Отношения тело/хранитель

      — Куда едем?       — В «Мадрипур».       То, с какой грубой изящностью Джеймс справляется со всем одной рукой, притягивает внимание. Он никогда не носит футболок без чего-то сверху, а пустой рукав кофты или пиджака всегда завязан узлом. Гельмут думает, что если бы с его любимой кожаной курткой тоже можно было так варварски поступить, Джеймс бы это сделал. Он, очевидно, правша: в движениях оставшейся при нём руки нет неловкости или скованности, моторика не страдает, а потерянной рукой он почти не порывается что-то делать, как это обычно бывает у пациентов с фантомно-болевым синдромом. Гельмут, впрочем, уверен, что он есть — просто Джеймс научился его от чужих глаз прятать.       Ему, думается, ещё предстоит узнать, какой Гельмут наблюдательный.       Джеймса читать не так уж и сложно, но интересно, потому что его буквы трагичны и скупы. Их мало. Будто бы на одном белом листе разбросано пять слов, а некоторые и вовсе пусты, но книга толстая, обложка у неё потрепана, пропахла кровью и гарью, и выпускать её из рук совсем не хочется.       — Куда? — переспрашивает Джеймс, и в зеркало заднего вида Гельмут замечает, что синие глаза на миг косят в его сторону. Он позволяет себе тихий смешок и одёргивает коротко меховой ворот пальто.       — В «Мадрипур». Клуб. Вообще, их сеть, но нам нужен самый крупный. Вроде бы это ты здесь местный, а познаний, отчего-то, больше у меня.       Костяшки у Джеймса белеют, когда он сильнее сжимает пальцы на руле — раздражается. Гельмут едва заметно улыбается.       — Опять что-то на богатом.       Теперь Гельмут улыбается уже открыто, подпирая голову рукой. В этой машине даже подлокотники с подогревом, потому что он мёрзнет, у него циркуляция плохая.       — Не думал, что у меня настолько ужасный акцент.       Джеймс ему не отвечает, притормаживая машину на светофоре. Гельмут тоже молчит, разглядывая плывущие по пешеходному переходу фигуры. Как муравьишки. В детстве у него была своя ферма.       — Не интересно, откуда мы?       — Нет.       Ну конечно. Гельмут роняет между ними смешок и прикрывает глаза.

***

      «Мадрипур» пахнет кислотой, деньгами и пошлостью. Самое место для богатых подонков помладше и постарше, но микробарон всё равно на фоне всего этого праздника жизни выделяется, будто бы его из какой-то другой картинки вырезали, а в эту, неестественно яркую, вставили.       «Как-как ты его обозвал? "Микробарон"?»       Сэм смехом подавился, вскидывая брови. Баки пожал плечами, глубоко затягиваясь и выпуская изо рта облако сизого дыма. Сигарета перекочевала в пальцы Сэму — они всегда курили одну на двоих. Сэм с целой не справлялся, а Баки этот процесс приносил ощущение какого-то странного умиротворения. Мысли, что он не один. Сэм всегда был осторожен и никогда не задевал его пальцы своими.       До смешного почти. Вокруг скачут под музыку полураздетые девчонки, неон красит их одежду в неестественные цвета, а этот вон между ними тёмной фигурой лавирует, закутанный в пальто с меховым воротом. В водолазке под самый подбородок. Даже Баки в футболке-куртке жарко. Но микробарон мёрзнет, мёрзнет постоянно, из-за него пришлось взять за привычку обращать внимание на настройки кондиционера в машине и то, не открыты ли где окна. Нет ли сквозняка.       Принцесса, нахрен, на горошине.       Когда он оказывается в окружении своих, видимо, друзей, ощущение всё равно не отпускает. Прямой, будто бы никогда в жизни не горбился, движения его рук блядски-плавные, как у балерины, а на ладонях тонкие перчатки. Ну конечно, перчатки.       В какой-то момент, пока микробарон раскуривает сладковато-ягодно пахнущий кальян, Баки ловит на себе взгляд светлых-пресветлых глаз девушки, которая сидит у того по правое плечо. Она хлопает длинными ресницами — кажется, накладными, не бывают настоящие такими пышными и чёрными.       — Hel, wer ist das? Es schien mir, dass solche Männer nicht dein Typ sind.       Немецкий? Баки не понимает ничерта, кроме того, что спрашивает она, видимо, о нём.       Микробарон смеётся, и между его губ сочится кальянный пар.       — Das ist mein neues Buchlein über Krieg. Mein Vater gab es mir. Na, nicht gab aber steckte es zu mir, und ich fange an es zu mögen.       У мальчишки голос бархатный, когда он говорит на своём, судя по всему, родном языке. Будто бы и не его вовсе. Когда он говорит на английском, он говорит чисто и без грамматических ошибок, как говорили террористы там, далеко и давно, но акцент всё равно слышится и режет уши. Не то, чтобы неприятно, но Баки эта мысль не нравится — потому что ему не нравится Гельмут Земо, наверное. Слишком самонадеянный, слишком наглый, привыкший к вседозволенности и лезущий туда, куда его не приглашают.       Девушка ёрзает на месте, переглядывается со своей рыжей подружкой, сидящей напротив, и хихикает. У неё в исколотых ушах, Баки даже не может прикинуть вот так на первый взгляд, сколько там дырок, болтаются крупные серёжки. Звенят. Слышно даже за грохотом навязчивой музыки.       Микробарон увлекается разговором с тучным молодым мужчиной рядом с собой, и девушка, уловив момент, разворачивается, приподнимается на своих тонких, нет, тощих ногах. Улыбаясь широко, сверкая ровными белыми зубами, тянет к его лицу руку.       Баки каменеет.       Этого ему, сука, ещё не хватало.       — Wage es bloß nicht, ihn anzufassen, Gabi, sonst brech ich deine Finger. Du weißt, ich mag es nicht.       Девушка — Габи? — замирает. Баки тоже, кажется, не дышит, потому что ждет этого мерзкого липкого прикосновения и из реальности выпадает, но в какой-то момент понимает, что его не трогают.       И не тронут.       Потому что девчушка под тяжёлым тёмным взглядом, кажется, настолько съёживается, что становится в пару раз меньше. Сползает вниз, в кресло вжимается. Тонкие губы микробарона, плотно сжатые в линию, росчерком пересекают лицо холодной вежливой улыбкой, а потом он коротко смотрит на Баки — и ничего не говорит.       Остаток вечера девочка боится смотреть в его сторону.

***

      — Что вы ей такого сказали?       Гельмут, приподнимая удивлённо брови, отвлекается от смартфона в своей руке. Джеймс смотрит на дорогу, в лице не изменяется ни капли — верный знак того, что его беспокоит то, о чём он говорит.       У Гельмута в крови градус, ему легко и весело, и он посмеивается негромко — волосы у него вьются совсем чуть-чуть и пара прядей, выбившись из причёски, падают на лоб. Джеймс, кажется, таким ответом не особенно доволен, поэтому Гельмут, так и быть, поясняет:       — Тебя колбасит, когда тебя мужчины-то касаются, — синие глаза, которые он разглядывает в зеркале заднего вида, темнеют опять, — даже если это просто вежливое рукопожатие, ты его стараешься прервать поскорее. А гаптофобия часто вещь гендерная, значит, от прикосновения девушки тебе мозги закоротит — вот и решил, что надо Габи одёрнуть. Не стоило?       Джеймс напряжённо молчит. Потом красноречиво выдаёт на едином выдохе:       — Пиздец.       Гельмут заливается хохотом и отворачивается к окну.

***

      — Гапто- что? — насмешливо переспрашивает Сэм, болтая в руке шейкер.       Баки молчит. Баки злится. Это нихера не правильно, когда какой-то полупьяный мальчишка, практически с ним не общаясь, его подноготную из него вытягивает с таким мастерством, что только беситься и остаётся.       — Он так тебе и не рассказал, как про Афганистан угадал?       — Нет, потому что я не спрашивал и не хочу, — мрачно чеканит Баки, качая в руке бокал с виски, — зачем на его провокации отвечать? Ему только оно и надо.       — Знаешь, учитывая, с каким упорством все вокруг пытаются к тебе в голову залезть, — Сэм со смешком жмёт плечами, — я уже не удивляюсь. Но разве плохо, что кому-то наконец удаётся?       Баки смотрит на него убийственно тяжело.       — Не плохо, — сквозь сцепленные зубы говорит он, — а хуёво.       Сэм весело смеётся и отмахивается от ворчливого товарища.       Баки снится война. Он уже давно признался сам себе, что вернулся с неё номинально, понарошку: пока рядом был Стив, это не ощущалось так явно, но с потерей напарника, брата, лучшего друга она стала выползать из уголков его сознания всё чаще и всё более явно.       Война. Она страшная, у неё острые зубы и перемазанное сажей лицо, а безумные горящие глаза смотрят жадно — кажется, загляни, и она тут же тебя проглотит.       Своими зубами-бритвами она отгрызает ему руку, брызжет во все стороны жгуче-горячая кровь, которая пахнет металлом, и Баки просыпается, чувствуя, как щеки разрезает жар собственных слёз.       Он отчаянно трёт лицо оставшейся ладонью и не замечает, как дёргается культя, как хочется, чтобы пальцев, закрывающих лицо, было десять, а не пять.       Чуть выше локтя, которого нет, боль тянет так сильно, что хочется выть.