Расколотая реальность

      Ночи в Олетусе от дней отличаются неуловимо совсем. Казалось бы, те же коридоры, те же стены, которым плевать на запертых внутри обитателей, тот же замшелый дворик снаружи с небольшим фонтаном, все еще продолжавшим извергать из себя потоки затхлой воды вопреки своему возрасту и, возможно, существованию. Та же могильная тишина, окружавшая проклятый особняк со всех сторон; может быть, раньше в лесу за его стенами и пели птицы, приветствуя новый день, хрустели подсохшие ветки под тяжелой поступью лосей и шуршали листья под легкими лапами белок, а сверчки щедро лили свои песни в ночное шуршащее безмолвие, однако никто из нынешних обитателей Олетуса ни разу не видел ничего подобного. Словно особняк стороной обходили все те, кто не был заперт внутри, и ни единого звука не могло проникнуть внутрь с той, свободной стороны.       К этому привыкаешь, рано или поздно. К тому, что поддерживать собственное расписание приходится разве что волевым усилием, и не все местные на это способны, к тому, что из лаборатории Луки и по ночам может донестись резкий треск, а затем — крик самого изобретателя, если ему… не повезло. К тому, что иногда на Антонио вдохновение находит в самый неподходящий момент, и по коридорам особняка крадется, укрывая звучанием каменные стены, плачущая мелодия скрипки. К тому, что нет-нет, а пройдет кто по тускло освещенному коридору, по той или иной причине выйдя из комнаты.       И все же есть что-то в олетусовских ночах, неуловимо отделяющее их от дней. Что-то, что затрагивает рано или поздно каждого из здесь застрявших. Что-то в воздухе, возможно — помнится, одно время Лукино все пытался найти источник этого… этой тяжести в воздухе, этой глухой безысходности, царящей в особняке в самые глухие ночные часы, которые, возможно, не зря называли дьявольскими.       Осознать белизну потолка перед своими глазами у Джека получается не сразу. В его ушах все еще резко, до боли неприятно отдаются женские крики, а на темной, холодной в лунном свете поверхности потолка чудится красный жирными, неопрятными мазками. Картина одновременно тошнотворно-пугающая и экстатически прекрасная, от которой он не в состоянии оторваться некоторое время, картина, которая приковывает к себе его внимание, пока мертвая тишина Олетуса не завладевает им снова, поборов иллюзорную, но кажущуюся такой настоящей марь кошмара.       Джек вдыхает глубоко и медленно, стремясь прочувствовать, как грудная клетка расходится ребрами в стороны, впуская в себя воздух, и тут же прикусывает губу, чтобы побороть тошноту; перед глазами на мгновение мелькает картина развороченного женского тела. Остатки сна слетают тут же, покидая его наедине с самим собой и этой глухой, обреченной тишиной, отдающейся кровавым привкусом на корне языка.       Он совсем не уверен, что сейчас сумеет заснуть снова, и потому медленно спускает ноги на холодный пол, садится на кровати; нет нужды искать взглядом часы — те самые глухие, голодные часы ощущаются безошибочно точно каждым волоском на коже, отдаются в черепной коробке, мешая нормально мыслить. Закрыть сейчас глаза, и викторианский Лондон снова предстанет перед ним во всей своей красе, снова раскроет объятия залитых кровью улочек, жадно увлечет к себе длинную тощую фигуру, и лезвия на его пальцах снова окрасятся кровью.       Не то, чего он хотел бы этой душной ночью.       Джек медлит перед тем, как подняться с постели. Виски еще ломит, а кровавый вкус недавнего кошмара слишком плотно поселился во рту, чтобы оставлять это без внимания, хоть и перспектива наткнуться на кого-нибудь в темных ночных коридорах заставляет поморщиться, словно бы набив себе оскомину кислым лимонным привкусом.       И все же он идет. Покидает комнату, в которой оставаться почти неуютно, с едва заметным уколом где-то на грани рассудка; однако вспомнить, что он забыл, не удается, и в конце концов Джек просто машет на это рукой, не желая тратить время и чертовски глупо выглядеть, торча в сомнениях на пороге собственной спальни.       На ровном столе, стоящем у стены, остается лежать забытая маска, отчего-то треснувшая посередине.       В ночной столовой — никого, и это почему-то кажется ему странным. Джек, пожалуй, мог бы поклясться, что ни у кого из обреченных здесь нет привычки систематически выбираться в столовую в подобное время в поисках ночного перекуса, и все же один из стульев, отставленный в сторону от простого потертого стола, кажется ему… неправильным. Его пустота царапает взгляд, возвращая его к себе снова и снова, подобно тому, как язык вновь находит пустоту на месте выбитого зуба и тревожит не зажившую еще лунку. Мерзкое ощущение недостачи чего-то, привычного настолько, что само его отсутствие воспринималось всегда как что-то несбыточное.       Джек смотрит на выдвинутый стул, остановившись наравне с ним, пока стрелки огромных настенных часов отсчитывают минуты безраздельного ночного властвования, и только тяжелый удар, возвестивший о начале нового часа, грубо нарушает этот своеобразный транс. Кровавый привкус во рту успел сгладиться и рассосаться, но… зачем-то ведь он все же оказался в столовой, верно?       Еще один взгляд бросив в сторону выдвинутого стула, Джек встряхивает головой и возвращает его на место в ряды ровно выстроенных в ожидании своего часа товарищей. Скорее всего кто-то просто бросил его в неправильном месте, и это совсем не должно волновать его мысли.       И все же, пока он наливает в стакан воду и пьет ее большими глотками, взгляд то и дело возвращается к стулу, только что поставленному им на место. Возвращается настолько часто, что Джек злится на это, когда замечает; стук поставленного на столешницу опустевшего стакана мог бы быть намного тише, верно?       К черту это все. Он просто не выспался, вот и чудится… всякое.       И все же снова забыться сном у Джека получается не сразу, а когда наконец выходит — это ощущение странной пустоты не оставляет его и во сне.