Игра в ложь

      Петра сделала рваный вдох, прежде чем уже в третий раз извергнуть содержимое своего желудка в унитаз, проклиная печально известную паркеровскую удачу. Она не знала, с чего вдруг таким поганым образом сложились звёзды, но так вышло, что у девушки внезапно появилась гемофобия. На семнадцатом, чтоб его, году жизни! И выражалась болезнь весьма специфично — в виде рвоты и только в том случае, когда кровь принадлежала ей самой. Ах да, и самое что ни на есть забавное, замечательное, восхитительное — этот «незначительный» фактор обнаружился как раз тогда, когда Петра начала заниматься геройской деятельностью. Прёт, как утопленнику! — Детка, ты в порядке? — послышался взволнованный голос Мэй по ту сторону двери в ванную комнату; Петра напряглась и с трудом подавила в себе очередной рвотный позыв, а тётя постучала настойчивее, когда не услышала ответ в первые несколько секунд. — Да! — девушка хотела крикнуть это максимально убедительно, но всё равно получилось как-то жалко, и Паркер мысленно ударила себя по лицу. — Всё нормально, я просто, кажется, отравилась… — она прижала ладонь к мокрому от пота лбу и едва не заорала, успев только вовремя закусить губу, после чего вновь почувствовала металлический привкус во рту — грёбаный ж порочный круг! — и с уже минут как десять забытым ужасом глянула на покрытую кровавыми волдырями ладонь; вечерок был просто дерьмовее некуда. — Тебе нужна моя помощь? Принести что-нибудь? — с беспокойством поинтересовалась тётя, что тут же поселило капельку — точнее сказать, целый фонтан — тепла в сердце Петры — эта женщина была слишком хорошей, доброй, прекрасной, она не заслуживала всех ужасных секретов, что хранила под замком её племянница; и Петра это понимала, но её убивала одна только мысль о том, что Мэй будет переживать о ней каждый чёртов раз, когда она соберётся на патруль, что тётя не сможет нормально есть, спать, работать, что у неё появятся первые седые волосы из-за неё — как же она могла допустить подобное? — Спасибо, я справлюсь, — выдавила Петра, хотя ей действительно хотелось, чтобы она помогла; ей было бы невыносимо больно, если бы Мэй обо всём узнала, но эгоистичная часть девушки просто до жути рвалась поведать ей всё, чтобы самой стало чуть легче, хотя бы самую малость лег-че — насколько это было неправильно, насколько мерзко, насколько по-скотски?       Петре казалось, что за такую маленькую мечту открыться кому-то её непременно бы осудили, но… одновременно с тем она, возможно, где-то в глубине сознания и понимала, что, в общем-то, а кто посмеет? Ну правда, как много людей переживали то же, что и она? Как много людей делали хотя бы половину того же, что и она? Не считая врачей, полицейских, пожарных и Мстителей — ценность работы каждого из них девушка никогда не умаляла, какой бы уставшей ни была.       Подобные мысли проносились в её голове довольно часто в последнее время, но надолго в ней не задерживались. Всегда, без какого-либо исключения, Петра почти сразу одёргивала себя — она, в отличие от многих, от большинства, была обязана делать то, что делала. Она была наделена силой, которой не обладал больше никто, у неё были умственные способности, которыми также могли похвастаться далеко не все. Её бы не простили, если бы она не использовала эти дары судьбы. Определённо. Точно. И саму себя она бы ни за что не простила. Наверное, это было даже наиболее важно.       Мэй ушла, судя по негромкому хлопку двери в спальню племянницы, и Петра не спеша поднялась, услышав раздражающий хруст собственных колен. Её сейчас тошнило даже от звуков. «Кто бы мог подумать, что сильная героиня с газетных страниц окажется беспомощной, буквально разваливающейся на глазах рухлядью?» — подумала про себя девушка. Оперевшись здоровой рукой на раковину, чтобы не упасть, Петра совершенно не хотела смотреть на себя в зеркало — ещё обморока ей не хватало. Включив кран с холодной водой, она подставила под неё больную руку, сжав зубы так сильно, что на мгновение показалось, что те вот-вот раскрошатся, как орехи под молотком.       Спустя пару минут стало чуть лучше, что не могло не радовать, хотя в ситуации Петры весьма трудно было оставаться оптимистом, ведь часы без доли всякого сочувствия успели пробить четыре утра, что говорило лишь об одном — скоро в школу. Раненой. Измученной. Уставшей. Неподготовленной. Сонной. И злой на весь мир, породивший мерзких, страдающих бессонницей преступников, чёртовых радиоактивных пауков и саму школу, которая являлась постоянной причиной недовольства девушки по определению.       «Подушечка-а-а…» — только и успела подумать Петра, когда её голова коснулась мягкого предмета, и тут же провалилась в спасительный сон.       Она была слишком вымотанной, чтобы вспомнить про единственного человека, которому смогла бы доверить столь важный секрет. С кем смогла бы разделить эту ношу. Кто оказался бы достаточно сильным, чтобы вынести груз её тайны. Эмили. Её старшая сестра, её вечная опора, её самый близкий человек, её единственный живой кровный родственник… — Петс, прекрати баловаться с едой, — строго произнесла Эмили, глядя на то, как четырнадцатилетняя Петра держит вверх тормашками тарелку с прилипшей намертво овсянкой, приготовленной Мэй на завтрак, пока та вышла из их маленькой кухни; младшая сестра только показала ей язык, за что едва не получила в лоб виноградинкой, но внезапно поймала её ртом, проглотила и довольно улыбнулась во все тридцать два. — Как ты это делаешь? — закатив глаза, с искренним непониманием спросила Паркер-старшая; она бы ни за что не призналась даже в том, что пробовала делать то же самое, не говоря уже о том, чтобы пожаловаться, что у неё так ни разу и не вышло. — Дэвид приехал! — крикнула Мэй из гостиной, по-видимому, заприметив машину парня Эмили из окна. — Так, девочки, я ухожу на двойную смену. Еда в холодильнике. Петра, пожалуйста, не устраивай никаких экспериментов, мне выплачивать кредит за эту квартиру ещё пять лет. Эмили, проследи, чтобы Петра не игнорировала мои слова, — женщина ласково потрепала по волосам надувшуюся младшую племянницу. — Не обижайся, солнце, я же шучу. Эмили, я не шучу, — добавила еле слышно, но со всей серьёзностью, на этот раз обращаясь к старшей из сестёр, на что та понимающе кивнула. — Уже скучаю! — Мы тоже! — хором ответили девушки. — Почему она считает, что, как только её нога переступит порог дома, так я сразу же устрою пожар, потоп или тайфун? — с обидой в голосе спросила Петра, когда Мэй покинула квартиру, а они с сестрой пока что переобувались в прихожей: Эмили надела туфли на высоких каблуках, а Петра — любимые кеды с символикой группы «Kiss», здорово пугающие прохожих. — Потому что так оно и есть, — усмехнулась Эмили, после чего засмеялась на красноречивое «Эй!» из уст младшей сестрёнки и несильный, профилактический тычок в бок. — Ну а что? Напомнить, кто уничтожил её любимую фиалку, сжёг три фена и превратил сушилку для белья в кондиционер? Зимой. — Вы обе слишком злопамятные, — фыркнула Петра. — Пошли уже, — улыбнулась Эмили, пропустив вперёд бегущую вприпрыжку сестру, закрыла дверь на замок, не забыв прихватить оставленный Петрой школьный рюкзак, после чего привычно покачала головой.       Петра открыла глаза с забытым вкусом улыбки на губах. Старые воспоминания о сестре всегда вызывали в ней радость с нотками светлой грусти. Эмили получила грант и уехала учиться за границу два года назад, оставив в напоминание о себе только вторую кровать, стоящую в теперь уже комнате Петры (Паркер-младшая не разрешила еë убрать, когда Мэй ей предложила), и милый плетёный браслет — точно такой же носила и Эмили. Петра не снимала его, считая своим талисманом, помогающим ей и в обычной жизни, и в бою. «Интересно, как она там?» — подумала Паркер, коснувшись браслета и искренне веря, что сестра, находясь сейчас на другом континенте, почувствовала это прикосновение.