«Не знаю, имею ли я право так говорить но...»
Вода неприятно хлюпает под потёртыми подошвами детских резиновых сапог.
Оливер старается не смотреть под ноги: как бы он ни старался, его не покидает мысль о том, как сильно мутные лужи напоминают ему чьи-то пустые
глаза.
Нет, его это вовсе не пугает, скорее просто немного отвлекает от мыслей о предстоящей работе, да и опаздывать из-за такой ерунды ему вовсе не хотелось.
Фукасе не любит опаздывать из-за него, очень не любит…
С одной стороны, то, что продюсеры всё реже выбирали голос Оливера для своих песен и каверов, не могло его не радовать, ведь он мог находиться рядом с
Фукасе почти всё время.
С другой, это лишний раз доказывало то, каким ничтожеством он на самом деле является. Однажды люди и вовсе забудут о нём, и, пожалуй, он бы предпочел не застать этот момент.
Тем не менее, Оливер всегда был готов помочь с аппаратурой или просто поддержать
Фукасе, которому, в свою очередь, повезло значительно меньше (или всё-таки больше него?), так как вниманием продюсеров
он обделён не был.
Заварить кофе, сбегать и узнать что-то по
его просьбе, оценить проделанную
им работу — Оливер понимал, что
Фукасе прекрасно справится с этим и без него, но выполнение таких мелких и незначительных поручений заставляли его чувствовать. Волнение, гордость, смущение, ещё уйму разных эмоций, названий которых он даже не знает. Как же ему это нравится.
Мальчик чувствует, как узкая теплая ладонь крепче сжимается у него на запястье
— Оли-чан. Быстрее. —
Фукасе так холоден. Да, по утрам
он почти всегда такой, по крайней мере, с ним, Оливером. Он послушно ускоряет шаг, в который раз удивляясь тому, как тепло может быть рядом с
Фукасе, даже когда
тот говорит с ним строго и отстранённо, в очередной раз убеждаясь в том, что в этом удивительном человеке нет никаких недостатков, что бы кто ни говорил на этот счёт.
Фукасе был настоящим чудом, которое Оливер ничем не заслужил, но за которое он готов бороться до последнего. Чудо, за которое он готов умереть, и, может быть, прямо сегодня.
Фукасе резко тормозит напротив автоматов с напитками, вынуждая Оливера сделать то же самое.
Оливер молчит, вопросительно склонив голову к плечу.
— Эй, Оли-чан, хочешь какао? — Старший отстраняется, не дожидаясь ответа и шарит по карманам в поисках мелких денег.
Оливер коротко кивает — знает, что
Фукасе ожидает такого ответа и другой
его не устроит.
Фукасе такой милый, наверное, стесняется останавливаться только ради того, чтобы взять себе кофе или ещё что-то, поэтому предлагает ему?
Оливер невольно краснеет от мыслей об этом. Как же он счастлив.
Машины шумят совсем близко за спиной, всего в нескольких метрах. Противно гудят, дымят, блестят включенными фарами, которые в такое раннее время ещё не кажутся лишними.
Оливер нервно сглатывает, делая несколько неуверенных шагов в сторону дороги, тут же оборачивается на
Фукасе, проверяя, смотрит ли
тот в его сторону.
Дальновидность никогда не была сильной стороной Оливера, но иногда он приятно удивлял самого себя: каждый раз, выходя из дома вместе с
Фукасе, он оставлял на своём письменном столе помятый, не слишком аккуратно сложенный вчетверо листок бумаги — ту самую предсмертную записку.
Мальчик уже решительнее запрыгивает на бордюр, слегка поднимая руки для равновесия.
Фукасе не смотрит на него.
Фукасе не смотрит на него даже сейчас. Мерзко, но поправимо.
Оливер закрывает глаза: ему совсем не хочется видеть ни ослепительно-ярких фар, ни грязных брызг, ни размытое лицо водителя, разом искаженное страхом и гневом. Хочется только взглянуть напоследок в знакомые хитро сощуреные глаза цвета артериальной крови, в которые никогда не получается смотреть слишком долго, как бы ни хотелось — смущение не позволяет. Но нельзя, слишком велика вероятность, что после этого не хватит смелости…
Вдох,
Истеричный визг тормозов эхом отдается в ушах. Оливер, кажется, даже не чувствует жгучую боль и противный вкус грязи на губах… Он скорее видит их со стороны?
Холодно. Оливер хочет домой, хочет обнять
Фукасе и почувствовать что-то настоящее.
Где-то над головой звучит хорошо знакомый голос, пусть и едва различимый из-за настойчиво зудящих в ушах помех — такой красивый, даже когда кричит и материт кого-то, на чём свет стоит.
Его грубо встряхивают за плечи, и он неохотно открывает единственный глаз, хлопает ресницами в надежде, что густой туман, не позволяющий рассмотреть ничего, рассеится.
— Оливер! — Фукасе снова встряхивает его за плечи. Он скрипит зубами, рыча себе под нос что-то явно очень «лестное»: стоит ему всего на секунду отвернуться — и этот ребёнок уже попадает в очередные неприятности. — Тупица, зачем ты выскочил туда? Может, тебе и второй глаз выколоть, ты всё равно им не пользуешься, — Он вытирает кровь с подбородка и губ Оливера рукавом. Фукасе понимал, что, возможно, вины Оливера в произошедшем не было — он не раз замечал, что у него не слишком хорошо развита проприоцепция и за ним стоило бы следить внимательнее. Тем не менее, он не мог перестать злиться ни на Оливера, ни на водителя, что не удосужился даже выйти из машины. Благо, последний успел затормозить вовремя, и мальчику досталось не сильно. Тем не менее, на репетицию они уж точно не попадут.
Фукасе болезненно морщится, в очередной раз поймав на себе безжизненный взгляд мутно-янтарного глаза, и поднимает Оливера на руки: вокруг уже начинают толпиться люди, значит, пора соображать и действовать быстрее.
***
— Ало, Мегуми? Всё в порядке? — Как можно спокойнее интересуется
Фукасе, откидываясь на спинку деревянной лавки и крепче прижимая трубку к уху, — Вот как? Знаешь, я не удивлён. Слушай, мы с Оливером, походу, сегодня сидим дома, ему что-то нездоровится…
Оливер сильнее кутается в куртку
Фукасе, неуютно ёжась: привычка
Фукасе называть его полным именем только тогда, когда он очень зол на него, просто сводила его с ума. Пару лет назад он бы ни за что не поверил, что когда-то будет до дрожи бояться собственного имени, но он был благодарен
Фукасе за это. Чувствовать страх ему тоже очень нравилось.
–…Даа, по-моему что-то серьезное, уже ждём врача. Ой, да забей, ты только передай всем, ладно? И скажи Хио и Руби, чтоб не заходили к нам, я уже предлагал им позвонить, и Оливер отказался, говорит, что не настроен на общение, — Когда
Фукасе так уверенно и быстро врёт, Оливеру становится неуютно. В то же время это завораживает его,
Фукасе так хорош в этом.
Мальчик неуверенно кладёт голову
ему на плечо, зажимая уже почти не кровоточащий нос платком. Хочется пить, но энергетик, которым
Фукасе пытался напоить его, паралельно смачивая в нём платок, чтобы оттереть кровь, давно кончился, не говоря уже о злополучном стакане какао, который, по всей видимости, остался валяться недалеко от кофейного автомата, там, где его бросил
Фукасе. И зачем только Оливер его попросил?
Ушибы на коленях и локтях ужасно зудят, тошнота едва ощутимо царапает горло. Как же прекрасно.
Оливер не слышал, как
Фукасе попрощался с Гуми, просто в какой-то момент он понял, что
тот больше ничего не говорит, и отчётливо почувствовал на себе
его взгляд. По телу разбегается приятное напряжение, интересно, удастся ли ему когда-нибудь заставить
Фукасе всегда смотреть только на него? Ведь это — всё, чего он хочет…
— Идём домой, Оливер.
Спокойно, почти ласково, но лучше не спорить.
Фукасе наверняка очень недоволен тем, что они пропускают репетиции и записи песен, и Оливер прекрасно знал, что
он будет винить в этом его. Может, не такой уж сегодня подходящий день для того, чтобы «умирать за своё чудо».
Фукасе угрюмо смотрит себе под ноги, сжимая детскую ладонь чересчур крепко, до боли. Оливеру очень хочется верить, что
он просто размышляет о том, как избавиться от ощущения, что ты ходишь по чему-то живому, когда вокруг столько мутных луж, напоминающих чьи-то большие, ничего не выражающие глаза, но что-то ему подсказывает, что он очень далёк от истины.
Фукасе злится на него, очень сильно злится.
«…надеюсь, сейчас у тебя все хорошо»
