинового пупса в кошмарном розовом платьице, оперся локтем о стол. На стол перед ним опустилась из легких машиных рук полная чашка чая. – Сахар положи. – Не хочу. – Я уже заварила, пей давай, страдалец. Он шумно отхлебнул. Без сахара было невкусно, но он бы и дождевую воду сейчас пил с таким же удовольствием, и ослиную мочу, и водку с солью. Маша повернулась, отняла у него чашку, всыпала сахар и шумно размешала. Ножом. Впихнула обратно. – Ты как еще один ребенок иногда. Ну чего распереживался? Первый раз натворили дел, что ли? – Я с Димкой не знаю, что делать. Лешка – черт с ним, будет орать, как ненормальный, но ремня всыплю. А этот… Маша молчала, нарезая картошку. Тихо стучал нож, тихо говорили что-то по телевизору. Илья поглядел в экран, ничего не понял в мелькании взволнованных лиц и отвернулся. А этот – идиот. Сам наворотил, сам испугался, сам уже извинился триста раз, да и сейчас небось не спит, а вертится. Этот – не свой. Нож стучал, скрежетал по доске, когда Маша ссыпала нарезанное в кастрюлю. Ссыпала и наверняка сетовала – что ты, Илья, мнешься, выговорился бы уже, я бы тебя утешила и сериал включила погромче, а ты все пол глазами ешь, как дурак. Маше легко – она давно привыкла ему доверять в серьезных вещах. Поссорился кто с кем, разобиделся, плачет в подушку – это к ней, а дурь у кого взыграла – к нему. И не потому, что они так поделили раз и навсегда, а потому что разозлить Машу – это как по змее потоптаться и надеяться, что уйдешь живым. Не уйдешь. – Ты там собираешься со мной разговаривать, или тебе в чай коньяка долить? – Да не торопи ты. – Я не тороплю, я предлагаю. Но ты помни, время-то идет, вот проснется Танюшка, я тебя уже не послушаю. Буду колыбельные петь. – Не обманывай мужа, Мария. Ты читаешь ей Стокера и Достоевского. – Нараспев. Ему захотелось встать и обнять ее, но он сделал иначе – потянул за руку и усадил себе на колени. Женщину с ножом в руках, конечно, Илья, ты очень умно поступаешь. Он поцеловал ее в шею, игнорируя нож, и сказал: – Я не понимаю, почему мой родной сын на меня орет и ведет себя, как маленький засранец, а чужой ребенок чуть ли не рыдает и сгорает со стыда. – Твой сын – творческий чувствительный ребенок, а ты слишком плохо умеешь дергать за правильные ниточки. Вот что ты делал, когда он орал? – Слушал. Потом тоже орал. – А надо было сказать: «Сынок, я тебя люблю» – и обнять его что есть сил. Знаешь, через сколько бы секунд он рыдал? – С какой стати я его должен обнимать, когда он так безобразно себя ведет? – С той, что он так себя ведет, потому что ты – жестокий диктатор. И не надо пыхтеть мне в ухо, Илья, я тебя не оскорбить пытаюсь. Ты прекрасно воспитываешь детей с крепкой нервной системой, но Лешенька – пирожочек, а не солдат, и если ты не смиришься, он с тобой через пару лет разговаривать перестанет. – Мне что, на него рукой махнуть? Или только по голове гладить? Маша, они домой вернулись заполночь. Пропахшие сигаретами, как малолетние зеки! – Да не надо никого гладить, Илья. – Она встала, и он почувствовал укол совести. Рассержена, опять взялась за нож, разрубила пополам морковь. – Не надо. Только и инквизитором не будь. А то чужой ребенок тебя волнует, а свой – орет и негодяй. Подумал бы о нем тоже, для разнообразия-то. – Маша, – скривился он. – Что? – она фыркнула неожиданно весело. – Неприятные вещи говорю? Могу и помолчать. – Да уж не надо. Говори. – Сказала уже. Что тебе непонятно, я понять не могу. Димка – мальчик умный и тебя по-своему любит, ты для него и авторитет, и связь с отцом погибшим. Мы его в дом пустили, а он забылся и набедокурил, естественно, ему стыдно. Он в гостях. А Лешка – дома, еще и перед другом выпендривается, вот и орет. Ты как маленький, право слово. – Чертовы дети. – Ну хочешь, давай мне обоих, я разберусь. Физической расправы не обещаю, но что рыдать будут оба – это могу. – Хочу, – честно сказал он. – Но я им уже обещал, что утром устрою обоим. – Ну тогда устраивай, – просто сказала Маша и, швырнув нож в раковину, утерла пот со лба. – Обоим. Все, что считаешь нужным. И одинаково и одному, и другому, потому что ты-то, конечно, только к следующему году признаешься, что Димку уже впустил в сердце и к сыновьям приравнял, хотя он у нас всего-то несколько дней гостит, а я и сейчас вижу. Вот и не щади, как своих не щадишь, когда заслужили. – Да? – неуверенно переспросил он: одно дело все-таки, когда сын твоего лучшего друга растет у тебя на глазах, хороший парнишка, и другое – когда друг из уравнения исчезает, а парнишка остается. – Доской по лбу дам сейчас. Да. – Ну, ладно. И он отпил чай, уже вполне чувствуя вкус. С сахаром было все-таки получше, чем без него.

***

Часы показывали почти три, когда Димка – высокий, лохматый и веснушчатый, совсе как отец его, почти копия, – заглянул на кухню и застыл виновато, переминаясь с ноги на ногу. Илья поднял голову от планшета. Несколько секунд они смотрели друг на друга, пока Димка не опустил глаза. – Хотел воды попить. – Попей. – Ага. Он долго искал стакан, долго наполнял графин, долго прилаживал к графину крышку – и вместо того, чтобы налить уже наконец, поставил графин на стол и опустил руки. Димка был немного старше Леши – ему через месяц исполнялось тринадцать, – но выше на полголовы. Вытянулся за несколько месяцев и стоял теперь типично нескладный, как все подрастающие мальчишки. – Илья Алексеевич, можно я скажу? – Скажи. Повернись только, ты же не к столу будешь обращаться. Илья отложил планшет – книги и сладкий чай давно стали его лекарством от плохого сна, и он уже почти был готов погасить экран и вернуться в спальню. Покачать по пути танюшенькину кроватку, переодеться… Димка повернулся, глянул исподлобья и снова отвел взгляд. – Вы можете не считать, что это Лешка во всем виноват? А вот это уже интересно. – Я старше него, – пояснил Димка. – И по совести, это я должен был опомниться и не делать глупостей. – Мне кажется, пару часов назад кто-то мне гордо кричал «да, это была моя идея». Мой сын, кажется. – Ну, он злился, вот и кричал. А злился, потому что испугался. – Димка смущенно улыбнулся, почесал одну ногу о другую. – Дим, ты давай мне голову не дури. Пугаться надо было, когда вы по электричкам черт знает где шарахались. Или когда телефоны отключали. – Да у нас же и не было их, мы говорили. – Когда намеренно оставляли их дома, значит. – Ладно, – сдался Димка. В отличие от Лешки, он даже не пытался воевать и что-то там отстаивать. – Он предложил, я согласился, а с телефонами идея была моя, и согласился уже он. Он точно виноват не сильнее, поэтому вы можете, пожалуйста, его не наказывать сильнее, чем меня? Будет нечестно. – Ты не мой сын, – уронил Илья и не понял: ему показалось, или Димка действительно вздрогнул? Закусил губу вот очевидно, по-настоящему. Черт, как-то не так прозвучало, наверное. Илья мысленно чертыхнулся и пояснил: – Я вообще не имею права тебя никак наказывать. Собирался позвонить твоей матери и порадовать твоими подвигами. – Это еще хуже, – Димка вдруг рассмеялся, тихо и беззаботно, но тут же замолк. – Простите. Мама просто очень расстроится, но это… Справедливо будет, если вы это сделаете, конечно. Илья посмотрел на него еще с полминуты, потом отодвинул соседний стул. – Сядь. Ему хотелось сказать – как же ты, поганец, напоминаешь мне твоего отца. Эта мягкость, эта дипломатичность, и кажется, что ничего-то нет под ней, кроме трепетного сердца, только как бы не так. Там и сердце, и ум, и смелость. Андрей умер, защищая незнакомого пацана, просто прикрыл собой, потому что не мог бы остановить столько пуль разом, и это была не случайность. Илья не знал, смог бы он сам так же – оставить Машу, тогда на первых месяцах, детей и кинуться к чужому ребенку. Андрей – смог. А теперь его сын занимается какой-то ерундой. Если подумать – уже несколько месяцев занимается, его мать ведь жаловалась вскользь, что дурит мальчишка. Но там были какие-то мелочи – соврал, не пришел вовремя, да и удивительно ли. Но последнее... Илья вздохнул. – Объясни мне, что это вообще было. – Да ничего, – Димка ответил легко и охотно. – В смысле, у меня нет… Нормального объяснения. Мы просто хотели на станцию скататься, там пруд, где местные купаются. Почти два часа ехать, но планировали в шесть сесть обратно, и к девяти бы точно уже вернулись. Я же говорю, я тут больше виноват. Лешка пожаловался, что надоело ему везде телефон таскать, что его отслеживают, как мышь лабораторную… Вы только не говорите, что я сказал, ладно? Вот… Он пожаловался, ну я и подумал, что можно оставить их, вы все равно же уезжали к бабушке, и вы, и тетя Маша, Танюшенька. Вряд ли стали бы проверять, где мы, а мы задерживаться не хотели, а если бы вы звонили и не дозвонились… – Сказали бы, что забыли случайно. – Да. – Димка по его взгляду отлично понял, что только что рухнул в какую-то яму и едва ли оттуда выкарабкается, и заметно поник. – В общем, мы приехали, пошли на пруд, познакомились с местными ребятами. И увлеклись. У них там мост, чтоб прыгать, и мотоциклы, и вообще они оказались ничего, не какая-то деревенская гопота, знаете. Нормальные парни. Там даже мелкие совсем были, лет восьми. В общем, мы пропустили нашу электричку, и оказалось, что следующая через два часа. Ну, мы и решили… – Он остановился, помолчал, сглотнул и нехотя выдавил: – Добраться так. – Так? – Простите. Я обещал, что не скажу. Мы не на электричке назад ехали. На машинах всяких. Илья встал. Скрипнула табуретка. Он налил себе воды, выпил залпом. Заметил, что рука подрагивает, и налил еще. – Алексей сказал, это была электричка. Экспресс-электричка. – Ну… Это не так. Простите. – Иди спать. Он вскинулся, словно Илья ему сказал «иди спать на улицу, в луже по колено, и найди самую холодную». – Илья Алексеевич. Я что-то не то сказал? Сказал? Да они оба просто издеваются. – Пей свою воду и иди спать. – Вы… сделаете, как я просил? Илья уставился на него, не вполне уверенный, что уши его не подводят. Димка опомнился, встал, уже пунцовый. – Простите. Но будет нечестно, если за то, что я вам сейчас рассказал, влетит Леше. Он и на вас разозлится, и на меня. – Ты мне сейчас угрожаешь реакцией моего сына? – Нет. Я… Блин, я просто чувствую, что очень виноват, – он резко провел по глазам запястьем и выпалил куда-то в стену: – И меня… Не знаю, бесит, что вы на меня не злитесь. Простите. Это какая-то ерунда, наверное. Я… Пойду. Простите. Илья поймал его за плечо раньше, чем решил, зачем. Медленно притянул назад, повернул к себе лицом. Очень не хватало Маши – она бы сделала выводы за пару секунд, шепнула бы ему, и он бы стоял тут, не просто злой, но злой и просветленный. Почему эти проклятые дети такие сложные. – Я выскажу предположение, – сказал он, и получилось слишком зло и угрожающе, но и черт с ним. – А ты мне скажешь, прав я или нет. Ты это все устроил, чтоб меня разозлить? Ну и чушь, конечно. Маша бы назвала это нормально: "чтоб проверить границы" или что-то такое. И все равно – чушь. Не может же он всерьез это все нарочно. Димка поморщился и не очень уверенно выдавил: – Нет. Или может? – Вероятно, это было не то, что ты спланировал хладнокровно, – аккуратно предположил Илья. Он пожал плечами, и Илья с трудом удержался от того, чтобы его хорошенько встряхнуть. – Да или нет. – Я… да не знаю я. Наверное. Может быть. Ну, я немного про это думал. Но… Я не знаю, как это объяснить, чтоб не звучало, как идиотизм. – Потому что это идиотизм. – Да. Да. Я знаю. Я просто… Не знаю, наверное, мне не хватает папы. Простите. Можно я пойду? Маша. Маша, господи, почему бы тебе не проснуться в пятом часу утра и не выйти на эту гребаную кухню выпить чашечку чая. Или какао. Да хоть коньяка. Илья кашлянул, но плечо Димки не выпустил – не вполне понимая, что с этими откровениями делать дальше, но предпочитая, чтобы дети, с которыми он не знает, что делать, по его дому просто так, без контроля, не бегали. Димка стоял, опустив голову, и мелко подрагивал, сдерживая, очевидно, рыдания. Несколько минут они стояли, как два идиота, посреди кухни. Наконец, Илья выдохнул и взял Димку за второе плечо. – Что ты, скажи, собирался выкинуть в следующий раз? – поинтересовался раздраженно. – Перейти к битью витрин? Украсть микроволновку из магазина? Что за нелепые провокации. – Я не знаю, – устало улыбнулся Димка и снова вытер глаза. – Я бы не стал красть микроволновку. Может, подрался бы с кем-то. – Утешил, – с тяжелой иронией проворчал Илья, и Димка нервно рассмеялся. Смешно ему. Ладно, идиотский ребенок. Ладно. – Понятия не имею, с чего ты решил, что ты разозлил меня меньше, чем Алексей. – На него вы сильнее кричали, – заметил Димка. – Знаете, я ведь еще подумал, что если бы папа увидел, как мы сегодня гоняли на мотоциклах, курили и добирались домой на шести машинах, он бы меня просто убил. Сразу. – Не сомневаюсь. Иди уже спать. Завтра… договорим. – Договорим? – Договорим. Неуверенная улыбка – виноватая, призрачная – скользнула по его лицу и исчезла. Помявшись, он заговорил снова: – Можно… еще что-то скажу? – Ну? – Вы Лешу обнимите завтра. Просто так. Он не подумает, что вы не злитесь, но успокоится. Ну все, хватит. Илья развернул его за плечо и выдворил из кухни. И, закрыв дверь, налил еще воды и выпил, жалея, что это не коньяк.

***

Маша утром накормила его завтраком, взяла Таню, так толком и не проснувшуюся, и ушла гулять. У местных мамочек каждое утро пятницы проводились какие-то партийные собрания – сплетни, йога, легкий пикник, двадцать младенцев, каждый в своей коляске, и Маша отчего-то эти собрания ценила. Илья как-то спросил, в чем смысл, и Маша честно сказала: слушаю, как эти курицы ноют, и прям хорошеет на душе: у меня-то все хорошо. Когда она ушла, Илья еще дожевывал бутерброд и прикидывал, что сделать вечером – на стройрынок съездить или в торговый центр за оборудованием до похода. Выходить через полторы недели, а они еще и не собирались. По телевизору показывали какое-то кино про непростую жизнь горничной, и Илья бездумно засмотрелся и не сразу услышал шаги. Хлопнула дверь ванной: кто-то из пацанов, значит, пошел умываться. Илья посидел, посидел и достал из холодильника сыр и колбасу и стал делать бутерброды. Маша, конечно, очень просила его сделать парням приличный завтрак, но уж чего они не заслужили, так это приличного завтрака. Меньше по попуткам надо ездить. Поспать ему удалось совсем немного, но встал он на удивление спокойным. Открыл глаза, сказал самому себе: Илья, у тебя четверо детей, конца света не случилось. Ты не можешь надеяться, что они всегда будут на виду и не будут вести себя, как малолетние кретины. Старшие двое выросли, и этот, средний, тоже вырастет. Когда-нибудь. Может быть. Дверь ванной хлопнула еще раз, и на пороге кухни застыл Лешка. Футболка в мокрых пятнах, в головы тоже капает, лицо в веснушках воинственно наморщено. – Подойди сюда, – сказал Илья, и Лешка моментально взвился: – Ага, бегу! Илья положил на хлеб последний кусок сыра и встал сам. Шагнул навстречу, притянул дурацкого сына к себе, поцеловал в макушку. – Ты – самый ужасный мой сын, – сказал совершенно искренне. – Скандальный и невыносимый с тех пор, как научился разговаривать. Это не значит, что я тебя не люблю. – Он сделал паузу, убедился, что скандальный и невыносимый не пытается с воплями вырваться из его хватки, и продолжил: – А это, в свою очередь, не означает, что ты можешь делать все, что тебе взбредет в голову. – Ты с ума сошел, что ли? – Нет. – Илья выпустил его и легонько втолкнул в кухню. – Чай наливай. Всем. Где твой друг? – Носки ищет. Лешка помялся, явно не понимая, стоит ему закатить скандал или все-таки нет, и в конце концов взял чайник, почти швырнул на стол три чашки и влил в них кипяток. Заварку он налил кое-как, половину расплескав, и Илья молча швырнул на стол тряпку. – А сам вытереть не можешь? – пробормотал Лешка, но повозил тряпкой по пролитому. – Не хами. Иди зови Диму. – Я тут. Димка возник в дверном проеме, улыбнулся Лешке, адресовал Илье смущенный взгляд. Илья кивнул в ответ и сказал: – Задам вопрос. Жду четкого ответа, без скандалов и споров, или решу сам. Разбираемся с вашей вчерашней придурью до завтрака или после? Лешка скрестил на груди руки. Димка спокойно сказал: – До. – Подожди-ка, – Лешка мрачно на него зыркнул и уставился на Илью с праведным негодованием. – Ты не можешь его бить! Он вообще не твой ребенок! – Леш, – попытался Димка, но тот его даже не услышал. – Ты совсем, что ли?! Димка – наш гость, так не делается! Илья медленно вдохнул и медленно выдохнул. Он знал все эти истерики наизусть и мог бы подпеть вторым голосом – «так нельзя», «как ты вообще можешь», «ты вообще никого никогда не любил и не любишь», и все в таком духе. Бывало, Лешка переставал справляться по-настоящему и принимался рыдать и хватать воздух, но эти случаи Илья отлично замечал, как замечал и вот эти – концертные, поэтому приказал: – Хватит орать. Дима сейчас ведет себя достойнее, так что прекрати этот позор. Хочешь сначала поесть – ешь. Дима, в комнату. Лешка застыл, а потом рухнул на стул и уронил голову на стол, сотрясаясь от злых рыданий. Ни один из старших не выдавал такого уровня драмы. Этот, видно, отрывался за всех. Димка оглянулся на Лешку с сочувствием, но послушался. Зашел в комнату, неловко поежился. – Мне лечь? – Ложись. Если он и нервничал, то делал это так деликатно, что даже Илья с трудом мог разглядеть какие-то признаки. Улегся спокойно, положил голову на руки, не стал отворачивать к стенке лицо, только нахмурился немного. – Вы уверены, что с Лешей все там нормально? – Да. Поскандалит и успокоится. Лежи. – Ну, ладно, – вздохнул он и уткнулся лицом в подушку. Илья расстегнул ремень, снял. Понял бы его Андрей? Умышленная ложь, эти чертовы телефоны, мотоциклы, мать их, сигареты, автостоп по темноте… Мда. Не понял бы он, скорее, если бы Илья спустил ситуацию на тормозах. Димка не выглядел как тревожный ребенок, которому нужно что-то разжевывать, но Илья признавал – он в этих душевных штуках не профессионал и может ошибаться, поэтому на всякий случай сказал: – Десять ударов. – Ладно, – донеслось приглушенно, и чтобы не затягивать, Илья размахнулся и нанес первый удар – вполовину силы. Димка слегка вздрогнул, но и только. Илья немного прибавил силы, и к шестому удару Димка отвернул голову к стене и вцепился в подушку руками. Было уже ясно, что этот ребенок не из тех, кто к концу будет рыдать во всю мощь легких и переживать крах мира. На восьмом он поежился и снова спрятал лицо в подушке, на девятом несильно дернулся, десятый вынес смирно. – Поднимайся. После паузы Димка оторвал лицо от подушки, но не встал. Помедлил и скованно, неловко пробормотал: – Это... Вообще-то как-то не очень сильно было, да? Илья завис. Что это еще за хренотень? Димка уронил лицо в подушку и глухо пояснил – Илья с трудом разобрал: – Вы меня жалеете, потому что считаете, что я этого заслуживаю. Чтобы жалели. Типа, знаете, мальчик, который потерял отца. Зачем вы так? И вот теперь он зарыдал – резко и как-то беспомощно. Илья так и застыл: невысказанное злое "ты мне еще указывать будешь, как тебя наказывать?!" так и осталось на языке. Рыдания не смолкали: Димка вздрагивал всем телом и цеплялся в подушку, как в спасательный круг. Проклиная все на свете, Илья аккуратно подсел и положил руку ему на спину. Погладил, поискал слова, но в конце концов просто вздохнул с досадой: – Идиот. – И повторил, когда Димка застыл: – Идиот. Что у тебя в голове твоей дурной вообще, скажи ты мне нормально? Нарывался, нарвался, еще и недоволен. Приписал мне какие-то мотивы неведомые, обиделся, ревешь тут. Ты давай вот эти сложности все матери своей оставь, или вон с Машей поговори, как вернется. Я тебе не женщина и не психолог, у меня все просто: если уж мы пришли... К такому формату общения, то не надо тут никаких махинаций. Наворотил дел – получи. Димка всхлипнул как-то неуверенно, и Илья наградил его легким подзатыльником и проворчал: – Мало ему, с ума сойти можно. Вместо того, чтобы устыдиться, что по заднице получаешь, как дитя неразумное, возмущается, что мало! Иди умывайся. Слов нет. Димка всхлипнул еще раз и встал. Выдавил смущенную улыбку, которая прожила целую секунду: до того момента, как он вдруг шагнул к поднявшемуся Илье и уткнулся лицом ему в грудь. – Я себя сам не понимаю, – глухо донеслось, – вообще ничего теперь не понимаю. – Бывает, – философски кашлянул Илья, неловко потрепал его по волосам. К счастью, дальнейших размышлений о тонких материях не последовало: Димка отпустил его, шмыгнул носом и ушел умываться. Зашумела вода. Илья мысленно перекрестился: слава богам. На кухне дела обстояли так же, как четверть часа назад: Лешка все еще лежал головой на столе. Илья подавил всколыхнувшееся раздражение и позвал: – Идем. – Не хочу, – родной сын не пытал хитросплетениями детских чувств: просто демонстрировал упрямство. – Бывает, – не повелся Илья. – Стоило не хотеть вчера, когда собирался делать глупости. Иди в комнату. Или мне тебя силой тащить? Всхлипнув, Лешка вихрем вскочил и рванул в коридор, по пути опрокинув обувницу и даже не подумав остановиться. Когда Илья вошел в комнату, сын уже рыдал, обнимая подушку, и на этот раз Илья не был уверен, что это действительно часть спектакля. Да что ж ты будешь делать. Илья разглядывал вздрагивающую макушку. Он определенно не считал нужным утешать каких-то детей до того, как у них вообще появится повод лить слезы, и тем более не считал, что его собственный сын вправе устраивать что-то подобное, но и поднимать руку на рыдающего ребенка было не в его правилах. – Алексей. Что, в конце концов, за цирк. Тебе не пять лет. Двенадцать. – Я просто не хочу, – прорыдалось в подушку. – Знаю. А я не хочу, чтобы ты рос лжецом и слабаком, который даже не задумывается перед тем, как обманывать и брать из рук первых встречных сигареты. И садиться в машину непонятно к кому. Потому что не хочу, чтобы твоя мать хоронила сына и потом лежала в психушке с нервным срывом. Поэтому будь добр, вспомни, что ты мужчина, и перестань ныть. Он успел разозлиться, пока говорил, и почти не надеялся, что рыдания стихнут, но Лешка сглотнул слезы, поднял голову и выдавил: – Давай. Истерика вернулась, конечно, после первого же удара. Он вскрикнул, ударил кулаком по матрасу, после второго зарыдал в полный голос, и едва ли сила ударов вообще имела значение – просто Лешка орал, когда родился, и собирался орать, видимо, всю жизнь. После седьмого удара он перекатился набок и зло швырнул подушку на пол. – Ляг ровно. – Хватит уже! – Ляг. Ровно. Последние три удара Илья нанес быстро, чтобы не затягивать, и в конце Лешка заходился так, что Илья поморщился и рявкнул: – Детский сад! – и хлопнул дверью, выходя. Димка уже сидел на кухне, задумчиво глядя в окно. В молчании они выпили по чашке чая, не притронувшись к бутербродам, и посмотрели серию какого-то подросткового нелепого сериала, который запустили по телевизору. Димка молчал так красноречиво, что Илья мысленно отвечал на его упрекающие реплики и злился все сильнее. Наконец, Димка попытался вслух: – Я схожу к нему? – Нет. – А вы? Илья тяжело на него посмотрел, и Димка пожал плечами: ну, как скажете. Продержался Илья еще минуты две, прежде чем встать и молча направиться в комнату. Леша сидел на кровати, обхватив колени руками и уронив на них голову, и уже хотя бы не рыдал. Илья сел к нему, не спрашивая разрешения, и, мысленно ни черта не понимая, стоит это делать или нет, приобнял сына за плечи. Тот тихо шмыгнул носом, а потом улегся головой ему на колени и всхлипнул. – Опять? – проворчал Илья, но положил руку ему на макушку, а второй грубовато вытер слезы с его лица. Леша недовольно поморщился, но затем прикрыл глаза и так и остался лежать.