скелет в шкафу

      — прости, но не сегодня, — неразборчиво произнес ремингтон, доставая какой-то старый чупа-чупс из своего шкафчика. он сорвал оранжевую обертку, сунул конфету в рот и хлопнул дверцей достаточно громко, чтобы заставить эмерсона испуганно вздрогнуть.       ремингтон выглядел чересчур раздраженным: его и без того взъерошенные волосы торчали во все стороны, взгляд искрился, а движения были резкими и какими-то незаконченными. он напоминал воробья, недавно подравшегося и получившего сполна, однако макияж на его светлом лице лежал не тронутым, блестки отливали серебром на скулах. и хотя лейт был нервным и колким в тот день, на его пухлых, сладких от конфеты губах играла самодовольная улыбка.       и ремингтон было открыл рот, чтобы сказать что-то в ответ на озадаченный взгляд эмерсона, как коридор тут же утонул в учениках и их неразборчивом гуле. лейт глянул на настенные часы. до звонка с большой перемены оставалась пара минут, и он вряд ли успевал сбегать за еще одной булочкой в столовую. а в тот день давали его любимые — клубничные. живот скрутило, и он изобразил максимально мученическое выражение лица.       — почему? — неуверенно спросил барретт, но поняв, что в поднявшемся шуме его не услышали, он привстал на носочки и приложил ладонь к губам: — мы по средам всегда уходим! самые бесполезные уроки же.       ремингтон виновато глянул на младшего брата и заулыбался. его старомодные очки с красными стеклами висели у него на вороте тельняшки, и лейту нравился зеленый цвет глаз эмерсона. ему такого не досталось, и это не то что бы расстраивало, но было грустно. да еще и у барретта была привычка носить свои дурацкие очки с цветными стеклами, чтобы совсем уж непонятно было, что у него там за цвет. а цвет правда был красивый, глубокий и приятный, разбавленный серым. хорошее сочетание, думалось ремингтону, и, наверное, не должно оно было так думаться.       — у меня наказание до четырех, — пожал плечами лейт и проследил за реакцией эмерсона, который тут же вскинул в удивлении брови.       — наказание? — переспросил он и неловко покачался с носка на пятку, размышляя о чем-то. — за что? точно не за наш прогул географии, иначе и мне бы влетело. да и было это давно.       а потом эмерсон столкнулся взглядом со старшим братом, который показательно перекатывал чупа-чупс с одной щеки за другую, и вдруг вспомнил, что эти самые щеки ремингтон тщательно замазывал тональным кремом пару дней назад и сегодня утром. там, за косметикой, было что-то еще, что барретт к своему стыду проглядел.       — пожалуйста, не говори, что ты подрался, я прошу тебя, ремингтон, — измученно простонал эмерсон, сжимая тонкими пальцами ручку своего старомодного кожаного кейса.       он очень хотел бы не знать, что такое насилие, но возвращался к нему каждый день, потому что его дом и был насилием. эмерсон видел и слышал достаточно, но до сих пор не понимал, как можно было поднять руку. у него у самого никогда не хватало чего-то внутри на такое. отец называл это смелостью, но барретт был уверен, что смелость — это другое. но если вдруг она означала способность сделать больно кому-то, то эмерсон не хотел быть смелым. ремингтон же с ним был не согласен: он всегда был готов лезть в драку, чтобы защитить, отстоять; он не следил за своим бескостным языком и имел привычку выкидывать средний палец в самый неподходящий момент. по глазам было видно, что привык к саднящим костяшкам, темным синякам и разбитым губам. а у эмерсона скручивало все внутри от такого вида ремингтона, и его тошнило, тошнило, тошнило.       — наказание дали за прогул математики. мне жаль, эми. я должен был прийти и въебать ему, понимаешь? — виновато улыбнулся лейт, чуть склонившись к младшему. от него пахло сладким апельсином. эмерсон не знал, возможно ли это вообще, но и улыбка его была оранжевой-оранжевой. — я там всего лишь до четырех. подождешь меня, и пойдем домой вместе, ладно?       эмерсон вдруг почувствовал, как жгучим огнем затеплилось что-то в груди. так неприятно и кисло стало, будто он съел лимон целиком. и смотреть на ремингтона не хотелось совсем, потому что у того был такой игривый взгляд, будто все было шуткой. барретт любил его смешное «эми», но не любил, когда его бросали и не предупреждали об этом.       — эмерсон, ну, — ремингтон осторожно щелкнул младшего по носу. хотел еще растрепать его длинные волосы, но знал, что эмерсон терпеть не мог, когда его шляпу трогали, поэтому вытащил кислотно-оранжевый чупа-чупс из-за щеки и отдал его в руки барретту. — будто ты сам никогда без меня с уроков не уходил. пару часов всего, дождись меня. купим сидра по пути домой, как тебе такое?       острой, громкой трелью прошелся школьный звонок по коридорам, и ученики, окружившие парней, начали медленно рассасываться. они поделились на несколько групп и потоками направились в разных направлениях, исчезая в кабинетах. ремингтон схватил младшего за локоть покрпече. он никуда не ушел бы, но лейт вдруг испугался, что эмерсона может унести толпа. пальцы ремингтона больно удерживали на месте, и младший тихо шикнул: где-то там, на руке, красовался свежий синяк, едва-едва налившийся синим. лейт о нем не знал и знать не должен был, потому что этот синяк был не из дома. а все, что было вне дома, должно было оставаться там, как и все, что было в доме. эмерсон не позволял себе смешивать две свои жизни.       на лестнице, за спиной ремингтона, остановился высокий парень, и раны вдруг заныли. его светлую голову с кудрями эмерсон мог узнать даже в людном коридоре или в заполненной столовой на большой перемене. коннор дилкон, его одноклассник, обернулся на последних ступеньках и, поймав испуганный взгляд барретта, отсалютовал ему с широченной улыбкой, похожей на оскал. она искривила его лицо, которое прежде было светлым, но сейчас под правым глазом наливался огромный синяк. коннор усмехнулся сам себе, кинул презрительный, но до ужаса довольный взгляд на ремингтона, и эмерсон вдруг понял: наказание сегодня отсиживал только лейт, потому что этому ублюдку все сошло с рук.       — у тебя сейчас химия, да? — звонкий голос ремингтона отрикошетил от пустых школьных стен и с двух сторон обрушился на замеревшего младшего, заставив опомниться.       — да, да, две химии, — замямлил эмерсон, стискивая кейс в своих руках. он старался больше не смотреть брату за спину, где по ступенькам быстро взбежал коннор. — последние.       — вот и отлично, меньше будешь меня ждать. забились, да?       эмерсон только неловко поджал свои губы. мыслями был не здесь: химия обещала быть неспокойной. времени между последним уроком и окончанием наказания лейта тоже было достаточно для того, чтобы загнать его в мужской туалет на третьем этаже (там не работал дозатор и часто были проблемы с освещением, потому ходили туда редко). коннор ждал эмерсона в каждом кабинете и в каждом углу школы в любое время, которое сам посчитал нужным. такое редко можно было предугадать. коннор умел издеваться по-разному и на нервах играл искусно. эмерсон не так уж и часто попадал под его руку, потому что дилкон любил запугивать и угрожать, а потом не предпринимать ничего. тогда-то барретт по-особенному смешно шугался шагов за спиной, пустых кабинетов и хлопающих дверей.       — ну все, давай я типа хороший брат. — ремингтон осторожно подтолкнул младшего в спину и прочистил горло: — бегом на химию, эмерсон! жду тебя после четырех!       а потом лейт развернулся на пятках в своих черных старых конверсах и зашагал в противоположном направлении, не забыв улыбнуться своей очаровательной улыбкой еще раз специально для эмерсона.       никогда без тебя не сбегал с уроков, подумал младший и засунул блестящий чупа-чупс в рот, а потом со страхом добавил: но сегодня сбегу.

***

      он успел прыгнуть на крыльцо и спрятаться под навесом как раз вовремя — по крышам и окнам тут же ударил ливневый дождь. опустились густые сумерки, и город выцвел под тяжелыми серыми тучами. эмерсон брезгливо глянул на небо и был рад, что ушел с двух уроков химии, иначе бы пришлось добираться до дома вплавь. ремингтону, отбывающему наказание, и себастиану, вновь застрявшему где-то в городе, оставалось только посочувствовать.       хотя ливень был оглушающим, барретт по приевшейся привычке тихо открыл дверь и так же бесшумно скользнул внутрь, опасливо осматриваясь по сторонам. дома стояли духота и неприятный запах спиртного, заставивший парня сморщить нос после свежего воздуха на улице. эмерсон повел плечами в попытке сбросить давящее чувство страха и покрепче вцепился в ручку своего кожаного старого портфеля. хотелось верить, что отец не дома, но стойкий запах алкоголя и звуки возни из гостиной смеялись над ним. оттуда слабо светил телевизор, отбрасывавший моргающие тени на выцветшие зеленые обои, и эмерсону удалось различить фигуру мужчины, ползущую по стене в его сторону.       в сознании зажглась неоновая табличка, гласящая: «сваливай нахрен, выродок». барретт никогда бы не подумал, что слова отца могли настолько сильно впитаться в его мозг, однако именно они сейчас жгли внутреннюю сторону век. и совет был действительно дельным. надо было убраться в свою комнату как можно скорее.       эмерсон только хотел запрыгнуть на первую ступеньку скрипучей лестницы, как перед ним выросла ужасная фигура отца. она нависла над ним, худым и невысоким, так же тяжело, как висели над городом дождевые тучи. барретт тихо пискнул от неожиданности. ему не хватило буквально секунды.       — ты опять разукрашенной шлюхой ходил? — голос отца прозвучал раскатистым громом, и парень не сразу понял, был ли это звук с улицы или нет.       ходил, подумал эмерсон, и в его голове это звучало дерзко и уверенно, когда на самом деле он осторожно отступал назад, нервно сжимая в руке лямку портфеля. от отца ужасно разило перегаром да так, что у барретта заслезились глаза. наверное, ему следовало остаться на химии и подождать ремингтона, чтобы вернуться домой вместе, но никак не сбегать трусливо одному.       — где ты только взял эту косметику? на мои деньги покупаешь, дрянь? — отец тяжело ступил на эмерсона, и того чуть не парализовало от страха. на него продолжали угрожающе надвигаться. — с ремингтоном переодеваетесь в девчонок по ночам, а? чему тебя научила эта тварь?       язык словно отрезали. барретт не знал, что ответить, и не видел в этом никакого смысла, потому что диалога не состоялось бы в любом случае. с кем угодно (да даже с мертвым), но не с его отцом под несколькими бутылками пива. самое лучшее и правильное, что он мог сделать, это поскрее улизнуть от чужих рук и закрыться в своей комнате. переждать, пока кончится ливень, и вылезти через окно или дождаться прихода кого-нибудь из старших братьев. эмерсон не умел сам решать проблемы, а вот убегать от них — да.       его зеленые глаза нервно поглядывали за спину мужчины. лестница на второй этаж отдалялась и отдалялась от него, пока отец только припирал его к входной двери. эмерсон поднял свой кейс перед собой и был готов защищаться, чтобы не оказаться загнанным в угол.       — почему один?       — у рема…       говорить правду было глупо и подло по отношению к лейту. ремингтон никогда не сдавал эмерсона ни по какому поводу. если бы отец узнал, что тот отбывал очередное наказание, то, наверное, случилось бы что-нибудь страшное. младший не знал, какое из всех «страшных», что с ними когда-либо случались, могло произойти и не хотел даже предполагать.       — у него еще два урока, — замялся барретт и попытался совладать с собственным голосом, но тот пошел мелкими трещинами, стоило увидеть в глазах отца отражение его настроя.       за несколько лет эмерсон научился читать дальнейшие действия людей, но в основном только если они были злы или раздражены. остальные эмоции ему давались с трудом, потому что он их почти и не видел никогда. агрессию же замечал сразу и мог в целом догадаться, что на него поднимут руку, еще до того, как человек сам это осознает. отец поднимал руку всегда. не нужно было быть гением, чтобы додуматься избегать его в любое время дня и ночи, в любом настроении. сам отец представлял ужасный, пропитанный спиртом и сигаретным дымом комок гнева и ненависти всегда. эмерсон не мог расслабиться ни в одном углу своего дома, даже если отец спал.       сейчас у него сперло дыхание от знакомого блеска в глазах, и он бы совсем обмер, если бы дождь на улице не забарабанил по кровле с новой силой. эмерсон вдруг почувствовал дикий страх, прорастающий сквозь ребра. до этого дня ему доводилось оставаться с отцом наедине всего пару раз, и это были нелепые случайности, которые никогда не должны были повториться вновь, думал эмерсон. с буйным, подвыпившим мужчиной тяжело было справиться даже вдвоем. особенно, если этими двумя были он и ремингтон, двое щуплых мальчишек. и несмотря на свою худобу, у рема все равно хватало смелости бросаться между испуганным эмерсоном и разъяренным отцом. наверное, какое-то въевшееся в грудь чувство ответственности за младшего брата играло свою роль.       сегодня он стоял один со старомодным кожаным портфелем в руках и нервно оглядывался по сторонам. надо было сбежать сейчас же. проскользнуть между стенкой и отцом, увернуться от рук и закрыться где-нибудь, спрятаться, пока не вернутся домой старшие братья или хотя бы мать.       — шляется где-то такой же разукрашенный, — грозно проворчал отец. его лицо, заросшее щетиной и пожелтевшее от старости и алкоголя, некрасиво исказилось пренебрежением. — да вы с ним, блять, две девчонки. сними свою уродскую шляпу!       эмерсон боязливо поджал бледные губы. за несколько лет обидно уже почти не было. за самого себя уж точно, а вот за ремингтона — еще как. среднему неплохо так доставалось за его выходки с косметикой и одеждой. впервые он измазался тональником в шестнадцать, чтобы скрыть фиолетовые синяки, а потом неожиданно обнаружил себя с кисточкой в руках и ядовито-красными тенями. таким же его нашел и отец. после серьезной ссоры и драки, которую разнял себастиан (разнял — не то слово, потому что их отец если поднял руку, то никогда не опускал ее просто так; скорее перевел ее на себя, чтобы ремингтону не влетело), эмерсон поддержал лейта, несмотря на то что это могло выйти боком им обоим. отныне и впредь они пользовались косметикой вместе. это стало их совместным маленьким шагом к победе.       — позоришь своих родителей, выродок. надо запереть тебя на пару дней в подвале, чтобы мозги на место встали!       эмерсон вздрогнул то ли от крика отца, то ли от его слов. если подумать, мужчина действительно мог вытворить что-нибудь такое и даже бровью не повел бы. барретт помнил, как оставался без завтрака, обеда и ужина вместе с братьями, просто потому что отец так захотел. себастиану иногда удавалось сбежать за батончиками из ближайшего магазина и баночкой дешевой газировки, которую они делили на троих (все, на что тогда хватало его мелочи). эмерсон помнил, как не спал всю ночь, потому что вместе с ремингтоном искал свою первую шляпу и деревянные браслеты, которые отобрал отец. лейт безостановочно твердил, что они обязательно их найдут, потому что «этот старый хрен» не мог выкинуть их, однако не нашли ничего. эмерсон помнил, как оттирал от пола пудру и тени ремингтона в его комнате, пока последний, утомленный собственной истерикой, спал в постели младшего. после всего этого запереть эмерсона в их темном и холодном подвале было даже не блефом.       — я сказал, сними эту блядскую шляпу! — взревел мужчина, будто окончательно сорвавшись с цепи голодной псиной, и взмахнул рукой.       эмерсон, сердце которого пропустило разом несколько ударов, выронил портфель и кинулся к арке в кухню. шляпу с него сорвали. длинные, темно-каштановые волосы взметнулись вверх, запутавшись в лентах, и барретт едва не навернулся. он коротко взвизгнул, когда отец бесцеремонно притянул его к себе, но этот крик пропал в шумящем за окном ливне. от боли защипало в глазах, и эмерсон вслепую попытался вывернуться в крепких руках мужчины. он вцепился пальцами в руки отца, чтобы ослабить хватку, и пнул его ногой в живот. тот издал какой-то страшный рык, но шляпу отпустил. барретт, тяжело дыша и смаргивая накатившие слезы, налетел на обеденный стол, к которому чуть оказался не прижат, если бы вовремя не увернулся от отца. с режущим уши звоном разбилась глубокая тарелка с фруктами. яблоки покатились по грязному полу в разные стороны.       кровь громко билась в висках, сливаясь с шумом капель. эмерсон не мог вспомнить, когда в последний раз был настолько напуган, как в тот момент. за закрытыми окнами, под громко плачущим небом его собственный отец пытался навредить ему, и никто не мог услышать и прийти на помощь. рядом всегда были братья: то себастиан, то ремингтон кидались защищать его. чаще всего все кончалось не совсем так, как хотелось бы, но они все выходили живыми после каждого подобного случая и этого было достаточно. было достаточно того, что каждый из них еще чувствовал, как билось сердце в груди. сейчас эмерсон отчетливо слышал, как оно ровнялось с частотой его собственных мыслей в голове.       нет, нет, нет, нет, нет, нет, не-       барретт вдруг забыл как дышать — так сильно сдавила его шею ужасная лапа страха. а когда напуганному сознанию стало категорически не хватать воздуха, эмерсон вдруг всплыл в реальность, где отец больно уронил его на кухонный кафель и прижал тяжелым телом к полу. парень заметался под ним, пытаясь скинуть с себя. шляпа слетела, длинные волосы разметались по плитке. в нос ударил ужасный запах спиртного и грязной одежды.       — где ты только взял эти побрякушки, я же вышвырнул все, что у тебя были!       отец вцепился в длинные бордовые бусы на груди эмерсона и потянул на себя со всей силы.       — не трогай! — вскрикнул барретт и замахал руками, стараясь ударить мужчину, но тот тяжело нависал над парнем. — слышишь, не трогай!       леска, туго натянутая в кулаке, с хлопком лопнула, и бордовые бусины рассыпались по полу. эмерсон, охваченный жгучей обидой за украшение, которое ему принес ремингтон после того, как они не смогли найти браслеты, высвободил ногу из-под громоздского тела и со всей силы пнул отца то ли в грудь, то ли в живот. тот пошатнулся от удара и упал на спину. барретт, чувствуя тошнотворный ком, вставший поперек горла, отполз назад. он быстро нашел глазами свою шляпу, схватил ее и не успел даже подняться на ноги: его больно схватили за лодыжку.       — жестокая, неблагодарная дрянь! — гортанно заревел отец, вновь кинувшись на сына.       эмерсон взвизгнул от ужаса, и крик этот оборвался глухим стуком его затылка, тяжело встретившегося с кафелем. мир тут же поглотил монотонный писк, в глазах взорвались звезды. мужчина забрался на мальчишку верхом, придавливая его ноги к полу, чтобы вновь не начал пинаться, и сдавил тонкую шею.       — нравится, сука? — выплюнул отец, и его желтое лицо разрезала пополам ужасная ухмылка только от одного взгляда на задыхающегося в его руках эмерсона. — я воспитывал тебя недостаточно. берешь пример со своих конченных братьев. ну-ну, чему они научили тебя?       барретт глухо захрипел под натиском крепких рук и попытался оторвать их от шеи, но от бессилия смог только упереться в чужую грудь. он смотрел в глаза мужчины, сидевшего на нем, и не слышал, что тот говорил, но знал, что ничего хорошего. писк в ушах становился все громче и громче, будто монотонно пищали приборы жизнеобеспечения. эмерсон вдруг осознал, что его собственная сейчас должна была закончиться. в глазах темнело стремительно, а легкие жгло так, словно к ним приложили нагретое железо. горячие слезы потекли по вискам, в которых бешено бился пульс; сосуды грозились вот-вот лопнуть вместе с сердцем. эмерсон, отсчитывая свои последние секунды, бессильно уронил тяжелые руки, больше не сопротивляясь, и вдруг в ладонь врезалось что-то острое. с глаз будто спала пелена: он обхватил предмет покрепче и на своей седьмой секунде почувствовал, как полилась по рукам алая кровь.       хватка на его шее ослабла — эмерсон тут же захлебнулся воздухом. мир взорвался цветами, и пришлось зажмуриться, чтобы не выжечь себе глаза. все вокруг затопило шумом усилившегося за окном ливня, и будто из-под толщи воды доносились тяжелые вздохи и хрипы. справа от барретта упало что-то тяжелое, и все стихло. парень не сразу понял, показалось ли ему или нет, потому что голова ужасно гудела. но когда мир перед глазами перестал плыть, то зрение сфокусировалось на лежачем навзничь отце. его зеленые глаза, которые достались эмерсону, не моргали и безжизненно глядели в потолок. по коньячной плитке медленно растекалась лужа крови.       барретт случайно опустил взгляд на собственные руки, красные и липкие, потом на недышащего отца в нескольких сантиметрах от себя, вновь на руки, и его сердце сорвалось на бешеный бег. он отчаянно попытался оттереть с ладоней кровь, но она уже впиталась в рукава черно-белой тельняшки. эмерсон плакал и не знал, что плакал, — горячие слезы текли по ледяным от страха щекам и не останавливались. он задушенно всхлипнул и отполз как можно дальше от тела, пока не уперся спиной в кухонный шкафчик. его било настолько крупной дрожью, что почти не получалось вдохнуть полной грудью, и эмерсон беспомощно хватал ртом воздух, словно утопающий. за окном действительно тонул их город.       сколько точно прошло времени барретт сказать не мог. не только потому что время растопилось и секунды смешались с часами, но еще и потому что он не знал точной точки отсчета. сколько времени прошло — с чего? с момента как отец напал на него или как он сам вогнал ему осколок стекла в шею? может, стоило считать с прихода домой — как только эмерсон переступил порог? нет, если бы он не решил сбежать с химии, то тогда все было бы нормально. барретт уверен, что даже ливень не пошел бы, останься он в лабораторном классе. и он вместе с ремингтоном, злым и уставшим после наказания, вернулся бы домой по сухому асфальту, залитому оранжевым горячим солнцем.       «до-мой», — тяжело отбило сердце. оно, слипшееся от дикого ужаса, оторвалось от стенок внутренностей и медленно, возвращаясь к жизни, застучало. — «вер-нут-ся».       а который час?       эмерсон поднял взгляд на квадратные часы, висевшие на противоположной стене. стрелки показывали на какие-то цифры, но он не смог узнать ни одну из них, словно будь на их месте буквы, он бы и не заметил. тем не менее, барретт чувствовал, как время поджимало. скоро придет ремингтон, за ним себастиан, потом их мать, если опять не останется дежурить на работе.       скоро они вернутся домой.       эмерсон сделал глубокий вдох, досчитал до десяти, путаясь в цифрах (после тройки шла семерка, и он два раза назвал девятку), а потом собрал все свое мужество и воткнулся взглядом в труп отца. крови набежало немало. будет трудно — ну и пусть. наконец-то в доме приберется. немного пошатываясь на ногах, он поднялся с пола, и медленно направился в ванную. достал там ведро и тряпки, притащил губки и пахнущие хлоркой средства для уборки, оранжевые резиновые перчатки и принялся за работу.       вот что, подумал эмерсон и услышал, как его внутренний голос дрогнул, надо спрятать тело. себастиан почти каждое утро пел себе под нос какую-то дурацкую песню, пока собирался в университет. «нет тела — нет дела», — пел себастиан в неприятной манере, но эмерсон эти слова видел у себя на внутренней стороне век. и первое, что пришло в голову, — это их темный, холодный подвал. он был у них не отделанным (мать постоянно причитала об этом отцу, но тот сначала отмахивался, что забетонирует позже, а потом и вовсе стал игнорировать), поэтому полом в подавле служила утрамбованная земля с песком. там было холодно и почти всегда темно: одинокой лампочки под потолком не хватало, она светила тусклым желтым светом. подвал был заставлен всяким хламом, который хотели выкинуть, но потом благополучно забыли о нем. там был и детский трехколесный велосипед, на котором успел покататься только ремингтон, потому что сломал его через пару недель; и какие-то ржавые железные балки, которыми когда-то отец укреплял веранду на заднем дворе, и древнее бабушкино кресло, отправившееся в подвал тут же, как его получили в наследство. там же хранилась и старая морозильная камера. кажется, отец забрал ее с продовольственного склада, когда работал там охранником. гордился ей еще тогда сильно, вот только эмерсон не мог вспомнить, чтобы они хоть раз ей воспользовались. она простояла без дела на веранде пару недель, а потом мать наконец довела отца своими причитаниями, и он спустил ее в подвал, с глаз долой. наконец она могла поработать на своего хозяина.       эмерсон еще не знал, как будет избавляться от тела, но долго разбираться с неприятной сценой он не мог, поэтому первоочередным делом было спрятать труп до лучших времен. например, до сегодняшней ночи. сейчас он спрячет тело в морозильную камеру, а там, когда все заснут, закопает его… да прям там же. выроет яму поглубже, а потом просто разровняет землю. и не надо во двор тащить, портить газон. тут делов-то.       вновь досчитав до десяти, все еще неуклюже спотыкаясь о те же самые цифры, эмерсон взял отца за ноги и потащил через коридор. мужчина не имел пивного брюха, хотя злоупотреблял пивом — и это мягко сказано. барретт не мог похвастаться мускулами, но на занятия физкультуры все же ходил (чтобы хоть как-то поддерживать свою посещаемость со ставшими уже привычными прогулами). однако он все равно делал остановки каждые десять сантиметров. неровно бьющееся от страха сердце только отнимало больше сил. пот тек ручьем вместе с безмолвными слезами. мышцы горели, время поджимало. потом было немного проще — эмерсон подтолкнул тело, и оно мешком свалилось с лестницы на холодную землю. там он отыскал провод с вилкой от морозильной камеры, нашел розетку за коробками со старым сервизом и, скрестив пальцы, подключил все это. что-то тихо щелкнуло, а потом так же тихо, мерно загудело, как гудели холодильники. эмерсон открыл крышку морозильной камеры и с интересом заглянул внутрь. ее пустота подсвечивалась белым светом и едва-едва веяло холодом. наверное, нужно было время, чтобы нужная температура стабизировалась, но как раз-таки времени у барретта и не было. поэтому он стер пот вместе со слезами, размял кисти рук и вернулся к брошенному у ступенек телу. он с трудом перетащил мужчину к камере и вновь выпрямился. эмерсон не мог просто поднять восьмидесяти килограммовое тело. надо было сделать как-то по-другому, по-умному.       по частям, предложил внутренний голос. барретт вздрогнул и повел плечами, а потом задумался. дейсвительно, поднимать не все тело сразу, а по частям, медленно. он оглянулся в поисках чего-то, что могло бы помочь, и остановился на каких-то запечатаных коробках. они были не подписаны, но доверху полны чем-то хрупким и звенящим (вероятно, очередное наследство бабушки, на которое даже не взглянули). эмерсон осторожно дотолкал их до камеры, выстроил вплотную к ней и неуклюже уложил на них тело, начиная с ног. с такой высоты было проще засунуть мужчину в морозильник. вновь начал снизу: перекинул через бортик левую ногу, потом правую, надрываясь, закинул следом руки (тоже поочереди), покрепче перехватил под боками и из последних сил уронил тело внутрь. крышка морозильной камеры громко захлопнулась, и этот звук долгим эхом застрял в ушах. руки болели и подрагивали, щеки горели, и было до невозможного жарко, даже прислонившись спиной к работающей морозилке. хотелось разрыдаться в голос, но адреналин крепко держал кран истерики.       наверху ждала тяжелая уборка. эмерсон любил убираться, потому что он в целом любил занятия (часто это были либо уборка, либо рисование), которые уносили его сознание куда-нибудь подальше от реального мира. там, куда он исчезал на несколько часов, не было ужасных криков, звона бутылок и хлестких пощечин. не было ответственности и обязанностей. и пока барретт чувствовал себя в безопасности в своем вымышленном мире, это не было чем-то ненормальным и сумасшедшим. хотелось бы ему взять туда ремингтона и себастиана. они-то явно заслужили покоя больше, чем он сам.       однако сейчас, уборка не была простой. эмерсону не нужно было протирать пыль, мыть окна или подметать пол. стоя на коленях перед лужой крови на коньячном кафеле, сбежать от реальности казалось невозможным. все — буквально все — крепко держало сознание эмерсона в душной кухне: шум ливня, настенные часы, на которые он нервно поглядывал, кровь, осколки разбитой чаши из-под фруктов, порванные бусы и даже его собственная шляпа. эмерсон тщательно собирал лужу в ведро, и чувствовал, что вместе с паникой по глотке поднимался его скудный завтрак. руки были в резиновых перчатках, но кровь чувствовалась и через них. густая, вонючая, словно барретт трогал слизь. она будет преследовать его до конца жизни. и тут парень успел только подняться на ноги и склониться над кухонной раковиной, как горло сдавил ужасный спазм и его вывернуло. потом еще раз, а в третий глотку обожгло желудочным соком. эмерсон зажмурился до разноцветных кругов и сквозь бьющиеся о крышу капли услышал свой тихий плач, дрожащий и жалкий — так плачут мелкие звери, оказавшись в ловушке. а эмерсон барретт кропп был в самом настоящем капкане. с сегодняшнего дня — еще и зверем.       он заставил себя вернуться к беспорядку и поторопиться. за полчаса эмерсон поменял ведро пять раз, собрал все осколки и бусины, вымыл полы в кухне и в коридоре и расставил вещи так, словно их дом не знал, что такое насилие. он собрал пивные бутылки из гостиной в мусорный пакет, выключил телевизор, все это время тихо говоривший на фоне, и открыл окна, впуская свежий воздух. в комнаты тут же ворвался ветер с холодными каплями дождя, и стало на мгновение лучше.       входная дверь громко хлопнула где-то в пять часов вечера, когда эмерсон бросил попытки отстирать свою грязную тельняшку, рукава которой впитали кровь. напуганный до смерти шумом на первом этаже, он выдернул пробку из ванны, и коралловая вода медленно стекла в слив. мокрую кофту оставалось только похоронить вместе с отцом под землю, поэтому барретт закинул ее на самое дно корзины с грязным бельем. с голым торсом и босиком он осторожно выглянул из ванной и трусливо бросился в свою спальню, чтобы привести себя в порядок, потому что ему было что приводить. если не мысли в голове, то синяки на шее.