Расколотая реальность

      Ранним утром снова оживает поместье, снова отзываются пением птиц кроны деревьев в запущенном саду. Усилий Эммы чаще всего не хватает, чтобы поддерживать его в должном состоянии, и даже то, что иногда ей помогают Эмили (в первую очередь) и другие (реже и неохотней), сад не то чтобы спасает.       Впрочем, он и в своем первозданном виде неплох. Заросшие тропинки, которые могут вывести обратно к поместью, а могут завести в неизведанные ранее глубины сада меж вековых стволов. В этом саду можно найти что угодно, кроме одного — выхода из особняка.       Впрочем, большинство из них уже перестало его искать.       Джек лежит на кровати еще некоторое время, проснувшись. Смотрит в потолок, изучая знакомые до последнего штриха линии штукатурки: слева в углу ошибка маляра оставила след, который, вероятно, пережил его самого, а чуть в стороне сколотый пласт почти обнажает камень. Задумываться о том, насколько стар особняк, не имеет смысла — в конце концов, они все уяснили, что Олетус находится вне времени, что они все завязли в нем и в этом бесконечном дне сурка, словно мухи в янтаре, но сегодня Джек впервые задумывается о том, куда делись те, кто жил в особняке до них.       Кто оказался здесь самым первым?       Кто получил приглашение первым, чем он занимался, пока здесь не появилось достаточно людей (и нелюдей), чтобы проводить жестокие игры?       Мысли в голове текут медленно и неторопливо — в какой-то момент Джек ловит себя на том, что они и вовсе исчезли, что он уже какое-то время просто рассматривает потолок, и так же медленно поднимается на ноги. Пение птиц по ту сторону окна становится громче, и он отмечает это так же постфактум, слегка нахмурившись — кожа на лбу ощутимо собирается в складки.       Сколько времени он пролежал, изучая взглядом белизну штукатурки?       Имеет ли время здесь значение вообще?       Вопросы, на которые у него пока нет ни ответов, ни желания их искать.       Джек склоняет голову набок, потом на другой — шея хрустит неприятно, но двигать ей становится легче, — потом проделывает то же самое с плечами. Кажется, ему снилось что-то? Что-то, заставившее его...       Ночные события слишком расплывчаты, и смысла вспоминать их нет никакого. По крайней мере, Джек его не видит, проводя ладонью по лицу: под пальцами бледная кожа ощущается суховато-неприятно, и он убирает руку, вместо этого подхватывая висевший на стуле выглаженный пиджак.       Выглядеть все еще нужно с иголочки, верно?         В столовой не слишком людно: кто-то еще спит, кто-то просто не считает нужным выходить к завтраку, и Джек окидывает взглядом длинные чистые столы, едва останавливаясь на тех, кто все же решил почтить завтрак своим присутствием. Поначалу он даже не понимает, что царапает его в этой картине: то ли отсутствием чего-то привычного, чего-то, что должно существовать здесь, то ли, напротив, неуместным присутствием, то ли странной смесью и того, и другого.       Что-то неоправданно высокое, восседающее за столом там, где его не должно быть. Там, где... где должен быть кто-то другой. Что-то, вытягивающее на бледное сухое лицо со впалыми щеками тонкую неприятную улыбку.       Что-то, невозможно похожее на него самого.       — С добрым утром, мой друг, — тот, кто никогда не был Джеком, смеется, обнажая мелкие острые зубы, и его голос дробится в воздухе, осыпаясь мелким песком в горле. Графин с водой, на столе стоявший, когти его оглаживают почти нежно, но, несмотря на эту нежность, в памяти Джека все равно невольно всплывают яркие брызги крови на распоротом женском горле. — Мы так давно не виделись, да?       Тонкий изломанный силуэт не поднимается из-за стола, но это не мешает ему быть выше всех остальных, сидящих за ним, и Джек, замерев в проходе, смотрит, не отрываясь, в собственное молодое, не изувеченное еще шрамами лицо с растянутой на нем холодной улыбкой. Сейчас его не волнует, что о нем подумают другие — горло перехватывает от всколыхнувшейся в груди волны липкого удушливого ужаса, и на фоне поплывшей в сторону столовой ехидные глаза на костистом лице почему-то отличаются особенной резкой четкостью.       — Не ожидал меня увидеть? — несмотря на нарочито сочувствующий тон голоса, Потрошитель продолжает улыбаться, и это парадоксально приводит Джека в чувство. По крайней мере, он находит в себе силы опуститься на ближайший стул и разлепить пересохшие от страха губы.       — Тебя не должно быть здесь.       — Но я вернулся, друг мой. Вернулся к тебе.       Потрошитель поднимается из-за стола — никаких лишних движений, просто будто бы внезапно прибавляет в росте, — и делает несколько шагов навстречу, останавливаясь прямо перед ним: невольно приходится голову поднять, чтобы не потерять из виду чужое лицо, и от прикосновения тонких холодных пальцев к собственному подбородку Джек кривится невольно, едва подавляя желание мотнуть головой и сбросить их. Он не хочет показаться слабым.       — Теперь все будет иначе.       От чужой улыбки плечи пробирает дрожью, но отвести взгляд от мертвенного лица Потрошителя все равно оказывается выше его сил. От того, как двигаются, складывая слова, губы — как будто отдельно от остального лица, вопиюще неправильно, словно мясо и ошметки кожи, небрежно наложенные на потемневшее дерево лица портняжного манекена:       — Ты ведь видишь их так же отчетливо, как и я. Девушек, ослепленных собственной красотой, тех, кто спустил собственную жизнь на слепую молитву несуществующим идолам. Скажи мне, Джек, к чему им существовать? Они не заслужили чарующего таинства жизни.       — Не нам об этом судить.       — Никому, кроме нас. Подумай, как красиво будет смотреться кровь на платье королевы, как сомнется кровавой тряпкой вуаль, через которую уже ничего нельзя будет увидеть. Как ткань платья любой из них расползется под нашими когтями.       Потрошитель улыбается, и тихий вкрадчивый голос его льется в уши Джека, обжигает кожу холодом могильного дыхания, когда он шепчет прямо в раковину:       — Давай напишем новые картины, Джек. Мы так давно не дарили этому миру красоту.       — Нет!       Вскрик выходит слишком громким, на них оборачиваются, но Джеку плевать на это. Плевать и Потрошителю: руки, что пытаются его оттолкнуть, проходят сквозь него, как сквозь призрака, не причинив вреда, и он лишь шире улыбается, повышая голос.       — Ты не сможешь удержать меня, друг мой. Я заберу себе тебя и это тело, и ты не сможешь мне помешать, не сможешь запретить мне творить. Больше никто здесь не сможет мне помешать.       — Я уже справился с тобой однажды!       Веселье, которое отражается в глазах Потрошителя, заставляет Джека усомниться в собственных словах. Высокая гротескная фигура выпрямляется, прежде чем шагнуть к выходу мимо (сквозь) него, и остатки его присутствия доносят негромкий шепот напоследок:       — Ты давно не смотрелся в зеркало.       Джеку требуется несколько минут, чтобы взять себя в руки и не оборачиваться на отзвуки чужого смеха. Внимание здесь не держалось долго прикованным к чему-то — один за другим и выжившие, и охотники теряли к нему интерес, возвращались к обсуждению собственных проблем, сбившись небольшими группками, пусть даже нет-нет, а обернется кто-то бросить взгляд на долговязую фигуру у выхода. Всякое желание завтракать отпадает окончательно, и остается только подняться и по коридорам обшарпанным особняка вернуться к себе.       Прежде чем зайти в ванную комнату, Джек медлит, собираясь с духом, ведет ладонью по лицу, оттягивая момент, когда дверь, наконец, откроется. Когда он встретится лицом к лицу с зеркалом, висящим на стене.       Затем Джек открывает дверь.       Сразу же вслед за этим по коридорам разносится крик — испуганный и яростный крик загнанного в ловушку зверя, который более ничто не сдерживает.