Десять дней до моего самоубийства

— Фукасе, Оливер, кажется, понял, почему солнце всегда садится под вечер… — Мальчик тряхнул золотистыми волосами, вскидывая взгляд на старшего. Очередной день, который, к огромному счастью Оливера, им пришлось провести не на работе, уже почти подошёл к концу. Купленное Фукасе в ближайшей аптеке жаропонижающее и холодные компрессы дали результат, потому ближе к вечеру, когда лихорадка Оливера окончательно спала, старший всё же согласился поехать домой, пообещав отблагодарить Уну и Гуми за гостеприимство как-нибудь в другой раз. Правда, что неудивительно, он отказался просить Йохио о помощи, сославшись на то, что Оливеру обязательно понравится слушать музыку в поезде. — Потому что солнце устаёт целый день возиться с каверами в студии и следить за своей маленькой бестолковой луной, может быть? — Фукасе беззлобно улыбнулся, ласково потрепав Оливера по голове, — Сегодня оно, кстати, особенно устало. Пошли быстрее. Оливер недоумённо хмурится, он явно не сразу понимает смысл сказанных Фукасе слов, но почему-то сразу краснеет и ускоряет шаг. — Ну, наверное так. Оливер хотел сказать, что оно делает это потому, что небо — это что-то вроде гигантского полупрозрачного холма, а солнце каким-то образом закатывается на самый его верх к полудню, а дальше медленно скатывается вниз… Хотя это звучит очень глупо, так что он не будет ничего говорить Фукасе, извини. Парень со смехом переключает трек и снова прячет телефон в карман, сжимая узкие пальцы на холодной ладони Оливера. Сегодня на улице снова очень холодно. — Какая жалость. Придётся весь вечер мучатся от любопытства. До метро идти всего пару шагов. Фукасе не впервые водил сюда Оливера, но каждый раз его будто в первый переполняли эмоции и мысли: поезда красиво блестят при движении, но издают жуткие скрипяще-гремящие звуки, похожие на голоса китов. Механический голос, время от времени объявляющий что-то на незнакомом языке где-то под потолком, подозрительно смахивает на голос кого-то из старших коллег. Широкие жёлтые полосы на полу того же оттенка, что перья Джеймса — американского щегла Оливера, который сейчас живёт у Йохио и Руби, так как Оливер постоянно забывал ухаживать за ним, а Фукасе не любит птичий щебет. Если внимательно посмотреть на рельсы — они напоминают скелет какой-то гигантской змеи… А ещё столкновение с поездом в 90% приводит к смертельному исходу. Этот факт больно выстреливает в голову, отдаётся в горле колючей, как наждачная бумага, болью, выступает влагой под ресницами. Страшно. Страшно. Но, может быть, это его шанс? За сегодня Оливеру всё же удалось написать записку для Фукасе — короткую, скучную, но лучше так, чем уйти не попрощавшись и не сказав о том, как сильно он его любит в последний раз. Не сказав о том, что Фукасе — самое яркое и тёплое, что могло случиться в его бессмысленной, короткой жизни, полной несправедливости, обид и ушибов. Надо бы осторожно достать её из кармана и незаметно положить на противно-гладкий пол. Не сейчас, когда какой-нибудь поезд подъедет ближе. Время слишком раннее для часа пик, сейчас здесь сравнительно малолюдно, что не может не радовать. Вопреки надеждам Оливера, Фукасе быстро замечает его напряжение — кажется, сегодня он ведёт себя чересчур внимательно, даже ласково. Наверное, беспокоится о его самочувствии? Хорошо, если так… — Оли-чан, ты устал? Или опять поездов боишься? — Фукасе склонил голову, пытаясь заглянуть мальчику в глаза. Тот только отрицательно мотнул головой. Фукасе невероятно красивый. Его кудри как всегда взлохмачены порывами холодного весеннего ветра и выглядят такими мягкими, хочется зарыться в них носом, Оливер прекрасно знает, что они вкусно пахнут сладковатым дымом. Каждый раз, когда Фукасе открывает глаза, Оливеру кажется, будто на его бледном лице расцветают две ярко-красных паучьих лилии, и ничто в мире не завораживает его так же сильно. Если кто-нибудь вырвет Фукасе глаза — эти прекрасные лилии будут цвести для кого-то вечно… Пожалуй, пора перестать рассматривать Фукасе так внимательно, он начинает бредить. — Солнце, наверное, уже садится. Если мы поторопимся — то успеем посмотреть закат с балкона, — Мальчик старается говорить беззаботно, опасаясь, что иначе Фукасе начнёт спрашивать про его дёрганное поведение и слишком частые взгляды в сторону пока что пустых рельс, — Оливер уверен, он сегодня будет особенно красивым. Закатное солнце такое невероятное… Фукасе кивает, по прежнему глядя на него сверху вниз. — Плевать, даже если не успеем, мне и луны будет достаточно, — Оливер даже не смущается, а лишь недоумённо вскидывает брови, когда старший как-то чересчур бережно притягивает его к себе, обняв за плечи. Что с ним сегодня? Никого рядом нет, так почему он такой ласковый? Наверное, Оливер сделал что-то не так..? Даже когда он делает всё правильно, Фукасе, как правило, всё равно действует немного грубо и пренебрежительно, совсем не так, как сейчас. — Ну, луна скучная и холодная, от неё никакого толку. Солнце совсем другое, в нём нет абсолютно ничего плохого, его природа — освещать и согревать. Жалко, что Оливер не может нормально смотреть на него, оно слишком светлое… — Мальчик хмурит бровки, неуверенно обнимая в ответ здоровой рукой. Осторожно, мягко, будто боясь спугнуть такой непривычный, но приятный момент. Он быстро краснеет, запоздало сообразив, кто ещё подходит под это описание. — А луна вдохновляет и не даёт почувствовать себя одиноким по ночам, когда жизнь вокруг приостановлена. А ещё она влияет на приливы и отливы, ты не знал? Оливер долго думает о том, что стоит сказать в ответ, чтобы не испортить всё в своих лучших традициях. Так долго, что Фукасе снова нарушает тишину. — Знаешь, наверное мы сходим к врачу уже завтра. Переломы — это не то, с чем стоит тянуть. — Тихо проговорил он, слегка наклонившись, чтобы уткнуться Оливеру в плечо, обняв крепче прежнего. — Ой, нет-нет, всё в порядке. Оно уже почти не болит, Оливер может ещё подождать, — Выпалил младший. Он неловко переступает с ноги на ногу, не зная, куда деть смущённый взгляд. Он заботится о нём. Он. Заботиться. О нём. — Не спорь со мной, — Фукасе говорит тихо, строго, но совсем не злобно, — Знаешь, Оли-чан… Помнишь, я говорил, что минус на минус даёт плюс, именно поэтому мы с тобой вместе? Сегодня, когда ты лежал с температурой, еле держась в сознании, но продолжал улыбаться и говорить, что ты в полном порядке, я понял, почему мы вечно в таком дерьме. Один из нас только притворяется минусом. Понимаешь? — Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в единственный пустой глаз младшего. Глаза Оливера цвета мёртвых осенних листьев, которые громко хрустят под подошвами кед прожилками своих рёбер и хребтов. Глаза Оливера цвета мёда, который они добавляют в блинчики утром выходного дня, будто сладости могут растопить горечь, что залегла ядовитой отравой где-то внутри. Глаза Оливера цвета полос на полу метро. Глаза Оливера цвета… — Но Фукасе… Оливер не считает, что у нас всегда всё плохо. Фукасе и Оливер рядом, этого недостаточно? — Младший хлопает светлыми ресницами, а Фукасе лишь ласково улыбается ему, кажется, вполне искренне. — Да, именно об этом я и говорил… Оливер нервно сжимает и разжимает клочок бумаги. Он до крови закусывает губу, снова и снова прокручивая в голове их с Фукасе диалог минутной давности, с каждым разом всё отчётливее понимая, что тот хотел этим сказать. Он, Оливер, мешает ему, не даёт выбраться из этого вонючего болота, ведь из него невозможно выбраться вдвоём. Оливер прекрасно понял это, и он не подведёт его, осталось только дождаться прибытия поезда. Фукасе такой милый, такой понимающий, наверное, почувствовал его нерешительность и решил лишний раз дать понять, насколько неуместен Оливер в этом мире. Он так сильно любит его, он так благодарен ему, как хорошо, что он знает, как сделать его счастливым. Как хорошо, что он может отблагодарить его за всё то счастье, что он подарил ему. Фукасе замечательный. Фукасе милый. Фукасе добрый. Фукасе красивый. Фукасе понимающий. Фукасе невероятный. Фукасе. Фукасе. Фукасе. — Да уж, в последнее время что ни день — то очередной пиздец. Бесит, да? — Снова заговорил Фукасе, перебирая пальцы здоровой руки Оливера: медленно, внимательно, будто боясь не досчитаться одного-двух. Он всегда держит его за руку таким образом, когда нервничает. — Ага… — Оливер выдавливает кривую улыбку, но тут же поджимает губы, подняв на Фукасе отсутствующий взгляд, — Извини, Фукасе. Оливер постарается исправиться. — Ты тут причём, олигофренёнышь? Ты в последнее время какой-то чересчур серьезный, почти не говоришь ничего, даже о том «как сильно любишь Фукасе», — Он продолжает улыбаться, глядя в пол. Нервничает, Оливер хорошо видит это, как бы тот не пытался скрыть. Не беспокойся, Фукасе, он ничего не скажет. — Оли-чан, пожалуйста, не перебивай и послушай меня. Когда-нибудь, наверное, не очень скоро, ты поймёшь, что всё, что происходит у нас с тобой дома — очень и очень плохо. И если ты начинаешь догадываться об этом уже сейчас, скажи мне напрямую, договорились? — Он не смотрит в глаза, значит, говорит действительно серьёзно. Оливер понятия не имеет, что это значит, но не важно, если Фукасе просит… — Как Фукасе скажет. Оливеру так не кажется, правда, — Он старается говорить уверенно, не сводя с Фукасе глаз, все не теряя надежды встретиться с ним взглядом. Они молчат. Недолго, но так по-колючему неуютно, что багровые поезда на извилистых голубоватых рельсах вен там, под кожей, тормозят в тошнотворном ожидании. Что будет дальше? Фукасе рассердится? — Знаешь, как будет понятнее… Фукасе беспокоится за тебя, Оли-чан. Больше всего на свете он не хочет, чтобы ты сломался. А теперь он бы хотел извиниться за весь этот кошмар и услышать твоё обещание никогда его не бросать. Понимаешь? Господи. Неужели Фукасе, который всегда ненавидел извиняться больше, чем что-либо ещё правда говорит это ему? Ему, Оливеру, ни очередной твари с яркими волосами и громким голосом? Может быть, Фукасе научился говорить по телефону, не держа его в руках? Конечно, Оливер знает, что он может научиться абсолютно всему при желании. Он беспомощно открывает рот, в попытке то ли улыбнуться, то ли ответить, что Фукасе абсолютно не за что извиняться, ведь единственное время, которое Оливер считает кошмаром — это время, проведённое без него. Ответить, что он обещает быть рядом, даже если самому Фукасе перестанет это нравится. На самом деле, он и сам хочет этого гораздо больше, чем умереть. А если он действительно нужен ему? Дышать трудно, в грудной клетке что-то тянет, будто на неё наступили тяжёлым сапогом, а в глазах уже мутнеет от густого розового тумана. — Фукасе знает, почему всех так умиляет кошачье мурчание? Оно похоже на тихий-тихий рык бензопилы, которой можно зарубить всех, кто им неприятен, — Он бормочет тихо, смущённо, почти неразличимо, стараясь заглушить болезненно-громкие удары собственного сердца, — О, а ещё, утопленное тело всплывает на поверхность от нескольких дней до нескольких месяцев, как Фукасе думает, почему так? Может, вода пытается помочь людям выжить, но очень медленно соображает? — Старший лишь усмехнулся, наклоняясь к нему за осторожным поцелуем, вынуждая прерваться на полуслове. Оливер так и замирает, глядя перед собой вмиг загоревшимися от чего-то нездорового глазами. Все мысли в голове, кроме одной единственной, мгновенно тают, словно намокшая сахарная вата. Фукасе. Он так и не решился ответить на поцелуй, пусть и не собирался отстраняться. Нравится. Нравится чувствовать. Губы Фукасе горько-сладкие, как и всё в нём. Голова кружится от тепла, знобит, мутит, всё разом, но точно хочется ещё раз. Ноги подкашиваются, но Фукасе чувствует это, потому крепче сжимает руки на плечах, не давая даже пошатнуться. — Ладно, не буду, а то вдруг у кого-то опять температура подскочит, — Фукасе отворачивается, улыбаясь как-то растерянно… Смущённо? Оливер тоже отворачивается, накрыв губы ладонью. Тепло. Жарко. Хочется сгореть заживо. — Оливер так любит Фукасе. Больше всего на свете. «Я люблю тебя». Три коротких слова, ежедневное произношение которых у многих уже вошло в привычку, доведённую до автоматизма. Три слова, которые продолжают воспевать все кругом, наплевав на то, скольких людей они сгубили и скольких заставили свести счёты с жизнью. Конечно, Оливер прекрасно понимает, что, каждый раз озвучивая их он не получит ответа. Фукасе никогда не говорит ему ничего подобного, наверное, боится, что тогда Оливер окончательно слетит с катушек. Или, может, сам не понимает, будет ли ложью короткое «и я тебя» в ответ. Фукасе ничего не отвечает. Казалось бы, за все эти годы пора смириться с этим фактом, но... Каждый раз так физически больно говорить это, зная, что никто не захочет согреть тебя в ответ. Жизнь человека — по средним показателям около 29200 дней. 29200 невыносимо долгих и холодных дней, которые слегка оттаивают и бегут быстрее, только когда ты рядом. Ты заставляешь меня открывать глаза каждое утро. Ты заставляешь меня радоваться всему вокруг, даже этому размытому месиву прохожих и вонючей весне. Я готов умереть, чтобы сделать тебя счастливым, и готов жить дальше, как бы сильно меня не тошнило даже от мыслей об этом, потому что я не хочу, чтобы твоё хрупкое и уютное мировоззрение разбилось всмятку о мой могильный камень. А ты, уебок, не можешь даже дать понять, что я стараюсь не зря. Оливер часто плачет по вечерам от тоскливых мыслей о том, что виной молчанию Фукасе в ответ на признания в любви является далеко не неуверенность старшего в собственных чувствах и не его беспокойство о ментальном здоровье Оливера. Пока Фукасе, приняв его за спящего, курит на балконе, тихо посмеиваясь от нелепого вида бледно-чернильного неба, на котором сегодня совсем не видно звёзд, или активно обсуждает что-то с друзьями по аудиозвонку, сидя рядом на кровати в наушниках, или слушает музыку, или играет в очередную игру с громкими фоновыми звуками и настолько ярким изображением, что Оливер бы с большим удовольствием плеснул себе в глаза какого-нибудь ядрёного отбеливателя, чем занялся бы чем-то подобным. Пока Фукасе не хочет слышать, он часами напролёт жалобно скулит в мокрую от слез подушку, которая через раз помогает заглушить всхлипы. Он не любит тебя и никогда не полюбит, запомни это и перестань пытаться обратить на себя внимание такими жуткими способами. В какой-то момент Оливеру надоедает противное жжение в глазах, и он с поддельной сонливостью поднимается на ноги, чтобы спуститься на кухню и не смотреть на красноволосое проклятье, оно же спасение. В такие моменты чувствовать, как всё в голове сменяется пустотой так спокойно. Наверное, Оливер недооценивает колючие помехи и пустоту внутри, они неплохие собеседники, если так посмотреть, с ними всегда есть что обсудить. Наверное, за эти годы они успели стать неплохими друзьями, просто он не помнит этого. А ты как думаешь? Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фукасе. Фу͋кас̄е̔ Фуͅка͝сͅ е͠ Фукасе Ненавижу Тебя Фуͅкаͅс е Под потолком оживает механический голос, и мимо с жутким звуком проносится поезд. — Я никогда не брошу тебя, Фукасе. Я всегда буду рядом. Мы доживём до лета, Оливер обещает. ***

«не хочу чувствовать себя виноватым перед тобой»

*** — Ты не мёрзнешь, Оли-чан? Иди закрой окно. — Фукасе в очередной раз прижимает к тонкой облепленной пластырями шее младшего короткий поцелуй и выпускает его из объятий, позволяя подняться с дивана. Оливер лениво встаёт, чтобы прошлёпать босыми перебинтованными ногами по холодному кухонному полу и выполнить то ли просьбу, то ли приказ старшего. — Проверить рис? Он уже должен быть готов… — Снова подаёт он голос, захлопывая форточку и тут же прикрывая неуютно-тёмный поблёскивающий квадрат окна длинными шторами, — И сковородка, наверное, уже нагрелась! — Оливеру не приходится прикладывать особых усилий, чтобы звучать весело. Сегодня его столько целовали, столько обнимали, держали за руки, называли милым и заставляли в полной мере почувствовать себя нужным, отбросив свои несовместимые с жизнью мечты, что он сбился со счёта и по итогу остался с приятным спокойствием на душе и какой-то растерянной радостью. Наверное, с этого и стоит начинать новую жизнь. Новую, светлую жизнь, в которой нет никакой смерти по собственной воле и страха перед будущим. Есть только он, Оливер, и его сокровище, его Фукасе, с которым он хочет прожить все 20 с лишним тысяч дней. Или сколько их там у него ещё осталось? — Проверь. — Ласково улыбается Фукасе, поудобнее устраиваясь на диване, — А ещё знаешь… Нахрен это кари. Приготовим рисовый пудинг и поедим с джемом, как в прошлый раз? Тебе тогда, вроде, понравилось. — Рисовый пудинг, — Задумчиво повторяет Оливер, напрягая память, — А, оно белое и похоже на мистера Поинта, Оливер прав? — Нет-нет, то зефир, — Прыснул Фукасе, — Короче, нужно смешать рис, молоко, ванильный сахар, укропу, кошачью жопу, ещё что-то… Сейчас, открою рецепт. — Старший пошарил руками по карманам штанов и толстовки, не без удовольствия слушая тихий и немного истеричный смех Оливера. Приятно наблюдать за тем, как его вечно хмурый и апатичный мальчик делает такие успехи — смеётся над его шутками. Приятно, особенно зная, что удаётся ему это только благодаря тебе. — Мм, ты так и не вернул телефон после того, как говорил с Хио по пути домой. Нехорошо, Оливер. Младшего ничуть не смущает угроза в голосе Фукасе, он с кривой улыбкой поднимает на него взгляд. — Извини, Фукасе. Он в кармане куртки остался, наверное, сейчас Оливер принесёт. Фукасе закатил глаза и жестом велел тому оставаться на месте, прежде чем выйти с кухни. Разогретая сковорода неприятно покалывает кожу через ручку. Такой странный мир: в нём много что может обжечь, но мало что согреть. Ещё странно думать о том, какой жуткий сам по себе процесс питания, почему Оливер продолжает думать об этом? Что-то в этом мире рождается, растёт, питается, живёт и копит в себе жизненную энергию. Его в любой момент могут прикончить, принести в жертву ради другого живого существа, совершить преступление, за которым никогда не последует наказание, ведь одну жизнь почему-то оценивают выше другой. Теперь эта жалкая жизнь станет одним целым с человеком. Теперь она тоже ходит на работу, разговаривает с родственниками, слушает музыку и хочет умереть. Интересно, какой процент наших мыслей принадлежит недопереваренной еде внутри нас? Не забыть бы спросить об этом Фукасе. Оливер не сразу понимает, почему колючие помехи почти не мешают ему думать и двигаться и почему пальцы на ручке сковороды так болезненно зудят. — Ой, Фукасе..? — Он вздрагивает, боковым зрением заметив за спиной неподвижный силуэт, — Фукасе напугал Оливера, зачем он так тихо подкрался? Фукасе как-то потерянно улыбается в ответ, скованно раскрывая руки для объятий — Уши чаще чистить надо. Иди ко мне. Он мычит себе под нос какую-то незамысловатую мелодию, бережно прижав к себе худое тельце в мешковатой одежде. Они стоят так уже не меньше получаса, судя по зуду в ногах, но Оливер только крепче обнимает его за спину, сонно хлопая ресницами. — Оли-чан. Знаешь, чем мне запомнился детдом, в котором я прожил почти полжизни? Я бы с удовольствием сказал, что избиениями со стороны воспитателей и травлей. Моментами, когда несколько старших окружает тебя в душевой и до утра делает с тобой всё, что вздумается. Или общей спальней, которая превращалась в настоящий ад на земле с наступлением темноты… — Фукасе, — Встревоженно прерывает его Оливер. Его бьёт крупной дрожью. Физически больно от осознания того, что его солнышку было настолько больно и страшно по вине каких-то мразей. Фукасе лишь грустно усмехнулся, за плечи разворачивая младшего лицом к кухонной плите. —…Но он запомнился мне вонью. Кровати, стены, даже еда, которая нам доставалась, только когда мы вели себя хорошо — там абсолютно всё отвратительно пахло плесенью и гниющей плотью. Мы не жили, мы все гнили там заживо, понимаешь? Ею пахло драное девчачье платье, которое я носил, потому что мальчачей одежды на меня не хватило, ею же смердели другие детдомовские, которые каждый день смеялись над этим до мокрых штанов. А все твои вещи пахнут мармеладом, ещё каким-то сладким дерьмом, а ты всё равно умудряешься жаловаться, как плохо тебе живётся. Оливер болезненно хмурился, кусая губы. Почему Фукасе говорит ему об этом? Это так больно... — Извини, Фукасе… Оливеру так жаль. — Надоел уже. «Ой, Оливеру так грустно, ой, Оливеру так холодно», — Перебил его Фукасе, крепче сжимая ладонь Оливера, а после и вовсе опуская её на раскалённую сковороду. Оливер обмер, тяжело дыша и жмуря слезящиеся от ощущений глаза. — Ну что, так теплее, правда? — Фукасе больше не злится. Наоборот, его голос звучит ободряюще, будто его радовало всё происходящее. Оливер не ответил, он лишь стиснул зубы сильнее прежнего. — А ещё, знаешь, Оли-чан, я так надеялся, что сгорю заживо, пока уродовал себя ожогами, чтобы не попасть в приёмную семью, которая помешала бы мне стать вокалоидом и быть рядом с тобой. Мы с тобой оба просто дезертиры, не хотим бороться, а до последнего пытаемся сбежать... — Оливер нервно вдохнул, когда Фукасе помахал перед его лицом мятым листком, исписанным кривыми красными буквами. Фукасе долго молчал, обнимая его со спины, уткнувшись носом в волосы. Не будь Оливеру так страшно — он бы не мог не восхититься таким странным сочетанием тепла и жгучей боли. — Фукасе, Оливеру страшно. Давай откроем окно? Всё ещё можно исправить, правда..? — Сбитое дыхание не даёт говорить нормально, но Фукасе ласково улыбается в ответ, отставляя сковородку. — Конечно можно. Ну, улыбнись, сейчас всё исправим. — Он осторожно берёт Оливера за руки, разворачивая к себе лицом. И Оливер послушно улыбается ему, так широко, как только может. Затем не менее послушно садится на диван по его просьбе, ждёт, пока Фукасе достаёт из ящика шприц… — Фукасе, Оливеру страшно, — Повторяет он, его голос предательски дрожит. — Почему? Всё будет в порядке, — Всё так же ласково продолжает Фукасе, — Просто доверься мне, ладно? Всё нормально. — Фукасе бормочет себе под нос успокаивающие слова, закатывая рукав кофты Оливера и прокалывая тонкую, кажется, почти прозрачную кожу, вводя в вену мутную жидкость. Оливеру

страшно

Открой окно

Открой окно

Оливер хочет дожить до лета

Страшно

Страшно

С҉т҉р҉а҉ш҉н҉о҉

Стекающие по подбородку Оливера рвота и пена изо рта ничуть не отталкивают, наоборот, кажется, они добавляют очередному поцелую чего-то необъяснимого, что безумно нравится им обоим. Фукасе не спешит вытирать их. — Фукасе, Оливер хочет… — Чувствуешь? Щекотно. Это бабочки с оторванными крыльями в животе ползают. — Фукасе широко улыбается, наклоняясь ближе к Оливеру, — Хочешь посмотреть на них? Хочешь посмотреть, Оли-чан? Тогда Фукасе, так и быть, простит тебе твоё маленькое предательство. Оливер широко раскрывает единственный глаз, отчаянно шевеля окровавленными губами, сдерживая крик. Фукасе перехватывает его губы поцелуем, осторожно вспарывает мягкую ткань вместе с кожей складным ножом, пробираясь пальцами под обрывки кожи, перебирая ещё тёплые и приятные на ощупь органы. Всё хорошо. Всё хорошо. — «Фукасе, Оливер так хочет умереть, но не хочет в ад!» — Тянет Фукасе писклявым голосом, проводя окровавленными пальцами по посеревшей щеке Оливера, — Да забудь ты об этом и пообещай вспоминать меня, когда станешь ангелом. Он чувствовал, что в груди Оливера что-то по-прежнему гулко стучит, но помимо этого никаких признаков жизни тот не проявлял. — …Ты заставляешь меня открывать глаза каждое утро. Ты заставляешь меня радоваться всему вокруг, даже этому размытому месиву прохожих и вонючей весне. Я готов умереть, чтобы сделать тебя счастливым, и готов жить дальше, как бы сильно меня не тошнило даже от мыслей об этом, — Хрипло, точно в бреду бормотал Фукасе, — А ты не можешь даже дать понять, что я стараюсь не зря… Десять дней до самоубийства Фукасе не были ничем примечательны. Всё было так же, как обычно, но именно это и не давало ему покоя. Это только лишний раз доказывает, что его жизнь не была чем-то важным и особенным, как и жизнь его маленькой бестолковой луны. Мысли не хотят шевелиться в голове. Так не хочется выпускать его из объятий, кажется, стоит только подняться на ноги — и его тело совсем похолодеет и задубеет. Но придется. Прежде чем исколоть себе руки, вводя в вену дозу в несколько раз больше обычной, Фукасе должен успеть размазать по кухне кое-что ярко-оранжевое, как осенние листья, которыми они с Оливером так любили шуршать, гуляя осенью по парку. Кое-что тёплое до ожогов по всему телу, что сопутствуется ядовитым серым дымом, вдыхая который можно почувствовать как отмерают твои лёгкие. Кое-что, что давно заставляет душу Фукасе, будто ошпаренную кипятком, неуютно сбиваться в комок. Потому что он не может, не может позволить этим маленьким склизким тварям сожрать его вместе с Оливером, так будет гораздо лучше… — «Фукасе, а Оливер дышит?» Нет, Оли-чан. «Тогда почему ты продолжаешь разговаривать с ним?» Чем крепче Фукасе прижимает к себе обмякшее выпотрошенное тельце — тем сильнее красные глаза блестят от набежавших слёз. Закатное солнце такое невероятное.

«Мой милый Фукасе

Надеюсь, сейчас у тебя все хорошо ты в отличном настроении не слишком уставший и у тебя ничего не болит

Если ты читаешь это то наверное уже понимаешь что, я собираюсь сказать тебе. Точно не знаю что обычно пишут в предсмертных записках, поэтому просто попрошу тебя кое о чём

Пожалуйста, постарайся забыть обо мне. Ты много раз говорил, что я виноват в том, что твоя жизнь сложилась таким образом, что я мешаю тебе, и я не хочу быть тебе обузой, не хочу чувствовать себя виноватым перед тобой только за то что я всё ещё жив, что я никогда не стану таким же прекрасным как ты.

Помнишь мы с тобой много раз говорили на тему загробной жизни? Так вот, если у меня будет возможность я обязательно скажу тебе кто из нас был прав

Надеюсь то что я сделал не доставило тебе слишком много проблем и этого было достаточно, чтобы сделать тебя свободным и счастливым

Я правда благодарен тебе за все эти годы проведенные вместе и не знаю как отблагодарить тебя за всё невероятное что я смог почувствовать

Не знаю, имею ли я право так говорить но я действительно люблю тебя. Я надеюсь, что когда-нибудь не скоро, уже после твоей смерти мы встретимся снова. Хотя, конечно, мне не за что не попасть в рай.»