I. О богатых любопытных мальчиках и побитых жизнью псах
12 мая 2021 г., 02:14
2014 год, Соединённые Штаты Америки
У Гельмута волосы вьются, и ему это совершенно не нравится. Торчать битый час перед зеркалом — дурная, кажется, привычка, но в какой-то момент Гельмут понимает, что ему откровенно плевать; даже если отец уже ждёт их внизу на завтрак, а сестра психует по ту сторону закрытой двери. Гельмут знает, это её любимая ванная комната, а ему, в общем-то, всё равно, в какой засиживать, да только вот вредность берёт своё. Бояна называет его сероњо, но тихо, чтобы сохранить иллюзию собственной приличности, а потом Гельмут слушает, как удаляются её шаги по коридору. Маленькая победа заставляет его улыбнуться собственному отражению. — Я хочу нанять тебе телохранителя, — уведомляет за завтраком отец, не поднимая взгляда от нежного сливочного суфле. Бояна, подбоченившись, немного вздергивает подбородок и улыбается. Сестра младше всего на пару лет, но такого ребёнка, честно, ещё поискать: капризная, взбалмошная, громкая и требовательная, такими бывают девчонки в детском саду, которые самопровозглашают себя местными королевишнами. Отличие было в том, что Бояна действительно была баронессой, хоть в её случае это был всего лишь титул "учтивости", а не полноправный, как у Гельмута, а ещё ей уже пару месяцев как исполнилось девятнадцать. Генрих Земо поднимает на неё взгляд, и его густые тёмные брови сдвигаются к переносице. — Я могу выбрать? Ты уже составил список? Я хочу, чтобы их была пара — женщина и мужчина, это надёжнее, а ещё... — Бояна, — отец прерывает её на полуслове. Сестра непонимающе хмурится, — не тебе. Гельмуту. Бояна застывает с приоткрытым ртом, а Гельмут прячет улыбку за глотком чая. Ничего с собой поделать не может, ну нравится ему вот так вот невзначай, пускай и порой не своими средствами ставить спесивую девчонку на место. Из большой братской любви, разумеется. — Насколько я понимаю, это не обсуждается. Генрих Земо кивает, заглядывая в экран смартфона. Гельмут трёт кончик носа указательным пальцем. — И кандидатуру, ты, конечно же, уже выбрал. — Да. Пока мы в Штатах будем, последит за тобой, неспокойно мне. Там уже посмотрим, как всё сложится. Вечером приедет. Гельмут скашивает глаза на сидящую рядом Бояну и кивает. Сестра на лицо остается абсолютно спокойной, но её глаза выдают её с головой, как и покрасневшие уши: внутри она закипает. Гельмут прячет ухмылку в уголках губ.***
— Доброе утро, мистер Барнс, — голос в трубке кажется Баки тяжелым. Создаётся ощущение, что руки его обладателя ложатся ему на плечи и давятдавятдавят, и весят при этом — тонну. Неуютно. Он сильнее стискивает трубку пальцами. — Доброе, сэр. Вы по делу? — Да. Вчера с вами связывался мой представитель по поводу вашей вакансии. У меня есть для вас предложение. Иностранец с крепким акцентом. Баки почему-то мало удивляется. — Я вас слушаю. — Вы знаете, Джеймс, вам ведь не обязательно этим заниматься. Джеймс — нет, Баки, он Баки — знает. Ещё Баки смотрит сквозь Кристину Рейнор и представляет себе высокий силуэт человека, с которым он говорил сегодня утром по телефону. «Вы ведь знаете, что я инвалид?» «Я читал ваше дело, мистер Барнс. Ещё я знаю, что вы одной рукой разметали десятерых. Поверьте, то, что вы будете работать вполсилы, меня совершенно устраивает.» Баки на войне оставил юность, душу и левую руку. — Почему бы вам не найти работу поспокойнее? Взять пример с вашего друга Сэма. Сэм, вообще, и правда молодец. Вернувшись и пройдя обязательный курс психотерапии, который, в отличие от самого Баки, у него не затянулся, он бодрячком отправился обустраивать свою жизнь: сначала на вырученные премии привёл в порядок дом сестры в Луизиане, оставил племянникам счёт на будущее обучение в приличном колледже, а сам, поняв, что жизнь за городом не для него от слова совсем, устроился разливать напитки в небольшом уютном баре. Баки не говорит Кристине Рейнор, что он теперь там завсегдатай, потому что она категорически против того, чтобы он пил. Баки пьёт всё равно. «Зачем вам понадобился телохранитель?» «Видите ли, мой сын имеет привычку выводить из себя не тех людей.» Баки, вообще-то, в няньки наниматься не хочет, но парень, вроде бы, всего на десяток или полтора его младше, не критично. Сколько ему там? Слегка за двадцать? Терпимо. — Джеймс? — Кристина Рейнор щёлкает пальцами. Баки моргает и, наконец, смотрит на неё. Не в глаза, в хмурую складку между бровей. — Вы ещё со мной, Джеймс? — Конечно, док. От имени "Джеймс" тянет официозом и неискренностью. Все, кого он знает ближе, кто ему не безразличен, кто рядом, они все зовут его Баки. Сэм говорит, это больше походит на собачью кличку, Баки в ответ вяло скалится, но мысленно соглашается: сам себя он иначе теперь и не видит. Потрёпанная псина со шрамами в грязной чёрной шерсти, оборванными ушами и без лапы вдобавок. Образ яркий, мерзкий и честный. — Тогда я повторю вопрос. Вы точно хотите снова вернуться к службе? Строго говоря, это службой назовёшь с натягом. Это так, ерунда, прогулка под летним дождём. Несмотря на весь тот образ, что складывался в голове при мысли о бароне — да, чёрт возьми, его нанял сраный барон, они точно в двадцать первом веке остались? — и его сыне, с которым Джеймсу, нет, нет, Баки ещё предстоит вечером знакомиться, Баки не считает это таким уж большим делом. В конце концов, как себя может вести мальчишка, чтобы его поголовно все вокруг убить хотели? Нет, бред. Смешно. Баки бы посмеялся, но смеяться он разучился очень и очень давно.***
— Добрый вечер, мистер Барнс. Гельмут смотрит немного исподлобья, пока они с Генрихом Земо жмут руки. Первое, за что цепляется взгляд, на чём фокусируется внимание — чужие глаза. Потому что он не может сразу понять их цвет. Когда "мистер Барнс" говорит с его отцом, его глаза — графит. Тёмные такие, серьёзные, почти суровые. Что-то не так. Когда его взгляд, вроде бы и безразличный по первому впечатлению, скользит по висящим в холле картинам, глаза всё ещё похожи на тёмно-синий арктический лёд, но Гельмуту кажется, что они самую каплю светлеют. Он гнёт свои тонкие губы в улыбке и поправляет ворот водолазки. — Это мой сын, Гельмут Земо. Гельмут тянет ему свою длинную узкую ладонь и только сейчас понимает, что у телохранителя нет второй руки. Шутка, что ли, но как так могут всё внимание глаза забрать, что он, внимательный до чёртиков, не заметил отсутствие доброй половины конечности? И почему он не носит протез? — Джеймс Барнс, — в голосе у него звучат стальные нотки, когда он жмёт Гельмуту руку. Крепко. Профессионально. Кожа у него жёсткая, горячая, а жесты грубые. Теперь Гельмут ещё отчетливее видит, как темнеют при прикосновении его глаза, как быстро он прячет руку в карман. Вряд ли брезгливость. Два и два складываются моментально: выправка, травма, взгляд. Джеймс Барнс — бывший военный. — Это Ирак? — Что? — У тебя в глазах, — с лёгкой улыбкой на губах отзывается Гельмут, чуть склонив голову вбок, — ты солдат. Афганистан или Ирак? Хотя теперь мне кажется, что всё же Афганистан. Двенадцатый, может, плюс-минус год. Я прав? У Гельмута складывается впечатление, что где-то глубоко у Джеймса в зрачках вспыхивает желание сломать ему нос. Вполне справедливое, но оно того стоит: глаза его становятся похожи на грозовые тучи. Изумительно. Джеймс ему ничего не отвечает. У него, кажется, немного сбивается дыхание. Злится. — Гельмут, — за его спиной вырастает высокая фигура отца. Его тёмные глаза, ещё темнее, чем у самого Гельмута, смотрят предупреждающе. На это он отвечает улыбкой, а Джеймсу ещё шире улыбается: — Ничего, у нас ещё будет возможность обсудить, Джеймс. Был безумно рад познакомиться. Он долго стоит в ванной — опять. Смотрит своему отражению глаза, в то, как лихорадочно они блестят, потому что, чёрт возьми, каким это всё обещает быть интересным. — И что скажешь, Хель? — нарочито скучающе, стараясь спрятать рвущуюся наружу обиду, спрашивает его Бояна, когда он заглядывает пожелать сестре спокойной ночи, — как тебе телохранитель-то? Гельмут улыбается. — Он мне нравится.***
— Он маленький мудак, — буднично оповещает друга Баки, опрокидывая в себя стопку водки, еле-еле разбавленную каким-то сиропом. Морщится, потому что не понимает, нахрена старый товарищ постоянно мешает спирт с какой-то дрянью, но никогда не отказывается. Сэм усмехается в кулак и подвигает к нему ещё один шот. — Вижу, поладили. Баки одаряет его
