Множить и совершенствовать

Лю Цингэ не понимал, зачем его надо было тащить на концерт японской певицы. Он, наверное, слышал о Сейшуу от Минъянь, наверное, видел её постеры в комнате сестры и, наверное, покупал по её просьбе журналы с её интервью – но не помнил ничего из этого. Когда прямо перед выступлением объявили короткое замыкание в здании, по залу прошёлся гомон. Недовольство и разочарование сгустили воздух, Лю Цингэ пожалел, что пришёл, в энный раз… Пока на сцене не раздались решительные шаги. Женский голос принёс извинения за неудобства и начал петь – без света, без музыки, без микрофона, как если бы Сейшуу была начинающей певицей без фанбазы и репертуара, и весь зал в благоговении замолчал. Лю Цингэ не понимал, как можно было петь так упоительно и захватывающе. — Гэгэ, скажи же, незабываемо! — щебетала после концерта раскрасневшаяся Минъянь. — Она такая талантливая! Она увлекается каллиграфией и историей, а ещё играет на кото – это как наш гучжэн*. Я где-то читала, что ей предлагали стать айдолом, однако она отказалась, потому что хотела создать свой собственный брэнд. Цингэ охотно верил. Он до рассвета смотрел записи выступлений Сейшуу, и ни одно не могло его жажду утолить. Изящество и ясность, горячность души и достоинство – неповторимое, несравнимое очарование. При взгляде на большинство других японских артистов Цингэ становилось тошно. Сейшуу не было места в мире коротких розовых платьев и костюмов из дешёвой крашеной кожи. Лю Цингэ не понимал, когда начал учить японский. Спизженные из Поднебесной в седьмом веке иероглифы ещё можно было воспринять, однако речь у японцев была такая невнятная, такая водянистая, столько в ней было ненужных звуков. У Сейшуу же речь была чёткая, уверенная, и создавалось впечатление, что она раздумывает, дозволять ли её услышать. Японский Сейшуу казался самым красивым языком на свете. Её голос пел без музыки в ушах Цингэ по дороге с работы о своём прошлом: о разводе родителей, о жизни в Америке, о красоте природы, о знакомствах с другими артистами, о роли сейю, о выборе одежды, о вкусном ужине. Цингэ развивал навык скоростного чтения субтитров, установил на телефон японскую клавиатуру и добросовестно вёл словарь в надежде однажды открыть для себя полный смысл стихов. Когда голова кружилась от разночтений кандзи, разум прояснялся от мысли о Сейшуу. Лю Цингэ не понимал, почему Сейшуу вдруг решила выпустить сингл на китайском. В Китае рождённая, в Японию матерью увезённая, она свободно говорила на обоих языках без акцента, однако пела исключительно на языке своей духовной родины, а Поднебесную знала лишь по воспоминаниям детства, аэропортам, высоткам и отелям. От теперь каноничного китайского прозвища – Цинцю – у Лю Цингэ завязывался внутри сахарный узел и дрожали руки. Минъянь сорвалась делать предзаказ сразу же, как только прочла о новом творении, и даже предложила скинуться вместе на него. Однако Цингэ этого было мало. Так мало пятнадцати секунд промо-ролика, что будто бы лопнуло сердце. Впервые слова Сейшуу были так ясны и близки, но море между ними грозилось утопить его, горы между ними грозились раздавить его. Лю Цингэ не понимал, как его угораздило потратить месячную зарплату и весь отпуск на поездку в Японию. Он чувствовал себя больным ублюдком, когда сопоставлял дни рейсов с запланированными презентациями Сейшуу в разных городах Японии. В рюкзаке Цингэ лежали сменная одежда, армейские пайки, аптечка, карточка с важной информацией и контактами на английском и японском, карта Киото и чёртов разговорник. Цингэ отбивался от Минъянь, когда она узнала, куда он собрался, а по прибытии на архипелаг – от назойливых земляков, которые норовили сфагоцитозить его в свою группу. Цингэ полной грудью дышал воздухом Киото. Восходящее солнце, обрамлённое цветами и каменными черепицами, ярко-алые тории и ровная белая плитка, муравейник туристов в садах и храмах – будто бы Сейшуу сама: возлюбленная древность, непостижимая глубина. Со всех сторон окружённая, но недосягаемая. Лю Цингэ не понимал, что должен сказать женщине, подобной которой не должно существовать на грешной этой земле. Но понял, когда посмотрел в её глаза.