Перевоспитанию не подлежит

      Едва ощутимые, пока совсем нежные и робкие лучи апрельского солнца ласково коснулись щёк. Приятное тепло заставило её приоткрыть глаза и, сонно поморщившись, поднять голову от учебника, на котором заснула. Ощущения после сна были стандартные: где я? кто я? что я здесь делаю?       Буквы старой типографской краской отпечатались на лице. Красные отлёжанные полосы остались на руках, наушник выпал из уха, ручка скатилась со стола и плюхнулась в мусорку. Потерянным взглядом девушка посмотрела на рабочий стол, за которым вырубилась накануне. Конспект был не дописан. С минуту ушло на то, чтобы раздуплиться и сообразить: ну да, она опять просидела всю ночь за учёбой, стандартная ситуация, вообще ничего нового.       Она посмотрела на часы, те показывали шесть утра. Крупицы мыслей медленно волочились по стеклянно пустой поверхности сознания, волочились плавно и не спеша, пока один толчок не снёс песчаный налёт с извилин и не пришло осознание: это были шесть утра того-самого-дня. Живот вмиг скрутило от волнения, когда она вспомнила, что было записано сегодня в планер в качестве «дел на 26 марта». Конечно, не было никакой уверенности, что всё пройдёт так, как она рассчитывала, но всё-таки возможно…       Совсем немного поддавшись эмоциям, она позволила себе понервничать, пока собиралась на завтрак. Спросонья потянувшись, широко зевнув и испытав едва преодолимое желание завалиться в кровать, она встала из-за стола и размяла затёкшие плечи. День обещал быть как долгим, так и насыщенным в самом лучшем смысле этого слова. Она надеялась, что в лучшем. За последнюю пару лет Аи близко познакомилась с философией оптимизма, хотя и старалась лишний раз не злоупотреблять им: слишком свежо ещё было воспоминание о том, как её надежды на светлое будущее были растоптаны беспощадной реальностью.       …На кухне было шумно: гудел тостер, закипал чайник, работал телевизор. По новостям передавали новость о рождении панды в токийском зоопарке, дядя внимательно слушал репортаж, замерев над яичницей с зависшей в воздухе вилкой.       — Доброе утро, — поздоровалась девушка.       — И тебе, Аи, доброе утро, — поздоровался дядя.       Погода на улице стояла отличная, но в доме было слегка душно. Они закрывали окна на ночь, и воздух успевал настояться к утру. Несмотря на открытую форточку, времени с начала проветривания прошло ещё мало, и комната немного душила всяк туда вошедшего.       — Твоя яичница на столе. Будешь завтракать или опять «еда — для слабаков»?       Аи махнула рукой на поддразнивания и сразу пошла навстречу яичнице, потому что есть хотела ещё с ночного марафона по математике, но после одиннадцати она принципиально не спускалась на кухню, чтобы не разбудить дядю. «Еда — для слабаков» — это была её любимая присказка, когда она не успевала поесть. Дяде она пришлась по вкусу, и он во всю задирал воспитанницу её же цитатами, даже когда пропускать приём пищи она не собиралась.       Норита поднял на неё взгляд и хихикнул.       — Иди-ка ты сначала умойся, прежде чем завтракать. Опять занималась допоздна?       Аи страдальчески вздохнула и провела рукой по щекам — на пальцах остались серые разводы от отпечатавшихся на лице букв. Опять — двадцать пять. Сотый раз одно и то же. Скоро весь учебник отпечатается у неё на лице. Неужели так трудно повысить себестоимость учебника на сто йен и напечатать его нормальной краской на нормальной бумаге?       — Вступительные через неделю, мне некогда спать.       — Есть ей некогда, спать некогда. А когда жить-то будешь?       — Когда поступлю.       На этот раз была очередь дяди закатывать глаза. Сколько раз он уже это слышал? Бесчисленное множество в течение всего последнего года. Аи усердно готовилась к поступлению в университет и ни в какую не собиралась расслабляться, пока не добьётся желаемого. Неисправимо упёртая девица.       — Во сколько поедешь? — спросил он, пока Аи умывала лицо водой прямо из-под кухонного крана.       — Через час буду выходить. Приёмная комиссия открывается в девять. Как раз успею добраться до Токио.       Они жили в Киото вот уже три года. Как только Аи закончила среднюю школу, дядю Нориту с повышением перевели в Киотский департамент полиции, где он усердно трудился на благо общества и поныне. Пришлось переезжать, но Аи не жалела. В новой школе никто не знал о ней, как о «той самой без родителей», она легко нашла друзей и без проблем прошла через старшую школу с гордо поднятой головой отличницы и спортсменки.       Единственное, Шин остался в Токио… Но она старалась навещать его на каникулах.       — Хотя бы день экзамена выспись, пожалуйста. Сама знаешь, как недосып сказывается на умственных способностях.       — С умственными способностями у меня всё в порядке даже на недосыпе.       — А ты попробуй ещё и поспать. Вдруг ещё лучше станет!       Аи вздохнула, как могла показательно. Она понимала, дядя просто волнуется, но позволить себе расслабиться никак не могла. Стоило ей лечь спать — как совесть начинала подъедать её изнутри за то, что она тратит время впустую — не на учёбу. Наверное, увидь её сейчас доктор Кадзэмити — покрутила бы у виска и дала бы смачное направление на десяток консультаций в клинике психического здоровья детей.       Как всё-таки хорошо, что терапия кончилась ещё полтора года назад, и больше никакие психологи, психиатры и психотерапевты Аи не грозили. Больше никаких мозгоправов, слава тебе господи. Аи воспринимала психологическую реабилитацию не иначе, как каторгу, и до талого убеждала взрослых, что ей всё это не нужно и вообще оставьте себе. Но против решения суда не попрёшь, два с половиной года пришлось смиренно отходить-отъездить-отстрадать эти бесконечные сеансы в кабинете врача с разговорами на темы сексуального насилия и щадящего отношения к себе.       Без дрожи не вспомнишь.       Наконец-то она своё отлечилась. Можно с головой уйти в задротскую жизнь, не боясь, что психотерапевт отвесит нагоняй за очередное «решила пожертвовать сном, чтобы подготовиться к контрольной».       Короче, да, после всей этой кутерьмы с психическим здоровьем, Аи, в целом, стала проще относиться к жизни и по-другому смотреть на своё прошлое, но фундаментальные аспекты её жизни и характера не то чтобы претерпели какие-то изменения. Упрямство хлестало через край, приёмы пищи пропускались через раз, сон оставался привилегией незанятых и не амбициозных.       — Будешь так усердствовать — к тридцати годам окончательно угробишь здоровье.       — Буду так усердствовать — и к тридцати годам я буду успешным адвокатом.       — Я, конечно, не сомневаюсь, что ты будешь, но…       — Давай без «но». Всё будет в порядке, не переживай. Я знаю свои границы, как четыре года назад больше не повторится. Я тебе обещала, больше никаких передряг и самопожертвований. Я работаю не на пределе возможностей, это просто стиль учёбы, скоро всё закончится, и я буду отдыхать, даю тебе слово.       Норита никогда не мог её переспорить, с этим он давно смирился и уже особо даже не пытался. Как опекун, он делал всё возможное, чтобы Аи ни в чём не нуждалась и чувствовала себя комфортно, но остальное было уже не в его власти. Сколько не переубеждай — всё равно сделает по-своему.       — Как скажешь, — он сдавался без боя, понимал это и чувствовал некоторое угрызение совести за свою слабость. — Будешь в Токио — загляни к Сонг Су. Он, поди, скучает.       — Я и так собиралась к нему заскочить. Закончу в универе и поеду к нему. Возможно задержусь допоздна, не знаю пока. В общем, я тебе отпишусь или позвоню по ситуации.

***

      Решение поступать на юриста пришло как-то само собой, без наводки, помощи со стороны учителей, профориентаций и тому подобного шлака, которым образовательная система пытается сымитировать осознанный выбор ребёнка. Просто в какой-то день Аи проснулась и подумала, что неплохо было бы поступить на юрфак. С тех пор она имела цель и жизнь обрела некое подобие смысла. А когда у жизни был смысл — Аи могла посвятить всю себя только ему и выкинуть из головы всё остальное-прочее.       Подача документов заняла от силы полчаса. Процесс был поставлен на поток и оттого прошёл гладко, без заминок, но всё равно занял какое-то время. Освободилась Аи только к обеду, и первым делом приняла стратегическое решение перекусить, прежде чем отправляться дальше. В момент, когда она вышла из кафе, было уже около часа дня.       Токийское метро было, как всегда, переполнено. В обеденный перерыв многие покидали офисы и отъезжали на одну-две станции от работы, чтобы повкуснее или подешевле поесть. Аи затолкалась в вагон без возможности сесть, достала из сумки книгу — это была «Эпоха сверхновой» Лю Цысиня, которая, несмотря на давний выход в Китае, только недавно была переведена на японский, — и пыталась читать, но не могла сосредоточиться.       Она прокручивала в голове их с Сонг Су последнюю встречу. С тех пор, как Аи переехала в Киото, они виделись только однажды. Три года назад он сам приехал в гости, вскоре после переезда. Это был плановый визит в выходной, и почти весь день они провели вместе, но встреча не то чтобы была особенно радостной. Прошло слишком мало времени с тех событий, о которых Аи не могла со спокойной душой ещё говорить, а в тот момент это была едва ли не единственная доступная тема для обсуждения. Свастоны распались, Дракен бросил школу и тоже стал сутенёром, Баджи не смог продолжить учёбу и пошёл работать в комбини, Майки… Майки приговорили на четыре года: три года в колонии для несовершеннолетних и года в колонии для взрослых. Посещения всем, кроме членов семьи, запрещены. Эмма наотрез отказалась передавать записки и любые послания. Эмма вообще не хотела видеть ни Аи, ни Сонг Су, и связь с Майки оборвалась. С тех самых пор, как Аи потеряла сознание на парковке, они с Майки больше ни разу не виделись и не разговаривали даже через посредника.       Они расстались на грустной ноте, вспоминая уже давнее, но всё ещё знакомое и больно отзывающееся прошлое. Время шло, и то прошлое стало ещё более далёким. Аи не хотела о нём говорить. Сердце по-прежнему больно сжималось при воспоминаниях о том периоде своей жизни. Теперь ей было, с чем сравнивать, и на контрасте она прекрасно осознавала, насколько ненормальным было её тогдашнее существование. Те несколько лет — тёмные страницы её биографии, о которых она предпочла бы забыть.       Но забывать нельзя. История имеет свойство повторяться, если от неё отворачиваться и делать вид, что ничего не было.

***

      В борделе Сонг Су больше не работал. Год назад он и правда перебрался менеджером в хост-клуб, и тем самым немного легализовал свою рабочую деятельность. Он сообщил об этом Аи по телефону (они иногда созванивались) и оставил точный адрес нового заведения, которое, к слову, было буквально за соседней дверью от прежнего места его работы.       В обеденный час буднего дня посетителей не было, и Аи нашла его скучающим за приёмной стойкой на входе. Сонг Су расплылся в широченной улыбке, только завидев её, и, подойдя ближе, заключил в крепкие объятия. В этих объятиях Аи чувствовала себя комфортно и спокойно, как в последнее время чувствовала себя всё чаще. В её буднях давно не было суматохи и сумасшедших гонок не на жизнь, а на смерть. Всё стало размереннее, тише. Хотелось бы, чтобы всегда оставалось так же.       — Сто лет не виделись! Как я по тебе скучал!       — Я тоже, — улыбку было бы невозможно снять с её лица в тот момент. Они не виделись целую вечность, ей о стольком хотелось ему рассказать. Например, в этом году она стала старостой класса, выиграла школьное состязание по лёгкой атлетике среди девочек, накопила на свой первый айфон и наушники, подружилась с забавными девочками, играющими в рок-группе, и записалась на олимпиаду по истории, на которую не попала, потому что заболела и весь октябрь пролежала с простудой. У неё был миллион новостей и главное — сегодня она подала документы в Токийский университет на юридический факультет, у неё отличное портфолио, идеальные оценки, и она почти уверена, что пройдёт.       «Дорогой Сонг Су, мне не передать ту радость и воодушевление, которые…»       Он пригласил Аи пройти за один из столов, заказал сэндвичи и следующий час они провели за разговорами ни о чём и обо всём на свете. В основном говорила Аи, потому что Фусимэги задавал много вопросов, а она была не против на них отвечать. Но он тоже рассказал многое о себе. Полгода назад он нашёл себе девушку и у них всё хорошо, ему повысили зарплату и новое место работы ему нравилось больше, чем прежнее. Жизнь шла в гору у них обоих.       В конце концов Сонг Су с блаженной улыбкой откинулся на спинку дивана и довольно заключил:       — Какая ты всё-таки умница у нас, Аи. У тебя большое будущее.       Аи рассмеялась и допила апельсиновый сок, который Сонг Су взял за свой счёт.       Кажется, скоро пора было расходиться: в заведение начали подтягиваться посетители.       Но у Аи был ещё один вопрос. Они не поднимали эту тему, сознательно её избегали, как и всего, что было связано с «прошлым». Они не замечали слона в комнате. Сонг Су боялся, что этот слон Аи раздавит, Аи просто не знала, как начать этот разговор, чтобы тут же его закончить. И всё же вопрос был. Тот самый вопрос, от которого слегка похолодели руки, а голос немного сел из-за нервов.       — Он вышел?       Улыбка сползла с лица Сонг Су и выражение его преобразилось в странно-взволнованное. Жила бы Аи в Токио, она, конечно, продолжала бы общаться с Кеном, и с Баджи и давно бы уже обо всём знала. Но, переехав, она оставила всё позади, в том числе и людей, и решила идти дальше.       — Два месяца назад вышел. Живёт всё там же. Если тебе надо.       Аи улыбнулась со смешком. Вообще-то надо. Очень. Надо. Но вслух говорить это она, разумеется, не стала. Фусимэги был против продолжения их общения, а Аи только и думала последние четыре года, что скажет ему, когда увидит.       Странно, что за столько лет чувства не притупились, а только разошлись с новой силой. Какой бы сомнительной частью её прошлого ни был Майки, она не хотела его отпускать. Она готова была сколько угодно загонять подальше воспоминания о прежней жизни, но забыть его — ни за что.       Что скажет ей он? Вопрос «чем он думал» всё ещё крутился на языке. Хотелось посмотреть ему в глаза и задать его, вопрос, много вопросов. Начиная «ты спятил?» и заканчивая «нахрена, Майки?»       Морально-нравственный вопрос убийства со временем перестал волновать Аи от слова совсем. С чего бы? Она ненавидела Джуна больше, чем кого-либо когда-либо. Она никого не будет так ненавидеть, как его. Этот человек принёс ей столько страданий, что и словами не передать. Он измывался над ней, унижал, домогался, превращал её жизнь в ад годами, чуть не убил её брата, а ей его ещё и жалеть? Почему её должна волновать его жизнь? Жизнь Майки волновала её куда больше.       И болезненно было понимать, что в свете всего случившегося вряд ли Майки ответит ей тем же. Она думала об этом с горькой иронией, которая не могла скрыться за улыбкой от глаз Сонг Су.       Столько времени прошло, и одному богу известно, что он пережил в колонии. Он изменился. Она тоже. Возможно, всё это бессмысленно и не стоит даже пытаться, но всё же…       — Не ходи к нему, я тебя очень прошу, — Сонг Су выглядел практически расстроенным. Его удручало просто то, что разговор зашёл о Майки. — Он в прошлом. У тебя новая жизнь, не надо тебе водиться с малолетним уголовником.       — Малолетним уголовником, которым он стал из-за меня — важное уточнение.       — Он стал им не из-за тебя. Это было его решение, сотый раз тебе повторяю, ты тут не причём. Чем ты с мозгоправами занималась? Тебе не объяснили, что ты не виновата?       — Объяснили. И я больше не считаю себя виноватой. Но всё-таки его судьба сложилась так, потому что мы были знакомы. Он сделал это ДЛЯ МЕНЯ. Тебе не кажется, что я должна быть по крайней мере ему благодарна?       — Благодарна за убийство? Нет, не думаю, Аи. Всему есть пределы. Есть морально-нравственные пределы, и это — одна из красных линий, которые не стоит пересекать.       Спорить было бесполезно. Аи знала, что не переспорит.       — Я не пойду к нему, — с ангельски честными глазами соврала она.       — Конечно, ты пойдёшь к Дракену или к храму Мусаши. Не пойдёт она к нему, как же, свежо предание, да верится с трудом.

***

      Вообще-то Аи не юлила. Она просто соврала. Она не собиралась ни к Дракену, ни к храму Мусаши, она напрямую поехала к Майки. Она помнила станцию, помнила дорогу до его дома, помнила так, будто это было вчера, а не четыре года назад.       Электричка тащилась по рельсам мучительно долго. Доставать книгу на этот раз даже не стала — знала, что не сможет прочитать ни строчки. Аи теребила в руках резинку. Волосы она опустила карешкой до плеч и иногда перевязывала их резинкой или лентой, когда занималась уроками. Резинку носила на руке и иногда теребила её, когда нервничала. Нервничала она и в этот раз. Даже представить было трудно, кого она встретит, постучавшись в знакомую дверь. Кто ей откроет? Захочет ли он вообще её видеть? Испытывает ли он ещё хоть что-то подобное, что испытывает она к нему? Или всё это время он только и делал, что винил её в случившемся? Это её убедили, что она не виновата, но ему промывкой мозгов не занимались. Он мог думать всё, что угодно, и обвинение во всём случившемся — это самая безобидная из эмоций, которые могли назреть в его мозгу за эти годы.       Какой он сейчас?       Аи вышла на нужной станции, и ноги сами понесли её по знакомым улочкам в сторону дома, который она едва помнила, но помнила дорогу до туда прекрасно. Мимо старых магазинов, покосившихся заборов и цветущих сакур в ухоженных садах она добралась до нужного ей дома, отличавшегося от остальных разве что особой заброшенностью внутреннего дворика. Аи прошла через незапертую калитку и остановилась у входной двери, занеся палец над дверным звонком и не решаясь нажать кнопку. Внутри всё сжалось от волнения, руки похолодели. Что, если он прогонит её? Что он скажет? Как посмотрит? Несколько лет назад она доверяла ему, как не доверяла себе, но сейчас… Кем он будет? Это совершенно точно будет уже не тот человек, которого она знала. Новая версия человека, которого она полюбила. Вряд ли она любила его до сих пор, нет, это чувство уже не было влюблённостью. Она просто хотела его видеть, хотела говорить, хотела общаться, обмениваться СМС-ками, слушать о его жизни, смотреть на него и ничего не говорить в ответ. Она просто хотела быть с ним. Хотела его присутствия в своей жизни, каким бы он сейчас ни был. Спокойно и без прикрас хотела просто знать, как у него дела, и чтобы он спрашивал, как дела у неё. Она хотела хотя бы дружить — этого будет достаточно. Хоть какая-то часть него, она хотела её, хотела маленький кусочек человека, которому она когда-то доверилась и доверяла до сих пор, хотя теперь едва ли его знала.       Просто взгляд.       Просто пара слов.       Просто «привет» или просто «уходи».       С лёгкой дрожью в руках она нажала на кнопку дверного звонка. Снаружи и внутри было тихо, пока сердце шумно стучало в груди.       «Ну вот, девятнадцать лет — а уже тахикардия…» — она старалась мысленно шутить, чтобы меньше волноваться, но получилось паршиво.       Прошла минута, вторая, никто так и не вышел. Пришлось вдавить кнопку повторно и, как только за дверью раздалась трель звонка, дверь открыли резким движением, чуть не залетев Аи по лбу — благо, успела отскочить. Со слегка ошарашенным взглядом она посмотрела на человека, который так резко открывает двери. И нет, это был не Майки, это была Эмма, и выглядела она отнюдь не радостной. Не похоже, чтобы Аи тут ждали с распростёртыми объятиями.       Эмма окинула её беглым взглядом с головы до ног, поморщила носик и выдала на одном дыхании безэмоциональное:       — Привет. Отлично выглядишь. Его нет дома.       Аи ответила ей в тон безэмоционально, чтобы не усугублять неловкость ситуации:       — Спасибо. А когда вернётся?       — Не знаю.       — Куда хотя бы ушёл?       — Не знаю.       — Ясно…       — Ну тогда пока.       — Пока…       Разговор вышел совсем не такой, как Аи себе представляла. Он вообще вышел никакой и не с тем, с кем она хотела. Эмма закрыла дверь и закрыла на замок на всякий случай, хотя до этого на замок заперта дверь не была.       Аи посмотрела на дверь, посмотрела себе под ноги, посмотрела на запустевший сад во дворе, за которым давно никто не ухаживал, и решила ждать. В самом деле, она уже взрослая девочка, имеет право сидеть тут хоть до полуночи.       На том и порешала. Девушка спустилась на пару ступенек, бросила сумку на газон у дома, сама села и принялась ждать. Поначалу ожидание было нервным. Она всё представляла их разговор — каким он может быть и будет ли вообще хоть какой-то диалог возможен после всего, что успело с ними произойти. Потом нервничать она устала и стала просто ждать. Вспоминалось то прошлое, на которое она так старалась закрывать глаза, в голове всплывали образы, которые хотелось помнить и те, которые хотелось стереть из памяти. Тот день, когда Майки приехал к ней на квартиру, избил Джуна, а потом забрал её к себе. Она помнила тот день так, словно это было вчера. Сколько раз она его вспоминала? Столько, что и не сосчитать. Чтобы ничего не забылось. Чтобы он всегда остался запечатленным на самой подкорке её сознания. Хотелось, чтобы он был там. Хотелось никогда не забыть — хотя бы так отдать ему должное.       Ближе к вечеру ноги устали, а задница была ужасно отсижена. Аи провела в сидячем положении четыре часа и уже начинала засыпать, когда услышала знакомый, чуть опустившийся голос, и всё внутри рухнуло.       — Ты решила тут заночевать?       Уже темнело, вернее сказать, солнце почти скрылось за горизонтом, были глубокие сумерки, и приличным девочкам пора бы было быть уже дома. Дядя будет волноваться. Но, если что, она скажет, что заночевала у Сонг Су. Напишет СМС, позвонит, неважно. Сейчас важен единственный человек…       — Ну, если переночевать надо, чтобы тебя увидеть, то почему нет?       Майки был одет в майку, шаровары и сланцы на босу ногу. Выглядел он старше, хотя ростом, конечно, не вышел. Волосы острижены выше плеч — ещё не успели отрасти после колонии. Татуировка в виде дракона на шее бросалась в глаза с любого ракурса.       Он держал в руках пакеты из супермаркета, которые поставил на дорожку, а сам опустился на ступеньки рядом с Аи.       — Эмма не особо радушно тебя встретила, да?       — Типа того, — Аи не могла сдержать улыбки, так и рвущейся на лицо.       Он тут.       Они разговаривают.       Он стал старше, немного изменился, но всё же не прогоняет её с порога. Он не враждебен и не зол от того, что она пришла. Он не хочет выставить её вон как «ошибку молодости» или что-то в этом духе. Он просто… просто разговаривает. И всё.       Такой банальный момент. Ничего особенного не происходит, но насколько трудно описать те эмоции, те маленькие бомбочки чувств, взрывающиеся в груди. Сколько раз она представляла этот момент, сколько раз видела его во сне, но так и не смогла угадать, что будет у неё на душе.       Его взгляд. Мягкий и немного грустный. Он опустил глаза, как только их взгляды пересеклись, словно ему было неловко смотреть на неё. Словно он чем-то провинился, и она могла отругать его за оплошность. Словно она могла на него разозлиться?       Дурак. Неисправимый дурак.       — Давно ты тут сидишь? — его вкрадчивый голос звучал по-родному знакомо. Это был не тот голос, который она запомнила и навсегда отложила на самую видную полку своей памяти, но этот голос был необычайно похож.       — Да нет. Недавно пришла.       — Ты врёшь.       — А ты сделаешь вид, что поверил, и тогда я не буду ныть тебе, как я устала тебя ждать. По рукам?       Он усмехнулся и неловко-шутливо протянул ей руку для символического рукопожатия. Она охотно протянула руку в ответ и сжала его ладонь в своих пальцах.       — Расскажешь, как дела? Как жизнь молодая? — Аи хотелось, чтобы её вопросы звучали непринуждённо, но в сущности она понимала всю их глупость и неуместность. Ну как у него могут быть дела? Он только вышел из тюрьмы. Большей бестактности и придумать нельзя. И всё же она хотела знать. Хотела знать, как он себя чувствует, как восстанавливается, как возвращается в русло нормального существования. Каково ему? — Как тебе воздух свободы?       — Дышится легче, — он достал из кармана штанов пачку сигарет и зажигалку… — Ты не против?       — Не против.       …и закурил. Едкий запах никотина и смол ударил в нос и Аи задышала тем же дымом, что и он. Дым проник в дыхательные пути, затем в лёгкие, наполнял их с каждым вдохом и выходил с каждым выдохом. Хотелось, чтобы этот момент длился как можно дольше.       — Прости, что Эмма не пустила тебя в дом. Она отчасти винит тебя в произошедшем, поэтому злится. Хотя уже столько времени прошло, могла бы и отпустить уже ситуацию, — он сделал глубокую затяжку, смотря вдаль над крышами домов и упрямо не смотря на Аи, которая так и сидела, вглядываясь в его лицо, в каждую его черту. Он чувствовал на себе этот взгляд и боялся ответить. Что-то внутри него замирало от взгляда этих чёрных угольных глаз. И что-то внутри неё обрывалось от грусти в его глазах. — Не думал, что ты придёшь.       — Почему?       — Не знаю. Даже не надеялся на это. Думал, ты меня ненавидишь или что-то в этом роде.       Ненавидит?       С какого дубу рухнул этот парень, что это пришло ему в голову?       Целая буря эмоций нахлынула на Аи разрушительной волной цунами.       Захотелось обнять его, броситься ему на шею, рассказать всё, как она думала о нём последние четыре года, дословно пересказать мысли, переживания, бессонные ночи и сны, в которых он был главным героем. Героем, прошу заметить. Никаким не злодеем.       Но вместо тысячи слов она сократила мысли до одного предложения:       — Я бы не смогла тебя ненавидеть, ты же знаешь.       — Вообще-то не знаю, — он вздохнул и снова затянулся, видимо, пытаясь унять волнение от встречи, которое беспокоило тут не только Аи. — У тебя есть причины меня презирать. Я убил человека.       «Джуна. Ты убил Джуна.»       Аи коснулась его плеча рукой. Он замер, кажется, на мгновение даже перестал дышать, но не оттолкнул, и она слегка приобняла его.       — Мне жаль, что так получилось и всё такое. Это было… мягко говоря, глупо. Тебе не стоило этого делать. В конце концов суд лишил моих родителей родительских прав, я переехала к дяде и больше не увидела бы Джуна, даже если бы он остался жив. Это был опрометчивый поступок, но я тебя не виню и не презираю. Сделай одолжение, выкинь этот бред из головы.       Он докурил сигарету до фильтра и затушил о затёртую деревянную ступеньку, на которой сидел. На ступеньке были и другие ожоги маленьких огоньков.       — Чем ты сейчас занимаешься? — спросил он. — Ты должна была закончить старшую школу. Сейчас в универ поступаешь?       — Ну, типа того, — говорить о своих успехах перед человеком, который запорол свою юность из-за неё, было неловко. — А у тебя какие планы? Чем сейчас занят?       — Да я… устроился автомехаником тут неподалёку. Подрабатываю потихоньку. Не знаю, что буду дальше делать. Я же даже среднюю школу, получается, не закончил. Какие у меня перспективы? — он сжал в руке бычок.       — А в колонии? У вас не было занятий?       — Были, но академические часы за школьные курсы в школе не перезачитываются, так что я остался без аттестата.       Аи опустила голову, поникнув. Чувство вины сдавило горло по-новой, словно не было этих четырёх лет, словно прямо сейчас Сонг Су сказал ей об убийстве и она только сейчас начинала осознавать, чем это грозит.       Конечно, она давно всё знала и давно прокрутила все последствия в голове. Но знать и слышать это напрямую от Майки — вещи всё-таки разные.       — Я могу как-то помочь? — самый глупый вопрос из возможных.       — Мне не нужна твоя помощь, — самый очевидный ответ из доступных.       Аи поникла, Сано сидел молча, теперь смотря себе под ноги и дыша очень медленно. Она всё ещё слегка приобнимала его, но теперь эти объятия стали каким-то неловкими, и она опустила руку.       — Я рада, что ты жив и здоров, Сано. Надеюсь, у тебя в жизни всё сложится.       Он усмехнулся, чуть ли не подавившись этим смешком, полным какой-то горькой иронии.       — И что, ты сейчас типа просто пожелаешь мне удачи и уйдёшь, да?       — А ты хочешь, чтобы я осталась?       Он промолчал. Просто ничего не ответил. Словно эта тишина должна была нести в себе какой-то глубокий потаённый смысл. Но его не было! О какой молчанке может идти речь сейчас, когда они не виделись столько лет, и любое недопонимание может стать последним?! Неужели он не хочет поговорить с ней? Рассказать ей всё, что думает? Поделиться мыслями, выговориться, излить душу?! Да даже если не хочет, какая разница!       Нет, это просто невыносимо! Просто невозможно! Через «не хочу», Сано, она заставит тебя говорить!       Аи подскочила с места и встала напротив Майки, смотря на него теперь сверху вниз, и выдала не самое уверенное, но самое искреннее:       — Манджиро, имей совесть, я не умею читать мысли! Мне охренеть как неловко, я не понимаю, что происходит у тебя в голове. Если ты хочешь, чтобы я осталась — да я на шею тебе брошусь и останусь хоть по гроб жизни. Не хочешь — я уйду, мы останемся друзьями и всё такое. Ты просто скажи, какой исход ты хочешь, и всё так и будет.       Он смотрел на неё, как будто впервые видел. Слегка шокированно и слегка дико. Затем опустил голову, как на плаху. Плечи его вздрогнули. Аи испугалась, что он заплачет, но он расхохотался громко и звонко, и Аи узнала этот смех. Тот самый смех. Его смех. Ну наконец-то!       — Ты такая же прямая, как рельсы, вообще нихрена не меняется! — сказал он сквозь смех, встал и обнял её так крепко, что кости захрустели.       Она обняла в ответ. Потому что могла и потому что хотела.       Прошла минута, вторая, третья, они стояли в объятиях. Сано унялся, успокоился, больше не смеялся. Аи чувствовала тепло его тела, его запах — запах сигарет и одеколона. Хотелось простоять так всю оставшуюся вечность, пока само Солнце не уничтожит всю солнечную систему своим взрывом через миллионы и миллиарды лет. Вот бы провести так всё время до ближайшего апокалипсиса или ядерной войны. Вот бы, вот бы, вот бы…       Он произнёс вполголоса:       — Я скучал. Думал о тебе каждый грёбаный день.       От этих слов в душе окончательно потеплело. Аи растаяла, как маслице на хорошо прогретой сковороде.       — Что ж ты творишь, Сано… Что тогда, что сейчас…       — Люблю тебя до одури — что тогда, что сейчас.       — Серьёзно? Спустя столько лет? Разве ты не должен был начать винить меня во всём случившемся и, как следствие, ненавидеть?       Он смеётся тихо, без надрыва, смех его мягкий и тихий.       — Я сам во всём виноват. За что мне ненавидеть тебя? Я не могу одновременно тебя и любить, и ненавидеть. Я вообще не могу тебя ненавидеть. «Ты же знаешь», — он передразнил её её же словами, совсем как дядя Норита, и погладил по волосам. Пропустил отросшие волосы через пальцы. — Ты изменилась.       — Даже боюсь представить, насколько изменился ты.       — Узнаешь, увидишь. Если останешься.       — О, ты приглашаешь меня в гости?       — Я приглашаю тебя остаться в моей жизни на подольше.       — Тогда «да», «да» и ещё раз «да», Сано. Ты от меня теперь не избавишься.       — Даже пытаться не буду.