Десять дней до моего самоубийства

«конечно, мне ни за что не попасть в рай»

Оливер нервно постукивает босой ногой по холодной плитке кухонного пола. Он хмурится, мило, по-детски кусая и без того искусанные губы. Из соседней комнаты доносятся приглушенная музыка и монотонная речь ведущего какой-то вечерней передачи. Сейчас даже они отвлекают его: посторонние звуки раздражают, они не дают думать, не дают мысленно повторять слова записки для Фукасе, и плевать, что он и без того исправлял и переписывал её уже не меньше сотни раз. Пальцы дрожат и в упор не хотят слушаться своего обладателя, такое ощущение, что они только мешают ему наконец завязать ровный узел. Пожалуй, ему бы действительно жилось гораздо лучше, будь их вдвое меньше*, но сейчас не об этом. Фукасе, милый Фукасе. Наверное, он мирно дремлет в гостиной, на диване, каким-то образом не заметив того, что Оливер давно выпутался из его уютных объятий, и, осторожно поцеловав его изуродованную шрамами щёку, ускользнул на кухню. Оливер успел пожалеть о том, что не подготовился к этому лучше. Например, не переоделся во что-то приличное и красивое, хотя бы школьную форму или свой синий плащ с крылаткой. Что Фукасе подумает о нём, когда, зайдя утром на кухню, увидит его подвешенным к потолку в пижамных штанах и бесформенной футболке, запачканной мисосиру и зубной пастой, которую он, Фукасе, ему ранее и отдал? Как же стыдно. Конечно, Оливеру было абсолютно плевать на то, как он выглядит, но он знал, что Фукасе не разделяет этого. Он всегда старался выглядеть мило, хотя бы ради Фукасе, и очень расстраивался, когда ему это не удавалось. В любом случае, отвращение будет не первым, что Фукасе почувствует, когда увидит его, ведь так? Вот и всё. Мальчик тряхнул головой, пытаясь смахнуть с глаз длинную светлую чёлку, и поднялся на ноги. На удивление, страшно не было, напротив, он действовал быстро и уверенно, так, словно уже не раз и не два переживал на себе асфиксию, пережатие сонных артерий и отёк мозга. Вот он уже слегка пошатываясь стоит на высоком табурете, перед глазами плывёт, и Оливер отдаёт все силы на то, чтобы удержаться на ногах. Ещё не хватало упасть с него раньше времени и сломать себе шею, хотя, безусловно, Фукасе бы здорово посмеялся, найдя на следующий день его холодный окровавленный труп, валяющийся на полу прямо под петлёй… Чёрт. Светловолосый мальчик нервно дернулся, глядя по сторонам. Как он мог забыть о предсмертной записке? Так долго писать её, чтобы Фукасе, в конечном итоге, никогда её не прочёл? Серьезно, вряд ли он станет искать что-то в мягких игрушках Оливера, отрывая им головы и выворачивая их тканевые тельца наизнанку. Оливер сам сделал всё возможное, чтобы Фукасе не узнал истинной причины такого трепетного его отношения к старому плюшевому зайцу. Он с досадой снимает петлю с шеи и спрыгивает на пол. Лампочка на кухне едва заметно мигает, и Оливер старается не обращать на это внимание, от этого становится не по себе, хотя, казалось бы, он вовсе не был запуган третьесортными фильмами ужасов. Сейчас на кухне было как-то особенно неуютно: ледяные лужи воды на полу, которые они с Фукасе поленились вытерать после мытья посуды, остатки тушеных овощей в сковородке, которые Оливер на дух не переносил, окно, которое всегда так хочется зашторить или хотя бы отвернутся от него, лишь бы не видеть там внизу за стеклом мутно-жёлтый проблеск уличных фонарей, жалкую пародию на солнечный свет. Так ощутимо не хватает чего-то очень важного, чего-то тёплого, например… Фукасе. Может быть, дело даже не в кухне? Оливер устало накрывает щеки холодными ладонями. Внутри неприятно сморщилась тревожная пустота, которую очень сложно описать словами, но мысленно Оливер привык сравнивать её с очень густыми тёмными помехами. Да, она выглядит так же, как рябь на старых поломанных телевизорах, только гораздо темнее и гуще. Наверное, они очень холодные и колючие на ощупь, а ещё они оглушительно громко шуршат, когда Оливер двигается слишком резко. Он может сколько угодно пересыпать их, шевеля руками и головой, но их никогда не станет меньше, он знает это. А ещё он прекрасно знает, что это они не дают ему ничего чувствовать, что бы ни происходило вокруг. По крайней мере, пока он находится далеко от Фукасе. Пока они шумят в ушах и неприятно потрескивают в кончиках пальцев, Оливер не чувствует ни страха, ни радости, но у Фукасе есть невероятная способность временно плавить их, стоит ему только оказаться рядом или хотя бы четким образом всплыть у Оливера в голове. И Оливер зависит от этого, больше того, он готов отдать что угодно, лишь бы его красноволосое спасение всегда было рядом с ним. Но, увы, ещё больше он хочет, чтобы Фукасе был счастлив. Оливер осторожно прикрывает дверь на кухню и двигается в сторону гостиной. Вечерние новости давно закончились, очередная дурацкая рекламная песня настойчиво выдергивала его из размышлений, пока он напряжённо пытался вспомнить, куда запихнул чёртову плюшевую игрушку, чтобы та лишний раз не попадалась Фукасе на глаза. Он раздражённо сжимает в пальцах пульт, лихорадочно нажимая на кнопки — пытаясь вспомнить, какая из них отвечает за звук, это уже просто невозможно слушать. Противно кривляющаяся на экране девушка прерывается на полуслове и исчезает, сменяясь тусклым отражением их с Фукасе гостинной. В общем-то, так даже лучше. Беззвучно вздохнув, Оливер двинулся к выходу из комнаты. Ему не хотелось надолго здесь задерживаться, он просто не мог спокойно смотреть на Фукасе, так уютно умостившегося на диване. Честно говоря, Оливеру редко выпадала возможность увидеть Фукасе спящим: он всегда засыпал раньше него, а вставал позже. Он знал, что Фукасе делает это специально, потому что не хочет, чтобы кто-то видел его «беспомощным», и ему было ужасно больно от осознания того, что единственный человек, с которым он старается быть абсолютно честным и кому рассказывает о всех своих переживаниях, даже самых незначительных, до такой степени не доверяет ему. Ну что ж, может быть, такой особенный вечер — самое время, чтобы освободить Фукасе? — Оли..? Оливер вздрагивает и замирает в дверном проёме. Голос Фукасе звучит хрипловато и как-то… растерянно? Ах да, ещё он всегда спит очень чутко, и малейшего изменения в комнате достаточно, чтобы его разбудить. — Далеко собрался? Мальчик обернулся и склонил голову, пряча глаз за светлыми волосами — Нет, нет… Оливер просто пытался найти Селезёнку. Фукасе никуда его не убирал? — Спокойно. Говори так, будто ничего страшного не происходит. В конце-концов, так и есть! Фукасе улыбается, поднимаясь на ноги. Обычно он злился на Оливера и за его глупую привязанность к мягким игрушкам, и за непонятную ему привычку давать им названия человеческих органов вместо имён, но сейчас, по всей видимости, он находился в благостном расположении духа. — Неа. — Он подходит ближе, сжимая ладони Оливера в своих, заглядывает в мутно-жёлтый — совсем как свет уличных фонарей — глаз, пытаясь найти в нем ответы на какие-то ему одному известные вопросы. И Оливер ничуть не возражает, хоть и, кажется, только сейчас понимает, как сильно он успел замёрзнуть за последние полчаса. Пока Фукасе улыбается ему, пока он смотрит на него и не даёт колючим помехам шелестеть в мозгу, под кожей и золотистыми волосами, Оливеру хочется без конца повторять о том, как сильно он любит его. Ему хочется уткнуться носом в черную толстовку и почувствовать себя счастливым, или несчастным, почувствовать хоть что-нибудь, пока есть возможность. Что там, ему даже хочется жить. Фукасе смахивает светлую чёлку в сторону и целует его в лоб. Коротко, будто злясь на себя за собственную — несвойственную ему — нежность, но Оливер молчит, смущённо кусая губы и глядя на него снизу вверх. Тепло, как же тепло. — Так и быть, пойдем, поищем твоего медведя. Или кто он там, — Фукасе отстраняется, обходя Оливера, и, лениво потягиваясь, двигается в сторону лестницы Мальчик удивлённо смотрит ему вслед. Чем он заслужил это? Ладно уж, у него ещё будет время отблагодарить Фукасе как следует… — Оливер поищет на кухне. Кажется, он валялся там с утра. …но для начала нужно разобраться кое с чем, что явно не добавляет уюта их с Фукасе кухне. Пожалуй, сегодня он побудет эгоистом ещё немного…

«мой милый Фукасе»