Ручей и море

      Император умер, и вот уже как неделю государственный советник Ким Тэхён носил белые траурные одежды, разрываясь между делами во дворце и домом. Шла пятьдесят шестая весна его жизни и необходимо было проследить за посевами на всех полях, а еще болела нога, натруженная частым хождением. От сыновей толку было мало. Педантичная натура старика и природное упрямство не давали ему довериться наследникам, что изрядно их злило. В добавок ко всему, сегодня утром ему передали странное письмо, которое он спрятал в ящик своего стола.       Конверт был без подписи, выполнен из бумаги, в которой обычно ему присылали послания из дворца. Открыть бумагу он нашел время только к вечеру. В ней его просили прийти к управляющей Дома Кисэн, что казалось вдвойне странным. Какое дело могло быть у обыкновенной рабыни к нему? Старик решил пойти, но только ради того, чтобы поставить ту на место.       Оставив носильщиков и охрану снаружи, мужчина прошел внутрь двора, вымощенного камнем. Старая слива, по-прежнему растущая в пристанище куртизанок, цвела. Но распустившихся на ней бутонов было намного меньше чем сухих веток. Мужчина, прихрамывая на ногу, подошел к умирающему созданию и прислонил морщинистую ладонь к стволу.       — Время не пощадило и тебя мой друг? — спросил он у дерева.       Во дворе было необычайно пусто и тихо для этого времени. Никто не ответил ему. Странно было вновь находиться здесь спустя столько лет. После отказа Хван Хонсоль в тот вечер, он больше здесь не появлялся.       Воспоминания о кисэн эхом отозвались в его сердце. Маленькое, невесомое семя юношеского увлечения, проросшее и распустившееся в первую любовь, а после и облетевшие лепестки разлуки. Все те переживания, казались такими далекими, почти невесомыми. Оставить Хонсоль в прошлом, было нелегко, но он смог это сделать. Жизнь его наладилась, как и наладились отношения с женой. К ней у него была только теплая привязанность, уважение, а не любовь. Однако одно это уже позволяло ему стоять здесь, в месте наполненном столькими воспоминаниями, и не испытывать ничего, кроме щемящей грусти.       — Господин! — его кто-то окликнул и старик, последний раз взглянув на сливу, обернулся.       К нему шла девочка. Она не выглядела смущенной или удивленной появлением такого почтенного и знатного вельможи. Вероятней всего проданная в Дом Кисэн своими родителями, чтобы после стать одной из куртизанок, девочка часто видела подобных гостей. Управляющая же не появилась следом. Раздраженный этим, мужчина смерил девчушку суровым взглядом. Подойдя к нему и остановившись на почтительном расстоянии, девочка поклонилась и протянула ему сверток, который все это время несла в руках.       — Это попросили Вам передать, — проговорила она, еще раз склонившись.       — Что это? — грубо спросил господин Ким, забирая сверток из маленьких перепачканных золою рук. — Кто передал? Хозяйка?       От посыпавшихся на нее вопросов, девочка замялась, раздражая своей глупостью мужчину еще больше.       — Ты что глухая? — рявкнул он, и та сжалась, испуганно оглядываясь. Решив, что так он точно ничего не добьется, старик умерил свое раздражение и уже спокойней, но не менее сурово, произнес: — Кто тебя ко мне послал, отвечай, а не то велю избить палками?!       — Одна госпожа. Она сидела в паланкине, я не видела ее лица, — девочка испуганно затараторила, немного заикаясь.       — Госпожа? — зачем-то переспросил он, с подозрением косясь на сверток в своей руке.       — Да, — кивнула девочка, собираясь уходить, но господин жестом ее остановил. Старик стал разворачивать ткань. Внутри оказалась коробка для драгоценностей кисэн. Старое дерево из которого она была выполнена в некоторых местах потрескалось, лак слез, изуродовав некогда прекрасный узор. Странное чувство заставило почтенного господина открыть один из ящичков. В руках его оказалась длинная серебряная шпилька, выполненная в виде соцветия сливы…       Император умер и наложницы*, не проводившие в его покоях ночей больше пяти лет или не родившие ему, могли попросить нового правителя о свободе… Мог ли он все еще надеяться? Могла ли быть той, кто послал ему эти украшения на память, Хонсоль?       Рванув на себя второй ящик, достал от туда нориге и еще одну заколку поменьше в виде прелестной бабочки. Потрясенно смотрел он на эти давно забытые украшения, что дарил ей, и слабая надежда охватывала его все сильнее. На одной из лент господин увидел часть иероглифа и быстро развернул шелк. Красивым, утонченным, какой всегда и была Хван Хонсоль, почерком там были выведены всего четыре строки стихотворения кисэн: «О, синий мой ручей в горах зеленых! Ты не гордись, что так легко течешь, Знай, выбраться обратно невозможно Тому, кто в ширь морскую попадет.»       За ним следовала приписка: «Я слишком боялась, что воды моего ручья, растворяться в вашем безбрежном океане. Простите меня за мое малодушие, и пусть Вашу жизнь не омрачит это последнее признание.»       Причины поступка Хонсоль теперь были яснее ясного, и вовсе не корысть руководила ею в те мгновения. Осознание, что его чувства были взаимны, убеждение, что она помнила о нем все эти годы, но предпочла дать им обоим возможность просто жить лишенной страстей жизнью, осело горечью на языке. Старик, оглядываясь на все прожитые годы, на весь тот опыт, что приобрел за свою жизнь, горько осознавал тщетность мечтаний юности. Им никогда не суждено было быть вместе. Если б не время, так люди наверняка разлучили бы его с Хонсоль. В этот миг ему припомнились ее слова, однажды брошенные на один из многочисленных комплиментов: «Жизнь кисэн коротка и полна боли неразделенных чувств…»       — Где тот паланкин? — выкрикнул он, чем снова напугал девочку. — Да отвечай же! — Мужчина отбросил коробку в сторону и схватился свободной рукой за тощие плечики, тряхнув. В другой ладони он крепко сжимал украшения.       — Вон там, — начала девочка, вертя головой в сторону выхода. — На постоялом дворе, но госпожа уже должно быть давно уехала…       Не желая мириться с последними словами, сказанными девчонкой, господин Ким, как мог быстро, пошел по главной дороге к постоялому двору, жалея, что слишком стар для бега. Если Хонсоль успела отправиться, то он запросто мог ее перехватить.       Однако глупая надежда его быстро угасала, по мере приближения к нужному повороту, а нестерпимая боль в колене заставила остановиться прямо посередине дороги. Паланкина он так и не встретил, постоялый двор был полон крестьян и торговцев. Запыхавшись он стоял посреди этой кучи незнакомых, чужих ему людей, пытаясь отыскать и так и не найдя всего одно лицо, чьи черты не состарились вместе с ним самим, а все также были прекрасны.