Л. К. Л.

Мои ногти в свете фонарей – золотые. Тёмное золото с медным отливом, покрытое искристой пыльцой мелких блёсток. Наверное, так сверкают крылышки фей, о которых я читала в далёком детстве. Впрочем, если верить обманчивой внешности, может показаться, что детство для меня – не прошлое, а настоящее, которое продлится ещё несколько лет. Той, кто я есть, я стала в неполных четырнадцать. В те времена подростки выглядели младше, чем теперь, но даже среди них я казалась совсем ребёнком. Как говорит Лёва, когда он нашёл меня, я была похожа на сломанную фарфоровую куклу с бледным личиком и спутанными рыжими волосами, залитыми кровью. Он думал, мне лет десять-одиннадцать. Если бы не он, я бы умерла. Конечно, я всё равно умерла на минуту или около того, но если бы он не набрёл в ту ночь на наш невзрачный дом у окраины посёлка, я перестала бы существовать навсегда, причём, скорее всего, ещё до рассвета. Долгие годы я не помнила, как именно это случилось, но в память намертво врезалось всё, что предшествовало его приходу. Драма для той поры и тех мест была вполне прозаичной: пьяный отец дважды ударил топором в грудь мою маму и оставил её на кровати, накрыв одеялом до подбородка. Когда я вернулась с уроков, он сказал, что она больна и скоро проснётся, велел прибраться и приготовить ужин, а сам ушёл. Я не понимала, что именно произошло, но меня испугало, что мама такая бледная и спит с открытыми глазами. Я не послушала отца и вместо домашних дел принялась её будить. За окнами успело стемнеть, но она не просыпалась.Тогда я отбросила скрывавшее её одеяло и… в глазах потемнело, но не от горя, а от боли. Что-то тяжёлое ударило мне в затылок, и я упала назад. Это был отец, который вернулся домой, напившись сильнее прежнего. Конечно, мне всё равно пришлось готовить ужин, несмотря на то, что он, кажется, сломал мне руку и меня сильно тошнило. Пару раз, пока он меня бил, я теряла сознание, но что-то внутри настойчиво приказывало не спать. Нельзя засыпать, иначе никогда не проснусь – как мама. Лёву я заметила, когда открывала окно, чтобы подступающий к горлу пар от куриного бульона не дал мне снова лишиться чувств. Сперва я решила, что мне привиделось: в дрожащем свете старого фонаря во дворе его лицо казалось призрачным. Я не удивилась, ведь моё сознание балансировало на грани сна и яви. Может быть, это ангел пришёл за мной, и сейчас возьмёт за руку, чтобы отвести к маме? В нашем доме почти не было детских книг, и я зачитывала до дыр ещё дореволюционные сборники сказок, рассказы об ангелах с картинками. Христианские истории мне не нравились – от их поучительной морали становилось не по себе, но ангельские портреты я могла рассматривать часами. Наверное потому высокий и бледный призрак за окном и показался мне смутно знакомым. Я подалась вперёд, чтобы рассмотреть, есть ли крылья за его спиной, но свет моргнул и на секунду погас, а когда вспыхнул снова, фигура за окном растаяла. Но тут же со скрипом отворилась входная дверь, и я метнулась к ней, теряя равновесие. Я знала, что отец уже крепко спит – его густой храп раскатами доносился из спальни – и всё же боялась, что он услышит незваного гостя. Кем бы тот не был, я знала: он пришёл за мной. Вот только ещё не догадывалась, что впереди далеко не рай. А впрочем… впрочем нельзя назвать то, что мне предстояло и адом, ведь настоящий ад в ту ночь я оставила позади. Гость не был ни ангелом, ни призраком, ведь, когда он вошёл, под его подошвами скрипнули деревянные половицы. Но и на простого смертного он не походил. Высокий и стройный, даже – тонкий, в старомодном чёрном плаще до пят, он будто светился изнутри на фоне нашей бедной и блеклой прихожей. Его тёмные волосы, тугими локонами спадавщие до плеч, блестели от недавнего дождя, а зелёные глаза смотрели пронзительно и печально. Я совсем его не боялась, более того, в ту минуту мне казалось, что я всегда его ждала. Позже я узнала, что существует поверие, будто такие, как он, не могут войти в дом без приглашения. Конечно, это не так, но мне нравится думать, что он пришёл бы за мной, даже если бы для этого пришлось нарушить законы вселенной. Голова раскалывалась от боли, к горлу волнами подступала тошнота и всё вокруг как будто плыло и кружилось, но кажется, я смогла ему улыбнуться. – Вы пришли забрать меня отсюда, товарищ? – тихо спросила я, не зная, как ещё к нему обратиться, и добавила, поймав вопросительный взгляд: – Моя мама… он чем-то её ударил, у неё кровь... В глубине души я всё понимала, но так и не смогла произнести “умерла”, как будто непроизнесённое не стало бы явью. Гость неуверенно протянул руку и осторожно дотронулся до моих волос. У него были длинные тонкие пальцы, такие же бледные, как и его лицо. И только когда я увидела, как они окрасились алым, я поняла, что рана на затылке до сих пор кровоточила. Я пошатнулась и буквально упала в объятия своего будущего спасителя и убийцы. Странно, но я не почувствовала тепла, какое должно исходить от человека. Возможно, виной тому была холодная ткань его плаща? Я хотела попросить о помощи, но мои губы почти не двигались. Зато в этих объятиях мне стало почти спокойно. Незнакомец гладил мои волосы, пока вдруг не замер, и моей шеи не коснулось что-то холодное и острое, как металлические иглы. Помню, что сразу почувствовала лёгкость: наконец-то смогу спокойно, без страха, уснуть. И тут же утонула в тёплом густом тумане. Вот и всё, что я помнила. Остальное пришлось долгие годы собирать по обрывкам смутных образом и неохотным рассказам моих отцов. Ненадолго сознание возвращалось ко мне в сельском госпитале. Я услышала голоса, что доносились издали и будто сквозь шелест волн. – Сделал, что мог, але шибко много крови она потеряла, – говорил шершавый и тёплый голос. Он принадлежал человеку, почему-то сейчас это было особенно ясно. Говорил человек на трасянке, произвольно вплетая в русскую речь белорусские ударения, слова, раскатистую “г” и звучную твёрдую “ч”. – Это ж Кравчуков дочка? Говорил я, допьётся Василь! Всякий раз как выпьет – так будто его подменили… – Девочка выживет? – перебил его голос прохладный и звонкий. Ответом был протяжный, тяжёлый вздох. – Позвольте нам позаботится о юной барышне, – интонации третьего собеседника переливались густым золотистым мёдом. Барышня? Раньше я не слышала этого слова. Наверное, оно встречалось в одной из книг, и теперь мне мерещилось... И снова тёплый густой туман уносил меня прочь, в невесомую бездну, и я тонула в лёгких, неосязаемых облаках без вкуса, цвета и запаха. Это длилось минуты, часы или, можете быть, годы, пока горячая алая вспышка не вырвала меня из безвременья. Ощущение тела вернулось, но всё оно горело изнутри и кожу пронизывали сотни иголок. А когда я открыла глаза, два ангела сидели возле моей кровати. Один – темноволосый и зеленоглазый, уже знакомый, другой – бледный, как и первый, с мягкими золотыми локонами и чуть насмешливым голубым взглядом. Он держал своё тонкое мраморное запястье над моими губами, и я чувствовала вкус соли, тепло и прибывающую по капле силу. Картинка менялась, становилась всё чётче, а боль отступала. Не вполне понимая, что делаю, я приподняла голову и жадно впилась сперва губами, а затем и зубами в кожу светлого ангела. Это было как причастие – и как воскрешение. Новая, незнакомая до этого жизнь вливалась в меня, будто всё это время я жила в полусне, и лишь теперь просыпалась по-настоящему. Я ощущала всё иначе, видела яснее. Ещё бы чуть-чуть… – Всё, хватит! Клавдия, достаточно! Белокурый ангел знал моё имя. И именно ему принадлежал тот самый медовый голос, вот только сейчас он звучал напряжённо, а его гармоничные черты искажала боль. Я послушно отпустила его руку и откинулась на жёсткую подушку. Я всё ещё была в госпитале, и это всё ещё была я, но мир кружился в ярком калейдоскопе, неумолимо меняясь. Помню, как тёмное пятно на потолке из уродливого вдруг стало прекрасным. Сперва это была просто ржавая клякса, но стоило только моргнуть, как она стала похожей на изящный женский силуэт с тонкими крыльями за спиной. Силуэт пошевелился, взмахнул крыльями и улетел прочь, оставив за собой след золотистой пыльцы. Сказку о Питере Пэне я тогда ещё не читала, иначе решила бы, что это знак. Ведь к кому ещё наведываться фее, как не к ребёнку, который только что навсегда перестал взрослеть? Хотела бы я здесь и закончить историю своего второго рождения, но в ту ночь мне предстояло ещё одно дело. Как и любого новорождённого упыря, меня мучила жажда. Я жаждала крови, но ещё больше – мести, и моей первой жертвой стал отец. Кажется, столько алкоголя в крови мне не доводилось пробовать больше ни разу, но это того стоило. Теперь я могла не вспоминать о том, что когда-то была человеком. Я не оставила ничего позади. С тех пор время потеряло власть над моим телом, но поначалу я принимала это как данность. Я была неразвита для своих лет не только физически, но и интеллектуально, так что для начала мне предстояло многое наверстать. Образованием занялись мои новые отцы – Лёва, который вытащил меня из лап прозаической смерти, подарив смерть поэтическую и Леонид, напоивший своей возрождающей кровью. Долгие годы Лёву мучило чувством вины: он хотел спасти меня, а не убить, но не сдержался при виде и запахе крови в моих волосах. Он был довольно молодым упырём и старался придерживаться диеты из крыс, не очень-то утоляющих голод. А тут раненая девочка сама бросилась на шею – кто мог бы его винить? Даже я не могла винить его долго. Даже поняв, что из-за его мимолётной слабости я никогда не стану женщиной, ненависть вспыхнула во мне лишь на короткое мгновение. Но к разговору об этом нужно было ещё прийти, и на это понадобилось время. Много времени. Как я и сказала, Лёва и Леонид старались восполнить пробелы в моём образовании и воспитании. В своей человеческой жизни я часто пропускала школу из-за бесконечной работы по дому, которой не хотел заниматься мой запойный папаша. Теперь же в моём распоряжении были лучшие книги и учителя, а о домашней работе я почти не вспоминала. Да, иногда я могла не сдержаться и принять приходящего с наступлением сумерек учителя музыки за ранний ужин, и тогда мне приходилось за собой прибирать. Но вскоре Леонид, безупречно игравший на фортепиано, принялся учить меня сам. За внеплановые жертвы я получала неизменно строгий выговор, и вскоре отучилась от вредной привычки кусать безвинных. Нет, Леонид никогда не признал бы, что дело в этом. Он говорил: “Клавдия, ты не должна убивать тех, кто может быть нам полезен!” Но я-то понимала, что это влияние Лёвы, который просто не мог ругать меня из-за чувства вины. А принципы Лёвы я знала прекрасно: безвинных – не тронь. Но кем же были они сами, мои отцы? Долгое время я воспринимала их как как неотъемлемую часть своей жизни и не задавала вопросов: казалось, они были со мной всегда. Но годы шли, и постепенно я узнала о каждом из них всё, чего они не не сумели скрыть. Историю Лёвы вы наверняка знаете и сами. После того, как он дал то скандальное интервью журналисту портала TUT.BY, о нём не слышал разве что ленивый. Конечно, и название статьи – “Интервью с упырём”, и все её ключевые детали, были восприняты как метафора. Зато Лёва с его коронным "две крысы на ужин" моментально стал мемом, как "Ира – три мохито" до и "Саша – три процента" после. Но если вдруг вы по какой-то причине не читали тот материал, то вот несколько сухих и не очень фактов. Лёва стал упырём вскоре после Октябрьской революции, во время которой погибла его младшая сестра, учившаяся в Петрограде. О причинах её смерти он так и не рассказал ни мне, ни интервьюеру, но я знаю, что шестнадцатилетняя Соня была самым близким ему человеком. Родители их жили в Гродно, отец держал ювелирную лавку, и в деньгах семья не нуждалась даже во времена оккупации. А вот любви и заботы дети почти не знали. Лёва был старше сестры почти на десять лет, и так уж сложилось, что её воспитание легло на его плечи. Его не тяготил этот груз, он любил и баловал Соню. Именно он научил её читать и писать на трёх языках и никогда не давал в обиду. Вот только родители решили, что учиться она должна вдалеке от дома и, несмотря на уговоры старшего брата, сослали дочку в лучший по их мнению институт. Что с ней случилось в октябре 1917-го, в точности не знал никто – а можно быть, семья предпочла сделать вид, что не знает, – но я уверена, что девушка была жестоко убита. Родители смирились со смертью младшего ребёнка, казалось, довольно быстро, а вот Лёва эту потерю так и не пережил. То есть нет, он всё ещё продолжал дышать, но воля к жизни покинула его навсегда. Он напивался в кабаках по ночам, в надежде, что его поведение или слишком добротная одежда привлекут внимание и он окажется втянутым в драку. Он искал смерти. От рук большевика или случайного пьяницы – не важно. Но так сложилось, что на его пути повстречался упырь. Звали упыря Леонидом, и в то время ему было уже более сотни лет. Как человек он родился в одном из крупных городов Российской империи и принадлежал к дворянской фамилии Винокуров по линии отца и шляхетскому белорусскому роду Барановичей по линии матери. Он был талантлив, артистичен и бесспорно красив – мягкие, но выразительные черты, голубые глаза, золотистые локоны ниже плеч и тонкая то ли мечтательная, то ли насмешливая полуулыбка. От девушек у Леонида в прямом смысле отбоя не было, но знаки внимания он принимал будто нехотя, лишь изредка увлекался и большую часть времени был замкнут в себе. Предполагалось, что он, как и пристало юноше его сословия, будет обучаться военному делу, но бунтующая душа юного тогда ещё Лёни (после "второго рождения" никто не называл его так) требовала свободы и тянулась к прекрасному. С матерью у него была особая связь, а потому она смогла уговорить старика-отца отправить Леонида в Прагу изучать изящные искусства. Там он повстречал молодого скрипача Микулаша, который стал его музой, другом и идеальным образом, отблески которого он потом долго искал в других. Их судьбы сложились трагично: Леонида похитил древний пражский упырь по имени Марек, сделав его подобным себе против воли. Микулашу не нравилось то, кем стал его друг, хоть он и не знал всей правды о природе случившихся с ним изменений. А чуть позже, чтобы спасти Микулаша, Леониду пришлось сделать упырём и его. Тот не оценил. Вернее, душа скрипача оказалась не такой сильной, как у Леонида и не вынесла того, кем он стал. Иными словами, бедный экзальтированный Микулаш лишился рассудка и проклял своего создателя и спасителя. А Леониду оставалось скитаться по миру и искать хотя бы тень или отблеск потерянного друга. Конечно, я сказала бы: “потерянной любви”, будь это моя история. Но моя история в то время ещё не началась, а сам Леонид никогда не говорил так о Микулаше. Многие годы он скитался по миру, но в итоге вернулся ближе к родным местам. Сперва он обосновался в Барановичах, созвучных с фамилией матери, после какое-то время жил в Минске, а в 1917 по странной случайности оказался в Гродно. Конечно, сам Леонид случайностью это не считал. Он называл это судьбой, и хотя голос его в при этом звучал саркастично, я знала, что говорил он всерьёз. События того года не обескуражили Леонида. Он застал февральское восстание Кастуся Калиновского и даже симпатизировал ему, а потому и новая революция сперва пришлась ему по душе. Но присмотревшись, он понял, что не все восстания повторяют друг друга, что симпатии его на этот раз не так однозначны и, в конце концов, что дело подобных ему – не становиться на чью-либо сторону, а наслаждаться открывшимися возможностями. Конечно, он думал о лёгких жертвах и о том, что в такое время никто не станет искать у убитых следы укусов, но никак не ожидал, что вскоре увидит в старой корчме того, кто не просто напомнит ему Микулаша, но и навсегда затмит его образ. Так Леонид встретил Лёву – пьяного, потерянного, искавшего смерти. Даже в момент отчаянья и в состоянии, близком к алкогольной коме, тот был по-своему прекрасен. Тёмные курчавые волосы растрепались, на потёртом бархатном пиджаке, за который, кстати, могли и прирезать, красовались пятна вина, а взгляд зелёных глаз казался совсем потухшим. И мутным, конечно, но это уже детали. Я знаю, что Леониду не могли не понравиться его тонкие, аристократичные черты, в меру пухлые губы и брови вразлёт. Жаль, я сама не видела Лёву человеком – без маски бледности, чуть смуглым, с румянцем на щеках. Но таким увидел его в ту ночь Леонид. Увидел – и не смог пройти мимо. И, когда Лёва, шатаясь и почти падая, вышел из корчмы в сопровождением какой-то неприметной девицы, Леонид появился будто ангельского вида чёртик из табакерки и сделал ему предложение, от которого тот не смог отказаться. Вернее, технически он отшвырнул девицу, чему она, кажется, даже не удивилась, впился зубами в шею молодого человека и бросил его на вымощенную плиткой дорогу в пустом переулке. Это у него называлось: “Я дал тебе выбор, которого у меня никогда не было”, что в целом было правдой. Лёва действительно мог выбирать: его рана была несерьёзной, крови он потерял всего ничего, и через несколько дней был бы как новенький – конечно, будь у него воля к жизни и силы справиться с потерей сестры. Но у него ничего из этого не было или, по крайней мере, так ему казалось. И Лёва сделал выбор, о котором жалеет и по сей день. Лёва, как когда-то и Микулаш, не хотел мириться с тем, кем он стал. Вот только в отличие от скрипача, он впал не в безумие, а в отрицание. Он не хотел принимать свою сущность и питался лишь кровью крыс, голубей и кур. Леонида же это бесило, ведь, несмотря на отсутствие выбора, он наслаждался своей упырьей ипостасью и, конечно, мечтал, чтобы все её преимущества смог почувствовать и его спутник. Спать днём в картофелехранилище или деревянном гробу, чтобы с сумерками выходить на охоту? Не такие уж большие лишения в сравнении с вечной жизнью! Необходимость убивать? Да какая разница, если люди – лишь низшее звено в пищевой цепи. В конце концов, можно стать своего рода мстителем и убивать лишь преступников и негодяев. Но Лёва не хотел слышать его доводов и был уверен, что проклят. Он частенько ссорился с Леонидом и, скорее всего, их союз не продлился бы долго, если бы в ту ночь им не встретилась я. Что случилось дальше, вы знаете. Я стала их общим ребёнком, и оставалась им ещё долгие годы, пока не стала всерьёз задаваться вопросами, кто я, почему не меняюсь и как именно стала такой. О том, что этому предшествовало, я ещё расскажу. А сейчас мой телефон разряжается, да и места для записи остаётся всё меньше – нужно будет почистить наконец “галерею”. Так что пока я просто порадуюсь своему первому долгосрочному маникюру. До этого вечера ни одна мастерица не соглашался делать гелевое покрытие “такой маленькой девочке”, чтобы не навредить ногтям. А значит, сегодня в моей посмертной жизни что-то наконец произошло в первый раз. И сейчас, разглядывая золотые блики на ногтях, я впервые за девяноста лет чувствую себя человеком.