Ночь...

— Родь, спишь? — тихо шепчет Майский, слыша как Тарелкин ворочается в постели, лёжа рядом с ним. Посмотрев на настенные часы Боря с трудом разглядел на них время и всё же увидел, что стрелки показывали 2 часа ночи. На улице была середина августа и ещё не было так темно вокруг, как могло быть зимой. Едва слышно было пение птиц за окном и рёв машин, что проезжали по дороге, и всё же их было не так много. Город всё ещё спал. Но юношам было не до сна. — Нет, Борь, не сплю, — пробормотал Тарелкин. — Бессонница? — Можно и так сказать, — ответил он, вздохнув и продолжил смотреть в потолок, — У нас есть снотворное, а? — вдруг спросил Родион, глядя на Майского. — Зачем оно тебе? — Надо… — тихо произнёс он, не зная, что ещё сказать. — После одной моей попытки суицида, мать все лезвия, таблетки и прочее спрятала подальше от меня, — мрачно ответил Майский, не глядя на Родиона и не желая больше вспоминать эту ситуацию, которая произошла с ним несколько лет назад до знакомства с Тарелкиным. Блондин прильнул к нему, положив голову ему на грудь, а Кудрявый в свою очередь мягко поглаживал его по обнажённой спине своей тёплой ладонью и признаться, Тарелкину очень даже нравилось всё это. — А у меня тоже попытка суицида была, — как бы невзначай произнёс Родион, дабы поддержать разговор, — Утопиться пытался, но, суки, нашли вовремя и откачали. Ты представляешь, да? — Ну и зачем ты это сделал, а, солнце? — А ты не догадываешься? Боря знал всё прекрасно, конечно же он всё знал. Он помнил как Родион пришёл к нему домой весь избитый и в слезах в мороз. Майский помнит, как тот плакал, уткнувшись ему в плечо, не переставая. А сам он обрабатывал Тарелкину синяки, ссадины и прочие раны. И хотя Родиону было больно до жути, он терпел и старался сидеть тихо, чтобы не мешать Майскому. — Ай! — вдруг вскрикнул Тарелкин, когда Кудрявый случайно задел одну из ран. — Терпи, Родь, терпи. Я постараюсь аккуратнее… Но дальше было только больнее, ведь раны были серьёзные. И Майский понимал, что в домашних условиях вылечить эти раны и правильно обработать будет сложно и ещё чертовски больно, но Тарелкин ни слова не хотел слышать о больнице. Здесь с ним рядом был Боря, что успокаивал его и мог легонько прильнуть к губам, целуя нежно, словно извиняясь за причинённую боль, а в больнице были лишь врачи, которым плевать, насколько тебе больно и больно ли вообще. Тебе просто кое-как обработают всё, продержат там пару дней и вышвырнут обратно домой. С врачами Тарелкину не везло никогда. — Помнишь, Борь? Меня родаки избили и ушли к своим дружкам, а я не выдержал всего этого и напился до беспамятства, таблеток ещё наглотался. Думал, всё… Но меня Федька нашёл. Дверь квартиры открыта была, а он пришёл у меня магнитофон одолжить, удивился ещё, что дверь открыта. Зашёл в комнату ко мне, а я там мёртвый почти. Ну он не долго думая скорую вызвал. Как видишь, спасли… к сожалению… — Помню конечно, Родь, — вспоминая это, слёзы невольно наворачивались на глаза. Майский обнял Тарелкина и поцеловал нежно в макушку, готовый разрыдаться сейчас прямо перед ним, — Не смей больше так делать, прошу тебя, — шепчет он ему сорвавшимся и не выпускает из объятий, стараясь утешить, — Что я буду делать без тебя, родной? Скажи спасибо Меркурьеву… Родион задумался ненадолго, в глубине души понимая, что если бы не Боря и его лучший друг, то его возможно не было бы уже в живых. Сколько раз Боря спасал его от проблем сколько раз… отговаривал от самоубийства, утешал и успокаивал, когда тот звонил ему поздней ночью, не в силах совладать с собой. Но самыми худшими пожалуй были те дни, когда Тарелкин возвращался домой, накурившись травы. То время Майский предпочитает не вспоминать, а Тарелкин предпочитает забыть. Это было своего рода начало конца. И если бы не Майский, то всё закончилось бы печально… — Слушай, давай Цоя чтоль включим? — внезапно предложил Тарелкин и уже полез за старым магнитофоном, который был спрятан у него под кроватью. — Давай. Всё равно не уснём уже. Стоило Родиону только нажать на кнопку, как из магнитофона полились звуки знакомой им обоим мелодии.

За окнами солнце, за окнами свет — это день. Ну, а я всегда любил ночь…

На улице стояла кромешная темнота, слышно было лишь тихое пение птиц за окном. По дороге не проехало ни одной машины и город всё ещё спал. Эта тишина завораживала… Тарелкин вспоминал, как в прошлом году он затащил Майского посреди ночи на крышу соседней многоэтажки и они вместе любовались невероятно атмосферным ночным городским пейзажем. И их не пугало то, что об их отсутствии могли узнать родители. Им просто было очень хорошо…

И это мое дело — любить ночь, И это мое право — уйти в тень.

Майский же вспоминал, как напился до беспамятства с Тарелкиным в местном баре после заваленного экзамена. Они сидели там почти до трёх ночи и Боре было плевать, что он не может уехать домой, потому что метро открывается только в 5:30 утра. «У Роди переночую» — думал он тогда. К слову, ночует он у него уже год как. Родители ему мягко говоря не рады. Но Майскому всё равно, ведь нет ничего лучше, чем жить в маленькой квартирке в самом обычном районе Москвы вместе с любимым человеком.

Я люблю ночь за то, что в ней меньше машин, Я люблю дым и пепел своих папирос,

Майский помнит, как они проводили вечера, сидя на кухне вдвоём. Сам он увлечённо читал очередную книгу, изредка бросая взгляды на курящего на балконе Тарелкина. Да, Боря был ярым противником курения, но чёрт… это выглядело так эстетично… И, пожалуй, единственное, за что он любил курение — это за эстетику. Странно, но факт.

Я люблю кухни за то, что они хранят тайны, Я люблю свой дом, но вряд ли это всерьез.

Они так и заснули вдвоём лишь под утром, забывшись в своих воспоминаниях и снах. Юноши ещё не знали, какое потрясение ждёт их обоих на следующий день… * * * — Родь, ты слышал? — встревоженный голос любимого удивил его. Из радиоприёмника звучала новость, шокировавшая всех поклонников их горячо любимой группы: «15 августа 1990 года в автокатастрофе на 35-м километре трассы Слока –Талси в Латвии погиб 28-летний солист группы «Кино» Виктор Цой» Их мечта хоть раз увидеть Виктора Цоя вмиг разрушилась. Остались лишь воспоминания о том, как под его песни проходит их юность. Но увидеть его не суждено… * * *

И эта ночь и ее электрический свет Бьет мне в глаза, И эта ночь и ее электрический дождь Льет мне в окно, И эта ночь и ее электрический голос Манит меня к себе, И я не знаю, как мне прожить Следующий день…