Десять дней до моего самоубийства

«я не хочу быть тебе обузой»

Уна недовольно накручивает рамен на палочки, то и дело поглядывая на сидящую напротив Мегпоид. День опять выдался куда напряжённее обычного, неприятным бонусом стало то, что пришлось надолго задержаться в студии и по просьбе одного из продюсеров помочь новенькой с настройкой оборудования. Неудивительно, что девушки находились в ужасном настроении и сели ужинать лапшой быстрого приготовления уже почти ночью. — Давай, доедай быстрее. Хватит так на меня смотреть. — Бросила старшая, — Сама же ныла, что уже спать хочешь. — Ты сама ещё не доела, — Закатила глаза Отомачи, сжав между палочками тушёную морковку и протягивая её девушке. Та, недолго думая, забирает её зубами и какое-то время молчит. — Неплохо. Но опять пересолила. Видимо, совсем не о готовке думала? — Она ехидно усмехается, за что тут же получает толчок в плечо. Мегуми не реагирует: такое общение уже давно стало для них чем-то повседневным, даже по-своему уютным, хотя после особенно тяжёлых дней, как, например, сегодняшний, они обычно предпочитали проводить вечер в молчании, так как прекрасно понимали: разговора не будет, будет скандал, справоцированный их усталостью. Скандалов, впрочем, в их жизни всё равно было предостаточно, так как Гуми считала, что вражда на людях поможет временно сохранить их «неправильные» отношения в секрете, Уне же оставалось просто смириться с этим. Она часто дулась, мило, по-детски обижалась на старшую за недостаточное внимание в свою сторону, поначалу сильно драматизировала и, начитавшись сопливо-романтичной манги, пыталась напугать расставанием, но быстро поняла, что в этом нет смысла: за это время они привязались друг к другу слишком сильно, и обе прекрасно это понимали, хоть и не разу не говорили об этом вслух. Уна поднимается из-за стола, сложив грязные тарелки одну на другую. — Gochisousama. — Гуми откинулась на спинку стула и не слишком ласково потянула Уну за один из синих хвостиков, вынуждая наклониться к ней, чтобы поцеловать девочку куда-то в висок. Та только задрала подбородок, ничуть не смутившись такого жеста. — Ой, что это мы, пытаемся подмазаться, чтобы я ещё и посуду помыла? — Усмехнулась Отомачи, но Мегпоид отрицательно качнула головой, тоже поднимаясь на ноги — Нет. Иди спать, я помою, сегодня ведь моя очередь. Зубки почистить не забудь. — В словах считывается издёвка, но она явно старается подавить её, чтобы те звучали чуть ласковее. Она старается, и у неё получается. Это уже заставляет Уну смущённо улыбнуться. Она осторожно перехватывает руку старшей и тянется к ней, хитро заглядывая в глаза, не давая отвести взгляда. Впрочем, та и не собирается. Между их лицами остаётся всего несколько сантиметров… Но. — Ты тоже слышала? Кто-то в дверь позвонил, — Гуми отстранилась, задумчиво глядя в сторону двери. Отомачи только недовольно надула щёки: что-то подобное происходило почти каждый раз, когда они с Гуми пытались провести время вдвоём. — Не-а, тебе мерещится. Завязывай с алкоголем. Мегпоид фыркнула, выходя в коридор. — Наверное, Гаку передумал ночевать у друзей в последний момент. Так на него похоже. — Тянет она. Не долго думая, девушка открывает дверь, но так и замирает, недоумённо глядя на позднего гостя. — Фукасе-чан? Что ты тут делаешь? — Уна удивлённо склонила голову к плечу, останавливаясь сбоку от Гуми, — Ой, а что с Оли-чан? Он наконец-то умер? — Заткнись, Уна, и иди к себе в комнату, — Мегуми одним движением сдвигает девочку с дороги, позволяя Фукасе пройти в квартиру. — Спасибо, Гуми. Только я позже всё объясню. — Парень говорит сухо, совсем не так, как обычно, что, как правило, указывает либо на его плохое настроение, либо на нетрезвое состояние, в котором он, впрочем, очень редко появлялся перед друзьями, либо и на то, и на другое. Мегпоид отвечает утвердительным кивком, затем кладёт руку Уне на плечо — конечно, та и не думала никуда уходить без объяснений, — и двигается вдоль по коридору — Тебе повезло, Гакупо нет дома. Уложим вас у него в комнате, только, будь добр, проследи, чтобы твой чертёнок ничего не испортил, когда очнётся. Фукасе вымученно улыбается, пусть в этом и нет необходимости — на самом деле, Гуми и Уна уже не первый раз выручают его, вломившегося к ним в квартиру поздним вечером с бессознательным Оливером на руках, потому они и стояли на пару ступенек выше остальных в списке его многочисленных друзей. В свою очередь те тоже не стеснялись обращаться к ним с Оливером за помощью в «экстренных» ситуациях. — Хаха, обязательно. Буду должен! *** — Фукасе-чан, ты точно не голоден? — Уна резко тормозит в дверном проёме, вцепившись в него свободной рукой, — У нас рамен есть, и вчерашние овощи! Они Гуми-семпай не понравились, значит, тебе наверняка понравятся! Парень усмехнулся, поднимая на неё взгляд — Не стоит, Уна-чан. Лучше одолжи какую-нибудь рубашку, а то не хочется Оливера в грязной одежде в постель укладывать. — Он молчит какое-то время, а после шутливо закатывает глаза, поймав на себе до подозрительного невинный взгляд девочки, — Нет, уложить его без одежды тоже не вариант. Не вредничай, тебе ведь не трудно? Уна недовольно надула губки, немного помолчала, после чего всё же смиловалась. — Ладно уж. Одолжу ему своё домашнее платье, вот он с утра обрадуется, — Отомачи скрестила руки на груди с ехидной улыбкой. Фукасе только беззвучно вздохнул, конечно, не самое лучшее отношение Уны к Оливеру не было для него секретом, и обычно он был благодарен ей за то, что она проявляет это лишь в подобных мелких колкостях, однако сейчас он был не в настроении терпеть даже такое, что ему и предстояло скрыть. — Уна-ча-ан, — Укоризненно, но миролюбиво тянет он, игнорируя то, как отчаянно ладони пытаются сжаться в кулаки и как навязчиво злость обхватила его горло. — Что? Уверена, ему пойдёт! Ты же ходишь в юбках, подаёшь пример, — Уна прерывается на полуслове и вздрагивает, испуганно тряхнув синими хвостиками, когда Фукасе рывком поднимается на ноги. Почему-то сейчас эти действия кажутся ей угрожающими, пусть он и не сделал чего-то плохого. В этой нервозности есть что-то неестественное… — Я… Что-то не то сказала? Фукасе оскалил ряд острых треугольных зубов в улыбке, но отрицательно качнул головой. — Не-а. Правда, платье не такой уж плохой вариант. Давай быстрей только, спать уже охота. *** Солнечные лучи настойчиво дёргают за длинные ресницы, ползают по одеялу большими размытыми пятнами. Наконец-то тяжёлые, потемневшие от влаги тучи, что ничуть не поднимали настроение ранним утром, уступили место неуверенному весеннему солнцу. Кажется, совсем скоро наступит лето: время года, которое Оливер любит больше всех остальных, ведь если одеться потеплее и уютно умоститься где-нибудь под палящим летним солнцем — ему может повезти почувствовать себя согревшимся и без помощи Фукасе — это ему ещё не разу не удалось, но почему-то он уверен, что это возможно. По этому времени года он привык отсчитывать года, а разговоры с Фукасе о его скором наступлении зажигают внутри него маленькие, но тёплые искорки, которые, наверное, можно описать только одним донельзя заезженным словом — надежда. «Дожить до лета» — такая своеобразная цель стоит перед Оливером на протяжении мучительно-долгих девяти месяцев. Он старательно отгоняет мысли о том, что будет очень обидно не дойти до неё в этом году, об этом ему волноваться точно не стоит… Фукасе лениво проводит рукой по болезненно бледному лицу лежащего у него под боком мальчика, убирая длинные светлые пряди его чёлки за ухо. Тот ещё не успел очнуться от беспокойного, не приносящего бодрости сна, хотя уже через час им нужно быть на работе. Мегуми упоминала, что Гакупо заедет за ними за полчаса до начала, но, тем не менее, им ещё много что нужно сделать и обсудить. Фукасе поднимается на ноги прямо на кровати, глядя на тихо посапывающего во сне Оливера сверху вниз. Такой милый, такой хрупкий… Ещё прекраснее от осознания того, как легко его сломать и превратить во что-то уродливое, вроде окровавленного, посиневшего от ударов тельца с болезненно выпирающими костями и опухшими от переломов конечностями. Цвет крови и цвет синяков заворживали Фукасе, заставляя что-то тёплое копошиться в его животе, хотя бы потому что только они разбавляли чёрно-белое изображение перед глазами с тех пор, как он изуродовал собственное тело ожогами. Фукасе всегда нравились яркие краски окружающего его мира, потому новость о том, что он навсегда утратил возможность различать большую их часть поначалу показалась ему смертным приговором. Приобретённый дальтонизм привыкли считать огромной редкостью, но Фукасе был известен своей неслыханной везучестью. Впрочем, сейчас он со всем смирился — ему остаётся лишь красить волосы в ярко-красный и оставлять на этом хрупком тельце всё более яркие и большие сине-фиолетовые отметины. Один удар ногой в живот — и спящий мальчик с глухим звуком оказывается на полу. — Ну всё, подъём, сколько можно дрыхнуть?! — Раздражённо окликает Фукасе, тоже спрыгивая на пол. Оливер вздрагивает, поднимаясь на локтях. Такие пробуждения не были для него редкостью, потому он быстро приходит в себя, отделавшись кашлем, и тут же расплывается в кривой улыбке. — Доброе утро, Фукасе. Как Фукасе спалось? — Он интересуется как можно ласковее, неуверенно поднимаясь на ноги. Бледнеет, пошатывается из стороны в сторону, но продолжает внимательно заглядывать в глаза, всем своим видом показывая, что получить от Фукасе сухое «нормально» для него сейчас гораздо важнее, чем что-либо ещё. Идиот. Фукасе лишь раздражённо щурится — Знаешь, Оли-чан, думаю, нам не стоит бинтовать твою руку. Это не поможет, но будет в глаза бросаться, опять Хио прикопается. Просто будь осторожнее, а на следующих выходных к врачу сходим. Идёт? — Старший треплет его по волосам, озадаченно глядя сверху вниз. Конечно, он прекрасно знает, какой ответ получит. — Идёт..! — Оливер смущённо потупился и неуверенно раскрыл руки для объятий, но Фукасе тут же отодвинул его подальше от себя за плечи. — Ладно, иди умойся, на тебя смотреть тошно, потом помогу тебе переодеться. Мальчик утвердительно кивает. Только сейчас он заметил, что одежда на нём не принадлежит ему, да и комната вокруг явно чужая. — А где мы вообще? Это… Платье Уны? — Он недовольно сжимает пастельно-голубой подол неповреждённой рукой. Не то чтобы он злится, нет, абсолютно плевать, в чём ходить. Единственное, что портит для него эту вещь — её обладательница. Фукасе тут же разулыбался, нервно, будто Оливер поднял какую-то неприятную и мерзкую тему. Не похоже на того Фукасе, который при желании без тени стыда или отвращения во всех подробностях перескажет самый извращённый фильм для взрослых или кровавую сцену с разлетющимися во все стороны внутренностями. — Ага. Она отказалась что-то другое давать, а своим свитером ты весь общий коридор обтёр. Кстати, на первый раз я прощу тебе вчерашние фокусы, но, надеюсь, ты понимаешь, что теперь заходить на кухню без моего разрешения тебе запрещено? А, уходя из дома, мне дверь придётся снаружи на ключ закрывать, походу. — Фукасе правда не злиться? Оливер так благодарен, что он может сделать? — Младший не сводит с него помутневшего от восторга взгляда. Чем, чем он заслужил его? Чем он заслужил его доброту? Как же сильно он его любит… Фукасе лишь беззвучно вздыхает, уже натягивая толстовку. — Шуруй умываться. Задерживаешь же. *** «Дорогой Фукасе. Оливер поздравляет тебя с чудесным освобождением. У тебя всё в порядке? Конечно, ты не станешь скучать, хотя Оливеру бы этого очень хотелось…» Нет, подожди. Это лишнее. Оливер крепче сжимает в руках красный фломастер, зачёркивая последнюю строчку, а затем и всё остальное. Увы, как бы он ни старался, все слова из потерянной предсмертной записки, которые ему так отчаянно хотелось донести до Фукасе, наотрез отказывались складываться в красивые связные предложения и лишь плавали перед глазами, будто издеваясь над ним. Оливер хмурится, прикусывая стержень маркера — кажется, сладковато-горький, хотя, когда Фукасе нет рядом, всё кажется каким-то безвкусным. Скоро тот окончательно перестанет писать, тогда придется просить у Уны ещё один, чего ему делать бы очень не хотелось. Конечно, она не откажет под пристальными взглядами Гуми и Фукасе, но Оливер не хочет чувствовать, что что-то ей должен. Он не хочет благодарить, не хочет даже смотреть в сторону той, что по какой-то причине настолько дорога Фукасе. Он хочет просто выбить ей зубы и заставить хрипеть от боли и страха. Это должно согреть, это обязательно согреет… Сейчас это мерзкое отродье сидит в соседней комнате вместе со своей не менее мерзкой подругой. Фукасе весело рассказывает им о чём-то, а ему, Оливеру, он велел сидеть в комнате и учить текст новой песни. Весь день он вёл себя предельно ласково и внимательно, видимо, чтобы не вызвать подозрений у подруг, с которыми они провели всё утро, репетицию, обеденный перерыв, и под конец дня напросились к ним на ночёвку ещё на одну ночь. Конечно, Оливер был против: ужасно хотелось домой, в знакомую тёплую постель, к любимым игрушкам. Было бы здорово наконец переодеться во что-нибудь уютное, желательно во что-то, что раньше принадлежало Фукасе, и долго-долго лежать с ним в обнимку, слушая его тихие рассказы о планах на неделю и вдыхая его запах. «Милый Фукасе, Оливер надеется, что то, что он сделал, ты поймёшь правильно. Оливер не злиться на тебя, и ему было с тобой по-настоящему хорошо. Однако если ты не можешь любить Оливера по-настоящему, то, пожалуй, у Оливера нет причин задерживаться в этом мире надолго. Оливер видит, как сильно он тебе надоел, и он хочет сделать тебя счастливым. Надеюсь, есть что-нибудь хорошее, что бы ты мог вспоминать о нём. Пожалуйста, будь счастлив, если сумеешь. До встречи!» Перечитав, Оливер раздражённо зачеркнул всё написанное им ранее. Глупо, скомкано, конец противоречит началу. Почему ему не удаётся уместить здесь и части того, что он хотел бы сказать Фукасе? Что он вообще хочет ему сказать? Я люблю тебя, несмотря ни на что. Ты часто желаешь мне смерти, а я не раз клялся, что готов сделать всё, что ты просишь. Я люблю тебя. Теперь ты перестанешь ненавидеть меня? Я люблю тебя. Теперь ты поймёшь, как я был нужен тебе? Я люблю тебя. Надеюсь, рано или поздно я встречу в аду всех, кого ты когда-либо любил. Я люблю тебя. Сохрани моё тело. Пожалуйста, хочу быть рядом и после смерти. Я люблю тебя, так сильно люблю. Тебе будет плохо без меня? Я люблю тебя Ты сердишься, что я не спросил твоего разрешения? Я люблю тебя. А ты за что так сильно меня ненавидел? Я так благодарен тебе за всё. Я так перед тобой виноват. Почему ты не хотел принадлежать мне одному? Я так старался ради тебя, ты ужасно мне надоел. Ненавижу. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я л ю б л ю т е б я. Я л Ю Б Л Ю Т Е Маркер перестаёт писать, и Оливер с досадой отбрасывает его в сторону, прежде чем скомкать исписанный альбомный лист. Не то, это всё не то, ему никогда не подобрать нужных слов, как бы искренне он ни говорил. Как же сильно кружится голова, лучше пока не подниматься на ноги. Оливер осторожно заглядывает под стол, сжав ладони на коленях. В комнате Гакупо царит неуютный беспорядок: одежда, какие-то бумаги, посуда, всё в перемешку украшает её пол почти равномерным слоем. Мальчик неуверенно, будто опасаясь, что к горлу снова подступит тошнота, склонился ниже: может быть, где-то здесь же завалялась ручка или карандаш? Было бы неплохо. Он осторожно отодвигает стул назад и усаживается на пол, продолжая оглядываться по сторонам. Единственный глаз то и дело задевает взглядом белый полиэтиленовый пакет из какого-то супермаркета: тот, судя по торчащим из него грязным пластиковым упаковкам, использовался для хранения мусора, который было слишком лень выносить. Оливер болезненно хмурится, притягивая его к себе за ручки, сжимая в руках гладкую шуршащую плёнку. Для начала стоило бы дописать записку, хотя… Плевать, он ничего не докажет Фукасе этими бессмысленными карлючками, которые тот наверняка даже не захочет разбирать. Подарки не всегда стоит комментировать, да и Фукасе волен самостоятельно делать выводы, ведь так? Он очень умный, самый умный на свете, вряд ли поймёт его как-то неправильно. Может быть, он действительно будет благодарен ему, пусть Оливер не сможет этого увидеть… Стоило бы поискать успокоительное или снотворное, чтобы было легче справиться с рефлексами и естественными реакциями. А ведь Фукасе прав, Оливер такое ничтожество, не может справиться даже с предельно простой задачей — натянуть на голову пакет и завязать его на шее, чтобы ограничить доступ к кислороду. Было бы здорово, если бы обе его руки на пару минут стали абсолютно здоровыми и позволили ему завязать узел, а затем все его десять пальцев одновременно поломались, лишая его возможности снять пакет с головы при желании, тогда бы оставалось лишь дождаться, пока сердце, что так и не научилось стучать, как следует, остановится. Плевать. Постарайся улыбнуться, так широко, как только можешь. Оливер уже не слышит, как стихают разговоры и смех за стеной. Он отчаянно сжимает спасительный кусок полиэтилена в руках. Он не сразу реагирует, когда дверь открывается и в дверном проёме появляется он. — Одевайся, Оли-чан, Гуми и Уна идут гулять, выйдем вместе с ними. Ты же выучил то, что должен был? — Фукасе улыбается, быстро присаживаясь на корточки перед Оливером. Тот низко склонил голову, безжизненными глазами глядя перед собой сквозь растрёпанные светлые волосы, а эта до ненормального широкая улыбка на бледном, измученном и испуганном лице заставляет что-то внутри Фукасе предательски дрогнуть. Почему он жалеет его? Разве условия, в которых он живёт, хоть в чем-то хуже того ада, через который довелось пройти ему, Фукасе, в его возрасте? Тогда почему он всегда выглядит таким несчастным? Фукасе с лёгкостью скрывает беспокойство, рассматривая дрожащие руки мальчика. — Эй, ну ты чего..? Плохо себя чувствуешь? — Он растеряно накрывает холодные ладошки своими, ненавязчиво пытаясь разжать их. Что могло его так напугать? Может, его снова тошнит, вот он и вооружился пакетом на всякий случай? Поняв, что ничего, кроме молчания, он в ответ не получит, Фукасе хмурится сильнее прежнего, косясь на торчащие из пакета пустые упаковки и картонные стаканы. Прекрати, прекрати его жалеть. И постарайся говорить веселее. — Оли, ты что, еду искал? Я ведь запретил тебе есть до выходных, забыл? — Он наклоняется ближе, ласково целуя его в лоб. Пару секунд молчит, всё ещё находясь чересчур близко, но Оливер по прежнему не реагирует, — …Вот чёрт. — Недовольно выдохнул старший, понимая, что не почувствовал привычного холода при прикосновении к лицу Оливера. — Холодно, Фукасе. — Будто прочитав его мысли, Оливер бормочет это тихо, едва различимо, зажмурив единственный глаз. Фукасе всегда забавляло то, как Оливер жалуется на сильный холод, даже валяясь с температурой больше тридцати семи. Однако сейчас ему было не до веселья, болеть дома у кого-то из друзей было явно не самой лучшей перспективой. Фукасе медленно отстраняется, поднимаясь на ноги. — Мегуми-и, у меня тут небольшая проблема…

«я всё ещё жив»