скелет в шкафу

      — это… странно… — выдохнул в темноту коридора себастиан и щелкнул включателем. вспыхнула желтым приятным светом лампочка, и этот свет вдруг теплом обнял парней.       на улице все еще не стихал ливень. стемнело слишком быстро и неожиданно для конца апреля, и город стоял в густом, словно кисель, мраке. себастиан смог почувствовать его, когда вместе с лейтом бежал жалкие пару метров от машины отца до крыльца их дома. дождь шел такой стеной, что через него буквально приходилось пробираться. промокли, конечно, до нитки. давно такого не было.       — куда бы он в такую погоду делся… — еще тише добавил данциг, снял с себя промокшую джинсовку, повесил ее на крючок и помог смешно фыркающему ремингтону стянуть с него прилипшую от воды кожанку.       — ну пропал и хуй с ним. надеюсь, и не вернется. пусть сделает одолжение. — выплюнул лейт. он нахохлился воробьем, растрепал свои выбеленные волосы и раздраженно хмыкнул. любое упоминание их отца приводило его во взвинченное состояние — вот-вот и взорвался бы. хотелось делать вид, что он — всего лишь большое недоразумение в жизни, которое просто долго разлагалось, как пластик.       ремингтона тогда больше волновало то, что эмерсон не дождался его и пошел домой один. туда, где его ждало их «недоразумение». наверное, сильно обиделся, хотя обидеть младшего было сложно. тот, казалось, не был способен на такое. ремингтон искренне не понимал, каково это не хотеть дать сдачи, уложить на лопатки, сделать больнее. в нем самом было столько энергии, которую он не знал, куда и деть, в то время как эмерсон просто помалкивал. тем не менее, барретт не дождался, а просто ушел, не предупредив даже. ремингтон подумал, что пусть эмерсон обижается на него хоть сто лет, но лишь бы ему удалось проскочить в свою комнату незамеченным и запереться там. потому что вряд ли тот смог бы защититься в одиночку.       поэтому ремингтон вспрыгнул на первую ступеньку лестницы и взбежал по ней за какие-то пару секунд, пока себастиан говорил еще что-то. его голос растворялся в шуме льющего за окном дождя, и эта погода действовала лейту на нервы. она щекотала центр брока и не давала выкинуть из головы тревожные мысли. наоборот, вихрем кружила в мозгу, держала в центре урагана. словно непогода была не за окном, а прямо внутри.       — эмерсон! — не выдержал ремингтон. в ответ — тишина.       комната младшего находилась напротив комнаты лейта, и они часто сбегали друг к другу по ночам, если их мучали кошмары или какие-то тревожные мысли. просто ложились вместе, болтали до утра, курили в окно и лечили раны друг друга, потому что никому до них больше дела не было. потому что у ремингтона всегда был только эмерсон, а у эмерсона — ремингтон. себастиан любил их не меньше и все так же шутил с ними какие-то пошлые, неуместные шутки, иногда читал лекции и отбирал лишние, по его мнению, сигареты. однако он начал отдаляться в первый год его обучения в университете. он первым закончил школу, и сейчас была очередь ремингтона. проблемы и недосказанные друг другу слова росли вместе с расстоянием между старшим братом. вселенная расширялась здесь и сейчас.       когда ремингтон по привычке бесшумно приоткрыл дверь в спальню эмерсона и осторожно заглянул внутрь, то подумал сначала, что его там нет. первое, что бросалось в глаза в этой комнате, — это пол, усеянный ручками, лайнерами, кисточками, вырванными листами из скетчбуков, у постели валялись пару желтых яблок и пачка мармелада; к столу было невозможно подойти — он был обставлен книгами (отец хотел выкинуть их, но эмерсон все забрал к себе, сказав, что отнес на мусорку); тетради завалили стол, рядом даже лежала небольшая пачка старых газет, которые эмерсон и ремингтон когда-то нашли в сундуке их бабушки. лейт знал эту комнату как облупленную, потому что проводил здесь, казалось, времени больше, чем в своей собственной. он спокойно ориентировался в этом хаосе даже ночью, искусно огибая каждый ластик на полу. эмерсон был частью этого беспорядка, и ремингтон заметил его не сразу. тот сидел на коленях перед стеной и дрожащей рукой вырисовывал лайнером кирпичи.       — эмерсон! — не сдержался лейт и тут же ударил себя по губам, сожалея о том, что сделал. младший под его крик вздрогнул и, казалось, сделался еще более нервным, чем был до этого. — прости, я не хотел напугать. я волновался. ты в порядке?       барретт ломано улыбнулся, не оторвав взгляда от белой стены, исписанной на четверть, и невнятно ответил:       — все в норме, все хорошо, ага.       эмерсон никогда не чувствовал неловкости с ремингтоном в моменты молчания, но та опустившаяся тишина, разбавляемая дождем — гребаные капли барабанили и барабанили по окну, — давила на парня тяжелым прессом, беспощадно перемалывая его кости. эмерсон не знал, с чем ему нужно было совладать в первую очередь: с дрожащими руками, ломающимся голосом или мыслями? мир сжимал его со всех сторон, запечатывая в маленькую, бетонную коробку его душной комнаты. барретт вдруг понял, что разучился дышать, и теперь судорожно втягивал воздух носом и выдыхал его, отсчитывая про себя секунды. время не вело ни к чему, но он свято верил, что это могло успокоить его.       ремингтон, виновато потупив взгляд, сцепил руки в замок перед собой и присел аккурат рядом с напрягшимся эмерсоном. ладони потели, и лайнер то и дело пытался выскочить из мокрых пальцев, но младший не останавливался и продолжал выводить линии. ему казалось, что если он остановится, то его непременно раскроют и тут же ворвутся незнакомые люди, в руки которых ремингтон добровольно его отдаст.       отдаст. лейт отдаст эмерсона и не вернется за ним никогда. если отдаст ремингтон, то отдаст и себастиан. а если себастиан, то отдаст и мать. какое уж ей дело до эмерсона? что с ним станется — подумаешь, младший сын. ее заботы удостоились только себастиан и отчасти ремингтон, потому что тогда отец еще не пил и можно было никого не защищать. можно было не кидаться под руку, не врать, что мальчики еще в школе, когда они мирно отсыпались в комнатах за бессонную, неспокойную ночь. было время до эмерсона, когда можно было не прикладываться к точно такой же бутылке, из которой пил и отец. эмерсон, видимо, этого времени не заслужил.       отдаст, с ужасом подумал барретт, и его холодная от страха рука соскользнула с прямой линии колонны. ремингтон такого не стерпит. эмерсон, в первую очередь, — младший брат. а младшие братья не могут быть монстрами. барретт однажды специально сломал снеговика во дворе, которого так долго и трепетно строил лейт, — и это должно было стать единственной причиной, чтобы услышать от брата слова «ты» и «монстр» одновременно. эмерсон зашел дальше. и ремингтон, сытый по горло прошлогодней выходкой, точно отдаст его кому угодно, чтобы больше не нужно было притворяться, что он любит младшего.       — я обидел тебя? — неуверенно спросил лейт, вглядываясь в профиль брата. тот напряженно смотрел в стену и продолжал старательно выводить черные линии. кожа его сделалась бледной-бледной, и эмерсон мог бы стать своим собственным полотном.       барретт, не зная, что и ответить, лишь неопределенно пожал своими худыми плечами. на них спадали мокрые волосы, спрятанные под шляпой, и ремингтон мог почувствовать запах липы. среди них всех эмерсон был единственным, кто любил что-то более естественное, чем взрывной запах карамели или дурманящей пьяной вишни. от младшего пахло лугами и приятной, совершенно не страшной свободой, о которой мечтали оба. ремингтон не был уверен, мог ли он думать так о своем брате, но этот запах был причиной, почему можно было — нужно было — прийти к эмерсону ночью. и в этом был весь шарм: свободой и красотой пахло не от него самого, а от другого живого человека.       — ну прости меня, эмерсон, я бы без тебя не свалил с уроков никогда, веришь? просто этот еблан, коннор, сказал полную хуйню и мне надо было сломать ему нос, — злостно выплюнул лейт и сжал кулаки до побелевших костяшек, правда через мгновение он гордо заулыбался: — нос я ему, конечно, не сломал — пожалел. а вот синяк на пол-ебала поставил. видел? так вот это я!       парень громко хохотнул, и эмерсон, стараясь удержать рвущуюся наружу тревожность, выдавил из себя что-то похожее на улыбку.       ужасно скребло изнутри. оставляло полосы на стенках глотки, смешивало органы, путало их и поливало желудочным соком. эмерсона мутило и бросало в холодный пот, хотя щеки пылали жаром. его натянутые струнами нервы дрожали, готовые вот-вот лопнуть под таким давлением. и если бы ремингтон продолжил зажимать его с вопросами, то барретт, наверное, грохнулся бы в обморок.       — я думал, мы договорились, что ты дождешься меня и мы пойдем домой вместе, — вдруг шепотом заговорил ремингтон. эмерсон казался ему нервным и каким-то чересчур возбужденным, и спугнуть его сейчас было проще простого. у него никогда не было особого умения общаться с людьми. просто так сложилось. не мог барретт разбираться ни в своих, ни в чужих эмоциях и чувствах. лейта это порой раздражало, например, когда тот сломал его снеговика в прошлом году. о, он был уверен, что ударит младшего и даже не пожалеет об этом. однако не ударил и наконец полностью принял тот факт, что эмерсон просто не может по-обычному, и все тут. — я просто волновался, ладно? и ты знаешь, почему… а еще этот ливень…       ремингтон крупно вздрогнул: мокрая одежда неприятно липла к телу и холодила кожу, и, кажется, пол под ним тоже теперь был мокрым. эмерсон проследил за взглядом брата и глянул в окно, за которым стеной шел дождь. под косым углом падали крупные капли, стучали в стекло и по крыше, не стихая. в какой-то момент этот зацикленный звук дождя настолько въелся в кору мозга эмерсона, что тот не сразу понял: это действительно ливень или все происходило только у него в голове. дождь не давал сосредоточиться и отбивал все мысли, но одна все же проскочила. и эмерсон отмер.       — мы можем не говорить об этом, если ты не хочешь или тебе неприятно-       — да, я обиделся, — четко и быстро произнес барретт и тут же прикусил свой язык. это было совсем на него не похоже, потому что эмерсон не имел привычки обижаться. и это было ложью, потому что он всего навсего трус: испугался коннора дилкона и его компании. так по-детски, подумал эмерсон, однако что не делают дети? они точно не убивают людей. и это то, что нужно было барретту.       ремингтон, растерявшийся от такого тона, изумленно моргнул, будто ослышался, а потом на его лицо легла ужасная тень вины. у эмерсона от такого вида брата засосало под ложечкой, и его только сильнее замутило. что же он делал? он совершенно не справедливо заставлял лейта чувствовать себя неправым и провинившимся.       это не то, это не так, лихорадочно думал эмерсон, бегая своими зелеными глазами по стене. на ней не было написано ответа — только длинные и узкие улочки его собственного провинциального городка, придуманного еще в девять лет. он имел привычку сбегать туда, лежа в своей постели, уставший, измотанный и убитый. за стеной, этажом ниже, обычно кричали мать и отец, но их крики никогда не доходили до этого города. в нем были только скрип повозок, цоканье каблуков и подков по мощенным улицам и звонкие, сливающиеся воедино голоса жителей. город кипел, бурлил жизнью в любое время суток, стоило эмерсону только погрузиться в него. там было уютно и холодной безлюдной ночью, и звенящим, залитым солнцем утром. барретт был и путником, и фонарщиком, и торговцем, и священником, и мэром. он был создателем, и он был самим городом — каждым камнем, каждым углом и каждым звоном колокола. у эмерсона никогда не было тела в привычном его понимании, потому что эмерсон был богом — кем-то всемогущим и вечным. и в этом бессмертии: в горящих фонарях, в центральном фонтане, в бродячих кошках и в каждом окне — он неожиданно нашел ответ.       эмерсон действительно умел обижаться, и все до этого момента было глупой иллюзией и самообманом, которые он сам выстроил вокруг себя. забаррикадировался, потому что ненавидел бессмысленные и глупые обиды матери и отца. потому что их обиды вели к чему-то разрушающему. обида была одним из столпов декаданса, в который эмерсон не хотел забредать, но не знал, что уже был почетным гражданином. там, в школьном коридоре, барретт был не просто обижен на ремингтона, который не посчитал нужным предупредить его. он глубоко расстроен тем, что с ним и его чувствами решили не считаться. еще он был вне себя от обиды на коннора дилкона, который думал, что мог позволить себе все, что захочет. это было неправдой, и у эмерсона до боли чесались руки, чтобы доказать ему это. такое ужасное чувство охватило его сердце в одно мгновение, что закипело все внутри, забурлило. младшему вдруг показалось, что он вот-вот сварится.       — эмерсон, — неуверенно позвал ремингтон, и его голос жалко надломился на первой же букве. лейт чувствовал себя взаперти в комнате младшего, потому что эта комната без полуторы стены как была миром барретта — только ему известным и существующим по его правилам. — эмерсон, я…       ремингтон хотел было дотронуться до него, но отпрянул от страха, когда дверь в комнату резко распахнулась. эмерсон, напоминавший комок оголенных проводов под напряжением, от неожиданности подпрыгнул на месте и едва не вскрикнул. каждый из них научился передвигаться бесшумно за несколько неспокойных лет жизни. и это здорово спасало парней, когда надо было тихо дойти до кухни за газировкой и вернуться обратно или благополучно добраться до своей комнаты, чтобы не выходить из нее потом. между ними, однако, это работало немного по-другому. и если себастиан и эмерсон пугали друг друга не специально, то ремингтон имел привычку выпрыгивать из-за угла или прятаться в темном углу комнаты, чтобы потом неожиданно поймать за руку или лодыжку. и обычно это веселило барретта, но в тот момент он был готов взорваться от смешанных чувств: злобы, раздраженности, дикого страха и абсолютной потерянности. однажды ремингтон влил разного спиртного в один бокал, и даже от того коктейля эмерсона так не мутило, как в этот вечер.       — вы тут в порядке? — деликатно спросил себастиан, оставаясь на пороге и не проходя глубже в комнату. он был единственным в этих стенах, у кого еще сохранилось чувство личного пространства. данциг не пускал в свое и не нарушал чужого, при этом он не казался холодным или безразличным. где он этому научился, эмерсон мог только гадать, потому что где-то явно за пределами их дома, а в те подробности себастиан их сильно не посвящал. — ох ты ж… вы оба мокрые до пизды, ребята, а с ремингтона еще и натекло.       лейт разразился смехом, и старший поддержал его. эмерсон же искренне не понимал шутки. его било током, сознание пускало импульс по веткам нервов, и барретт чувствовал, что еще немного и он точно взорвался бы. он пытался убедить себя, что это обыденно: себастиан, который поднимал на смех ремингтона, и ремингтон, который задушенно смеялся и придумывал ответную колкость. а эмерсону как никогда нужно было что-то обыденное, потому что его руки были в крови, и нельзя было допустить, чтобы кто-то узнал об этом. поэтому он стиснул свою истерику и выдавил из себя улыбку настолько естественную, насколько смог.       — давайте, девчата, сохните! — звонким голосом прикрикнул себастиан и кинул махровое полотенце в ремингтона. эмерсон был готов ловить второе, но данциг сам подошел к нему и, сняв с него шляпу, накинул на влажные волосы полотенце. себастиан смотрел на него с едва заметной, теплой улыбкой, и к своему огромному стыду барретт не чувствовал себя в безопасности. — в норме? ремингтон сказал, ты ушел без него.       — да, он обидел меня, — таким же шепотом ответил эмерсон, перехватывая полотенце и не разрешая трогать себя. во второй раз эта фраза далась ему легче.       — обидел? вот дерьмо, бывает же, — хмыкнул данциг и мельком глянул на лейта, стягивающего с себя белую футболку. тот смешно пытался выпутаться из неприятно прилипающей к телу ткани. — дома никого не было?       эмерсон позволил себе замешкаться лишь на какую-то долю секунды. убийство отца было эпилогом его истории, а теперь начиналась первая глава, затяжная, сложная и весьма непонятная — потом будет легче, но первые страниц сто надо просто перетерпеть. поэтому он поймал свое гулко бившееся сердце, остановил вертящийся перед глазами мир и ответил:       — никого. так непривычно тихо и спокойно. даже не верится.       эмерсон смотрел внимательно. смотрел, как себастиан поджал губы и как его глаза сощурились в привычной ему манере. смотрел, как он понимающе кивнул головой и как ему тяжело было не отвести взгляд. младший едва сдержал облегченный стон, когда на его плечо опустилась ладонь в поддерживающем жесте. данциг верил ему.       — нахрен этого урода! сегодня среда, а значит в шесть начнут показывать «офис». наконец-то я смогу глянуть его по телеку в лучших традициях. где там попкорн и пицца? — неожиданно громко произнес ремингтон, укутанный в белое полотенце. его белые мокрые волосы стояли торчком, и сам он был похож на маленького и прожорливого ежа.       — кажется, там была замороженная, — задумался себастиан, потом вновь обратился к притихшему эмерсону. тот выглядел не просто обеспокоенным, а по-болезненному потерянным, и старшему не нравился такой вид брата. данциг слабо потряс эмерсона за плечо, заставив поднять голову. — сегодня все будет хорошо, обещаю. голодный?       барретта мутило не первый час, но он слабо улыбнулся и кивнул в ответ, потому что это то, что от него ждали, ведь это обычно и естественно. себастиан, довольный ответом, пропел строчки какой-то песни про уютную и спокойную ночь перед рождеством и покинул спальню первым. оставшись один на один с эмерсоном, ремингтон только неловко окинул его виноватым взглядом, но на что-то большее не нашел смелости. поэтому он просто бросил тихое «жду тебя» и выскочил из комнаты вслед за себастианом. и эмерсон наконец смог вдохнуть полной грудью.       дождь за окном продолжал нещадно лить. солнце упало за горизонт и утонуло в этой грязной канаве.

***

      вечер был неспокойный, и каждый из братьев это заметил. ремингтон элегантно развалился на диване вверх тормашками и нервно поглядывал то на телевизор, то на часы, то на слабое отражение эмерсона, когда экран становился черным на доли секунды. себастиан же не мог усидеть на месте со своим телефоном и удалялся несколько раз, чтобы прослушать или записать голосовое сообщение. барретт хранил напряженное молчание и с замиранием сердца следил за старшим братом каждый раз, когда тот исчезал за углом в коридор. тревожности добавляло то, что мать долго не возвращалась с работы. данцигу удалось дозвониться до нее только в восьмом часу вечера, когда дождь за окном немного стих. ни эмерсон, ни ремингтон не смотрели, как за их спинами туда-сюда вышагивал себастиан, хмуря брови. разговаривали они так тихо, что за голосами актеров с телевизора было толком ничего не слышно. пульт лежал рядом, но барретт боялся, что если сделает тише, то это будет подозрительно. ремингтон же не мог заставить себя сдвинуться с места.       под раздражающую музыку из титров, младший напряженно ждал конца разговора. они должны были заговорить об отце. должны были, потому что мать всегда жаловалась на него в любой удобный момент, даже когда тот находился рядом. такое перерастало в настоящий скандал, в котором участвовали даже мальчики, сидя по своим комнатам на втором этаже. эмерсон действительно не понимал, чьей вины здесь было больше: отца или матери? ни один из них не шел на компромисс, ни один из них не старался. барретт не знал, что все еще держало их вместе. была ли причина в них, в дурацком доме и наследстве или в том, что по-другому они любить не умели? может, это их представление любви и всего-то? они ведь взрослые, а взрослые всегда знают, что они делают. вот и их мать и отец были готовы нести такие тяготы (читать: пьянство, ругань и бесчисленные синяки) во имя любви. потому что бог говорил, что любить того, кто любит тебя проще простого, а возлюбить врага сложнее. и любить врага, наверное, приравнивалось к делам святых. эмерсон все хотел задать этот вопрос на воскресной службе еще с класса пятого, но ремингтон всегда утягивал его до того, как она заканчивалась.       а может, дело в нас, подумал барретт, сделавшись опустошенным и полым на мгновение, может, это мы держим их.       — сказала, будет к утру, — устало выдохнул себастиан. эмерсон не видел его, но по голосу понял, что старший не просто не спокоен, он разочарован и выжат.       — ну и пусть катится, — вложив в свой тон всю грубость, бросил ремингтон, а потом закинул очередную жменю попкорна в рот. он был сладким и лип к рукам, приятно склеивал свежие раны, замазывал обиды.       — ты за языком следи, — одернул его себастиан, и за окном бесшумно сверкнула молния, озарив больным, белым светом небо. — все мы здесь с проебами, но думаю, она заслужила чуть больше уважения, чем отец.       — ты так думаешь, — отстраненно отозвался лейт, ставя огромную, грязную кляксу не просто в конце их разговора, а в конце их дня. вечер был окончен.       эмерсон держался напряженным. он вслушивался и ждал, когда грянет гром, но не услышал ничего, кроме знакомой мелодии с экрана телевизора — следующая серия, которую себастиан смотреть не собирался. старший, с упреком зыркнув на ремингтона, ушел на кухню и больше в гостиной не появлялся. эмерсон нервно отстукивал пальцами по своей тощей коленке. ему хотелось видеть и контролировать всех. было гораздо спокойнее, когда себастиан был с ними, потому что тогда барретт точно знал, что старший не в подвале, где лежал труп; тогда он точно знал, что никто не вглядывался в кухонную плитку и не рылся в корзине с бельем. эмерсону нужно было больше глаз и ушей в этом доме.       и пока себастиан подозрительно пропадал где-то там, в кухне, то ремингтон подозрительно молчал здесь, рядом. до этого он смотрел на эмерсона незнакомым взглядом, а потом вдруг замолчал. барретт, никогда не слышавший, как ремингтон молчит, не мог найти себе места в своем доме. было тревожно в кресле, было тревожно в гостиной, в спальне, в каждом коридоре. до этого — когда отец был жив – эмерсону было просто страшно, но теперь ветви нервов медленно сгорали, как фитиль. он бы предпочел вслушиваться в звуки дома из-за пьяного отца, который мог ударить, а не из-за братьев, которые могли увидеть лишнее.       мерзкой жвачкой прилип эмерсон к старому креслу, и больших усилий стоило ему оторвать себя от него и на негнущихся ногах подняться в спальню. они едва донесли барретта до постели. эмерсон упал на нее камнем и, когда взметнувшееся вверх одеяло накрыло его, больше не двигался. тяжелой была особенно голова: казалось, каждая мысль весила не меньше килограмма. они, словно хранимые в холщовом дырявом мешке, тянули барретта вниз, где уже должно было быть дно. и каково же было его отчаяние, когда там оказалась прожорливая черная дыра, вместо грубой земли. эмерсон предпочел бы разбиться насмерть, но никак не зависать в потоке ужасных, тревожных мыслей.       нужно дождаться, когда все заснут, подумал эмерсон и тут же вскочил с постели. если он пойдет готовиться ко сну, то может, и братья тоже? просто последуют его примеру. поэтому барретт тихо выглянул из своей комнаты в коридор, прислушался к звукам из гостиной и поспешил скрыться в ванной. он наспех почистил зубы, специально громко стуча принадлежностями, выкрутил на максимум краны в раковине и в ванне и под всю эту какофонию звуков наконец глянул в зеркало. от самого себя стало еще более тошно: кожа была нездорового серого цвета, губы налились кровью и опухли оттого, что эмерсон не переставал кусать их в попытках отвлечься; глаза сделались больше и будто впали глубже в череп, а высохшие волосы спутались и темными прядями спадали на плечи, казались снова грязными. барретт подцепил пальцами бордовую ленту, повязанную на шее, развязал узел и стянул ее с себя. на побледневшей коже расплылись уродливыми кляксами синяки, будто разводы на холсте, и с ними шея парня казалась до ужаса хрупкой.       эмерсон поджал губы, почувствовав, как они задрожали, и вцепился пальцами в раковину. тело крупно дрогнуло от подступающего к горлу спазма.       — ну нет… — болезненно застонал он, выгнул худую спину колесом, и желудочный сок смешался с водой, бегущей в слив. пришлось чистить зубы еще раз.       потом умылся, вновь повязал ленту на шею, чтобы не было видно следов ни ему, ни кому бы то ни было еще, закрутил везде краны (постоял немного в тишине, успокоился), нашел в корзине с грязным бельем свою испорченную тельняшку и тихо вернулся в свою комнату, не забыв погасить свет на втором этаже. внизу все еще слышались голоса актеров, но ни звука от братьев, и барретт с трудом подавил желание спуститься и проверить, чем они там занимались. воображение рисовало картины, где они за несколько лет решили заглянуть в подвал и нашли там труп отца, а сейчас на кухне вызывали полицию. быть не могло такого. с чего бы им спускаться куда-то и звонить кому-то, когда сегодняшний вечер похож на вечера, которые у них когда-то были до этого? все тот же взбалмошный ремингтон, бросающийся необдуманными словами, все тот же себастиан, тащущий на плечах роль мамочки, папочки и старшего брата, все та же мать, пропадающая допоздна на работе, и отец, чей след простыл. все было таким обычным, но и незнакомым одновременно. эмерсон никогда не видел, чтобы ремингтон смотрел на него так, как сегодня. он никогда не видел себастиана, которого беспокоит отсутствие отца. и эмерсон никогда в своей жизни не видел такого ужасного, холодного для конца апреля ливня. день был сюрреалистичный и неправдоподобный. казалось, что завтра барретт вновь пропустит будильник, не успеет позавтракать и улизнет в школу вместе со старшими братьями до того, как вниз спустится недовольный и раздраженный отец. однако в голове, будто заголовком для первой страницы газеты, горела надпись: «ЭМЕРСОН БАРРЕТТ КРОПП ЗАРЕЗАЛ СОБСТВЕННОГО ОТЦА». и не верилось ни во что: ни в будущее, ни в прошлое и уж тем более ни в настоящее.       младший рухнул на кровать и отвернулся к приоткрытому на форточку окну. ветер завывал и бросал редкие капли в комнату — ливень вновь усиливался. вновь застучало по крышам, вода побежала вниз по улицам, деревья зашумели листвой. в неспокойную голову ударило запахом свежей травы и асфальта — запах апреля. и эмерсон утонул в ожидании, потеряв счет времени и даже пространству. в какой-то момент остались только он и открытое окно, через которое выходила вся жизнь. барретт подумал, что он уснул или, может, умер, ровно до того, пока постель, в которой он лежал, не прогнулась под тяжестью еще одного тела.       — эмерсон… — таким тихим шепотом позвал его ремингтон (а это был именно ремингтон и никто другой), но его голос все равно умудрился пробраться в самый дальний угол сознания, где были только эмерсон и открытое окно. — эмерсон, спишь?       барретт зажмурился и задержал дыхание от неизвестно откуда взявшегося страха. он не раз притворялся спящим в детстве, когда в комнату заходила мать или отец, но то было ради веселья, потом ради избежания скандалов. а теперь даже сердце замерло, чтобы ненароком не сдать с потрохами эмерсона. чужая рука осторожно приподняла одеяло, перетянула немного на себя и боязливо, едва касаясь, легла на бок младшего. ремингтон, сомневаясь, делал ли все правильно, придвинулся ближе к эмерсону и несмело обнял со спины. его горячие пальцы коснулись напряженного живота барретта и мягко огладили его, призывая успокоиться.       когда он вообще умудрился проскочить в комнату? как сделал это так тихо и незаметно? эмерсон часто засыпал вместе с ремингтоном в одной постели. комната барретта практически была их общей, однако в тот вечер, он не мог понять, зачем лейт пришел к нему. все было обычным и естественным — именно так, как эмерсону и хотелось, но теперь он не мог уловить и блика знакомой повседневности. ее будто отразили в негативе.       ремингтон устроился на подушке выше младшего и полностью прикрыл его со спины, словно защищая. в детстве эмерсон предпочитал место у стены, боясь, что монстр мог утащить его в темный угол, и тогда ремингтон смело ложился на краю, причитая о том, что падет героической смертью. привычка осталась у обоих.       — прости меня, — голос лейта вдруг упал до тембра эмерсона и пошел хрустящими трещинами. реальность колебалась и была похожа на наждачную бумагу. оба замерли, чтобы ненароком не порезаться.       говорить было сложно. эмерсон продолжал притворяться спящим, хотя в этом едва ли был смысл: лейт слышал его прерывистое дыхание и чувствовал, как билось в груди сердце. он знал, что спящий эмерсон расслабленный, податливый и очаровательный — не такой, как сейчас. а барретт был вытянут в тугую гитарную струну, раскатан, как барабанная мембрана, и зажат, как отпетая клавиша. на него давили стены, открытое окно, шум дождя, ремингтон и события сегодняшнего дня. отец был мертв. и, казалось бы, это решало столько проблем. но на самом деле лишь обменивало их на новые: никакого больше пьяного отца, эмерсон, возьми лучше чувство, будто тебя сейчас схватят за задницу, бессонница, кстати, в подарок. и ощущалось все это так, будто голову заключили в тиски, с каждой секундой сжимающиеся все сильнее.       — я знаю, что это все оправдания и они тебе ни к чему, но послушай меня только, ладно? — несмело продолжил ремингтон. он тепло шептал куда-то в макушку, заставляя мурашки бежать вниз по позвоночнику. эмерсон дрогнул оттого, как щекотно они прострелили поясницу. лейт знал, что младший не спал, но тот почему-то не мог заставить себя заговорить. — я должен был уйти без тебя, потому что это было мое личное дело: уебать коннору. он сказал херню. он всегда говорит ее, но тогда… еще и отделался от наказания, ну конечно, блять. я устал удивляться. эми…       барретт смотрел, как гнулись от сильного ветра деревья за окном и как падал косой стеной ледяной дождь. от открытого окна, где умещался целый мир, веяло холодом и опасностью. здесь же, в своей постели, вместе с ремингтоном и его теплой рукой, оглаживающей в успокаивающем жесте живот, было по-странному уютно. эмерсон вдруг поймал себя на мысли, что ему приятно было осознавать, что где-то там страшно и небезопасно, когда он сам защищен и согрет. барретт хотел сказать, что ничего подобного он никогда не испытывал, а потом тут же стыдливо остановил поезд своих мыслей. ему всегда было спокойно с ремингтоном, какие бы ужасы не происходили за окном или за дверью. было тепло зимой, когда еле грели батареи, было тихо ночью, когда родители в очередной раз выясняли отношения внизу, и было нестрашно, когда они вылезали из окна второго этажа, чтобы сбегать в ближайший магазин за газировкой. ремингтон всегда был катализатором всего плохого. он не умел решать проблемы (в силу того, что сам был большой проблемой), но обладал особой способностью разбавлять все ужасы реальности. эмерсону нужна была такая микстура, и старший брат отдавал ее ему — лечил, как мог. и хотя все его старания были по-детски неудачными, этого было достаточно, потому что больше никто никогда не пытался сделать эмерсона счастливым, кроме ремингтона. и действительно ли стоил барретт всех этих стараний? никто и никогда не любил его, как это делал ремингтон.       и никто никогда не полюбит меня так же, как ремингтон, с волнительной дрожью подумал барретт и не заметил, как его безмолвные слезы превратились в рыдания. и грянул гром.       лейта бросило в холодный пот. он видел плачущего эмерсона не раз, а когда были совсем маленькими могли вообще вместе плакать, так что это не было в их семье чем-то из ряда вон выходящим. в старшем возрасте поводом всегда становился отец, и ремингтону ни в коем случае не хотелось становиться с ним в одной линии в списке причин для слез эмерсона. лейт наоборот всегда старался успокоить и защитить — это было какой-то неофициальной, нигде не оформленной обязанностью. ремингтон, который толком и не понимал, что такое семья, просто чувствовал, что это правильно — научить кататься на скейте, поделиться мармеладными червячками, отдать свои прошлогодние сочинения по литературе и вступиться, когда отец вновь поднимает руку. и сейчас ремингтон ужаснулся от самого себя, потому что то самое чувство подсказывало ему, что это было недопустимо — чтобы эмерсон плакал из-за него.       — эми… — тихо позвал лейт и осторожно надавил на плечо младшего, заставив развернуться к нему лицом. в темноте, разрезаемой светом фонарей с улицы, их глаза встретились, и сердце ремингтона упало вниз. столько неописуемой усталости было в глазах эмерсона, что она черной дырой утягивала за собой все, беспощадно пожирая. — прости меня, эмерсон. я бы без тебя никогда не ушел и не уйду, веришь, нет? я не хотел тебя обидеть или задеть. мне очень жаль, я должен был предупредить тебя. эмерсон…       слезы неприятно склеивали ресницы, а голова гудела от нескончаемого потока мыслей. этот день заставил держать в уме столько всего одновременно, что барретт буквально видел искры перегревшегося мозга. и с рыданиями своими он ничего сделать не мог: плакал, и все тут. плакал, потому что это было несправедливо со стороны жизни присваивать ему такую судьбу; плакал, потому что был уставшим и разочарованным в себе; плакал еще, потому что ремингтон искренне верил в свою вину и пришел просить прощения, хотя это было меньшей из бед за сегодняшний день. и сердце эмерсона было размером со вселенную, но в него все равно не умещались все те чувства, что он испытывал в тот момент. они лились через края слезами и надрывными вздохами, от которых у ремингтона закладывало уши.       никогда еще себя таким виноватым он не чувствовал: ни когда из-за него они оба оказывались в беде, ни когда случайно портил скетчи. все казалось такой мелочью по сравнению с тем, как эмерсон захлебывался слезами у него в руках — такой всегда маленький ребенок, ищущий справедливость и отвергающий все ужасное. эмерсон, который всегда твердил, что не умеет обижаться, который всегда ходил со своим холодным, нечитаемым взглядом, который бежал к ремингтону, если что-то случалось, потому что он доверял только ему, а не кому-то другому. не себастиану, который тоже бы выслушал на самом деле и помог бы, но все равно не ему, а ремингтону. и глядя на всю эту картину, лейта тошнило от самого себя.       — эми, посмотри на меня. — барретт горячо и рвано дышал куда-то в ямочку между открытыми ключицами. ремингтон с каким-то трепетом внутри огладил его длинные волосы и пропустил их через пальцы. под руками он чувствовал, как содрогался в тихих рыданиях эмерсон, как тот глотал слезы, ловил всхлипы и шмыгал носом. и все эти звуки, смешавшись со звуком ливня за окном, беспощадно полосовали сердце. лейт, едва касаясь ладонями линии подбородка, уложил большие пальцы на мокрые щеки младшего, вытер слезы и заставил поднять голову. — эмерсон, мне жаль, я очень виноват, я знаю. прости меня, пожалуйста.       и хотелось плакать только сильнее, потому что не верилось от слова совсем в то, как сильно это волновало ремингтона. никогда никого не волновало, что там эмерсон чувствовал, и оттого общение со старшим братом всегда было на приятных контрастах. не получав внимание ни от родителей, ни от сверстников, эмерсон знал, что мог в любое время прийти к лейту, и тот отдаст ему то, что нужно, будь то забота, поддержка, любовь или все вместе. в такую щедрость с трудом верилось, потому что само слово «любовь» было для барретта незнакомым и непонятным. некому было объяснить или научить, так что в свои семнадцать с лишним эмерсон был слепым котенком, который двигался на ощупь (точно такими же были и ремингтон, и себастиан когда-то). и тот факт, что ремингтон протягивал ему руки и указывал направление, взрывал звезды внутри барретта и заставлял рождаться сверхновые. это было до жути неправильно, но оттого все ощущалось еще острее и приятнее.       эмерсон залез глубже в одеяло, спутал свои ледяные ноги с ногами старшего и разрешил обвить себя руками так, как лейту захотелось бы. ремингтон шумно выдохнул, приняв этот жест за прощение, и только ближе подвинулся к эмерсону. он, особо даже не подумав, чмокнул быстро и невесомо барретта куда-то в волосы, а потом накрутил их на свои пальцы, потому что знал, что так младший засыпал быстрее — привычка. за шумом непогоды за окном ремингтон не слышал стука своего сердца, но точно мог почувствовать его, и эмерсон тоже. гулкое, медленное биение убаюкивало, будто стучало собственное сердце. эмерсон прикрыл тяжелые веки и открыть их уже не смог, заснув от усталости.       ремингтон еще бесцельно глядел, как скатывались по оконному стеклу капли, и перед тем, как заснуть самому, отметил, что день выдался каким-то совсем уж не обычным.