Легенда о смерти

Стук чего-то тяжёлого о стекло, такой неприятный, но далёкий заставил мальчика проснуться. Он не открывал глаза, лишь продолжал лежать, медленно возвращая контроль над ещё не проснувшимся телом. И всё, что сейчас у него было, помимо медленных мыслей в голове, — это слух. И он слышал, как кто-то не переставал стучать по окну балкона, который находился в комнате родителей, отделявшейся от спальни мальчика коридором. Но квартира была не очень большая, поэтому, хоть и приглушённый, противный скрежет был слышен прекрасно. Он снова и снова ударял по ушам, от чего мальчик морщился, подтягивая руки к заспанным глазам. Ньюту было тринадцать. Сегодня пятое июня, каникулы начались ещё полторы недели назад, и мальчик с трепетом ожидал, когда родители уйдут на работу, и квартира на окраине Нью-Йорка останется в его распоряжении. Через три дня приедет его сестра Соня, поэтому Ньют ценил последние дни, которые он мог проводить в полном одиночестве с музыкой или сериалом и таким количеством кофе, которым хотелось лично ему. Мальчик приподнялся на локтях, бросил взгляд на часы и снова упал на мягкую подушку. Четыре утра. Ньют услышал обеспокоенный голос матери, говорящей по телефону, неразборчивый крик кого-то чужого и обеспокоенные реплики отца, стоявшего у входной двери. Ньют пятёр глаза повернулся к стене, проклиная их сумасшедшего соседа, который уже полгода не даёт им нормально жить. Рядом с ними, прямо за стенкой, жил пятнадцатилетний меломан, любящий в час ночи приводить дружков, курить и кричать трёхэтажным матом с балкона. Помимо него на этаже жила пара с дружелюбной собакой, бойкая и живая женщина с сыном и Ньют с родителями и, изредка приезжающей девятилетней сестрой. Соседи были очень добрые и, главное адекватные умные люди, конечно, за исключением довольно приятного на вид юноши, который поселился всего полгода назад в квартире своей бабушки, на время уехавшей. Последние три дня были особенно ужасны. Конечно, музыка в семь утра могла бесить, но когда в час ночи тарабанят по стеклу с просьбой позвонить в полицию, это куда хуже. За ним приходили люди, которые кричали, чтобы он хотя бы отдал деньги. И отец Ньюта, Мистер Андерсон, как очень терпеливый человек, каждый раз смотрел в глазок и, хотя никогда не выходил за пределы безопасной квартиры, сообщал горе-меломану о том, сколько человек его там поджидает. Но в это утро всё было по-другому. Этот парень стучит с часа ночи, однако сейчас перед дверью никого нет. Он вызвал полицию не менее четырёх раз, уверяя всех, что его хотят убить. Человек поехал головой. Ну с кем не бывает. Ньют цокнул языком и укрылся одеялом до самого носа, и, балансируя на грани между сном и бодрствованием, провёл весь следующий час. Крики не кончились. И становились всё громче. В воздухе повис тонкий едва уловимый запах гари, отец в это время с грохотом открыл входную дверь и залетел в комнату сына. Ньют сразу открыл глаза, уставившись на явно испуганного отца. — Пожар, Ньют, вставай! — прокричал мужчина и вышел из комнаты, уйдя в их спальню, где в окно балкона продолжал выглядывать сосед. По телу Ньюта пробежала первая волна страха. Слабая, ещё с примесью отрицания и скептицизма. Но когда сознание окончательно пробудилось, страх усилился и, склнцентрировавшись где-то на уровне желудка холодным пятном, начинал медленно расползаться по телу, заставив кровь отхлынуть от мозга. Однако, даже не думая, Ньют скинул с себя одеяло, свесил ноги с кровати и, даже не заметив, как пробежал по коридору прямо босиком, перешагнул порог. Слово «пожар» пробудило его, он, даже не оборачиваясь, на автомате бросился к лестнице и побежал вниз. Было больно и неприятно, когда босые ступни бились о холодные бетонные ступени, а запах гари, резко усилившись, когда Ньют пробегал мимо двери соседа, начинал уходить. Всё было слишком тихо. Потому что было грёбаное утро. С каждым лестничным пролётом, с каждой новой цифрой на новом этаже, руки начинали дрожать всё сильнее, а ноги едва держали парня, трясясь и немея. Ньют, злой и испуганный подросток, который никогда раньше даже ногу не подворачивал, что уж говорить о такой ситуации, бежал по лестнице вниз и не прекращал шептать себе под нос ругательства. Не было сомнений, что это вина его любимого соседа. Не было сомнений, что он тут точно причём и, если не сам поджёг квартиру, так как был явно не в своём уме, так вынудил кого-то его поджечь. Ньют не знал, что горит, кто и как. Он не слышал голосов людей, который должны были спускаться вместе с ним. Спустившись на первый этаж, он услышал, как по всему дому загудела противопожарная вентиляция, немного оглушая и ещё сильнее пугая. Ньют завернул за угол и, пробежав ещё несколько метров по коридору, вышел из здания. Он на мгновение застыл, стоя на пороге. Над головой ещё от дождя прикрывал козырёк подъезда, а полуметре была скамейка. Не долго думая, Ньют сел на неё и наконец попытался осмыслить всё. Вся природа ещё не до конца проснулась, небо было нежно-голубым, контрастируя с яркими красками деревьев в парке перед домом, а влажность после дождя пьянила и душила. Ньют продолжал шептать, проклиная соседа всеми известными матными словами, но уже по-другому. Его голос стал тише, губы задрожали, как и всё тело, бившееся в сильных судорогах, словно при гипертонии, а по щекам скатились первые слёзы. Светловолосый мальчишка поджал ноги к себе, чтобы не касаться ими холодного бетона, и положил голову на сложенные перед собой руки. Эту позу принимают все, следуя инстинктам, когда страшно, хочется защититься, и когда в отчаянии не знаешь, что делать, и остаётся лишь сидеть, собравшись в один единый комок ужаса и истерики. Ньюту тринадцать, он не ребёнок, он мальчик, который уже даже начал курить. Но это не помешало ему, пугая идущих мимо на раннюю смену прохожих, реветь так надрывно, что, задыхаясь, начинал кашлять и срываться на вой. Голос становился всё приглушённее, из его рта вырывались лишь глухие стоны, слёзы не переставали течь, но Ньют всё-таки смог поднять голову. Он не видел перед собой ничего. Ветер разбросал волосы, заставив их лесть в глаза и рот. А Ньют продолжал сидеть так, уставившись вдаль и тихо всхлипывать, и имел на это полное право. Люди, высмеивающие плачущих, на самом деле никогда не боялись. Теперь Ньют не сможет смеяться над ревущими друзьями и не позволит оскорблять девушек, которые не сумели сдержать свои слёзы. Потому что сейчас, не зная, ни где родители, ни, что надо делать, ни, будет ли в порядке их кошка, он плакал и плакал, сидя на одинокой скамейке у подъезда. Было ужасно холодно, от этого трясло всё сильнее. В эту секунду страх сменился шоком. Ньют вдруг резко вспомнил, что оставил свои наушники и баскетбольный мяь вместе с любимой мягкой игрушкой в своей спальне. В дрожащих пальцах он держал мобильный телефон, который он чудом догадался забрать. Он делал всё на автомате. Повезло, что он додумался не ехать на лифте. Повезло, что он проснулся раньше и не стал, сонный, задавать глупых вопросов. И как же повезло, что истерика охватила его только сейчас, когда его жизни ничего не угрожало. Ньют обычно думал, что в кризисной ситуации сможет убить человека, покусившегося на его жизнь или его близких. Но сейчас он внезапно понял, что в кризисной ситуации он просто свернётся калачиком в углу и будет плакать. Потому что он чертовски слаб. И сама мысль, что уже прошло полчаса, запах гари, напоминающий аромат печёной колбасы, распространился на улицу, а родителей всё нет, пугало настолько, что Ньют предпочитал об этом сейчас даже не думать. Вдруг дверь открылась, на пороге показалась девушка азиатской внешности в домашнем халате и слабым страхом на лице. Она тихо спросила, на каком этаже и что горит, а Ньют лишь продолжал отвечать, что ничего не знает, знает, лишь что горит сосед. Женщина ушла, узнав, что горит одиннадцатый этаж, оставив парня снова одного. Прошло ещё несколько минут, и из дверей наконец-то повалили люди в домашней одежде. Но на каждом были, хотя бы, тапки и куртки, а Ньют сидел босиком в чёрных спортивных и длинной белой майке. Все кутались в кофты, а Ньют сидел, уставившись вдаль и уже совсем не дрожал. Время шло, гудели пожарные машины, а их лампочки мигали в лицо Ньюту то ярко-синим, то кроваво-алым. Андерсон поднялся со скамейки, чтобы отойти подальше и увидеть, что происходит наверху. Из форточки на одиннадцатом и двенадцатом этаже валил чёрный дым, его клубы рвались к небу, растворяясь в утреннем воздухе. Даже внизу уже чувствовался запах палёной колбасы или картофеля. Ньют сам не понял, откуда такая ассоциация, в детстве он ходил с отцом в лес зимой, и там они разводили костёр и готовили на нём всевозможные вкусности. И запах гари определённо напоминал запах подгоревшей корочки хлеба. Родителей всё не было. А тревога в голове продолжала нарастать. Внутри что-то с грохотом разорвалось, все мысли отбросило волной, которая поглотила разум мальчика. Ньют глубоко вдохнул, сделал несколько шагов вперёд, к дверям подъезда и, когда тормоза окончательно сорвало, вернулся в здание. Он быстро поднялся по лестнице на этаж, пугая всех людей, спускающихся вниз. На его лице не было ни эмоции. Чувств было так много, что сейчас психика просто дала сбой, и в душе не осталось ничего кроме пустоты. Тело не дрожало, а щёки и футболка, пропитанные слезами, начали высыхать. И страх пропал, и истерики не осталось. Ни паники, ни прежнего ужаса. Что-то умерло внутри Ньюта и он, зайдя на свой этаж, согнувшись по полам, так как дым собирался под потолком, вернулся в квартиру. Не было ни души. Не слышно было и визгов. Лишь огонь, с треском пожирающий сантиметр за сантиметром квартиру, в которой Ньют родился и вырос. Может, не так уж он и вырос. Может, он оказался слишком слаб и сдался. Но, перешагнув через порог и почувствовав, как лёгкие сжимаются в спазме, а глотку разрывает копать, Ньют не остановился. Он лишь остановился в центре спальни родителей. Вокруг горела электроника, одежда и всё, что могло бы напомнить о том, что здесь жили люди. Объятые языками пламени вещи исчезали навсегда, выжигая на сердце подростка шрамы, которые не пройдут никогда. Раны проходят. Но шрамы не затягиваются, нет. И потому, когда Ньют, обессиленный мальчик, который потерялся в омуте страха и отчаяния, упал на колени, позволив огню окружить себя, в нём умерло последнее, что осталось от ребёнка. Шесть лет назад Ньют здесь умер. Всё идёт к смерти, все мы умираем. Каждый по-разному и в разные промежутки времени. В этот день Ньют умер морально. Было чудом, что его смогли откачать. Удивительно, что его вообще нашли. Он лежал, сжимая в руке ткань маминого свитера и тихо всхлипывал, уже не двигаясь и не кашляя, словно перенесясь в другую вселеннную, когда пожарные нашли его и вынесли из почти полностью истлевшей квартиры. В нём не осталось ни страха, ни злобы. Лишь отчаяние, медленно скатывающееся в небытие, забирая с собой все воспоминания и эмоций, оставляя на своём месте лишь пустоту. Стоя здесь, посреди чёрных от залы стен и обломков старой жизни, днвятнадцатилетний Ньют не мог пошевелиться. В нём осталась лишь пустота, он чувствовал, как всё внутри гниет, как от него несёт смрадом смерти и отчаяния. Ньют Андерсон — студент первого курса престижного института. Ньют — хороший друг, который без лишних слов выслушает. Ньют — тот брат, который прижмёт голову сестры к груди и скажет, что всё будет хорошо, даже если причина её слёз мизерно мала или огромна и ужасна. Ньют — источник заработка для бара на углу его новой квартиры в спальном районе Нью-Йорка. Ньют — тот, кто в час ночи курит на балконе и слушает музыку, мешая всем спать. Но он также мальчики Ньют, который, зайдя в горящую квартиру и не найдя там родных, так и не спасся от пожара. Ньют Андерсон — подросток, который сломался под натиском боли и горя. Он похоронил родителей без слёз. Без слёз и объяснил маленькой сестре, почему её мама больше не обнимет её, а отец не поцелует перед сном в лобик. Каждый справляется с болью, как может. Кто-то пьёт, кто-то курит. А кто-то не справляется и просто сходит с ума. И Ньют, к разочарованию всех предков, оказался именно последним вариантом. Один день, три часа, которые отняли у него всё. Ньют боялся огня и позволил ему испепелить себя и свести с ума. *** Горячий табачный дым врывается в горло, спускается ниже и, обволакивая лёгкие, заполняет пустоту внутри чем-то уютным и знакомым. Горечь на языке и чувство изолированности. Трясущиеся руки в обмен на несколько мгновений спокойствия и свободы, когда дым наполняет тебя, заставляет чувствовать частью чего-то важного. Задержав дыхание на полминуты, можно почувствовать, как всё внутри начинает словно тлеть и искриться, а на лице появляется улыбка. Через мгновение губы растворяются в плотном облаке дыма, и всё перестаёт иметь значение, когда ты полностью исчезаешь в своём тёплом омуте. Когда всё, что остаётся — это обжигающий смок, который оплетает твои останки, от его горечи и омерзительности своего существования слезятся глаза, и хочется кашлять. Но промозглый ветер, казалось, такой же жёлто-серый, как плотная занавеса облаков над головой, разносит дым и смешивает то, что тебя спасало, с выхлапами машин и прочими запахами города. Ветер пронизывает собой каждую клеточку мертвенно-бледной кожи, взъерошивая пряди волос цвета мёда. Ледяные пальцы, такие тощие, что напоминают кости, поднимают воротник пальто, а губы сжимаются в одну полосу, в которой собралось всё недовольство этим поганым утром. Тело ломило от усталости и ран, а душа выла от бессилия и смирения. Глаза, некогда карамельные, потускнели и приобрели насыщенный оттенок эспрессо. Оттенок разочарования, боли и одиночества. Терпкий запах корицы смешивается с горечью табачного дыма, который тонкими струйками прорывается к небу из тлеющий сигареты в дрожащих пальцах молодого парня. Тёмно-бирюзовые от недосыпа веки опускаются, когда окурок снова оказывается вблизи бледно-розовых губ, и парень делает глубокую затяжку. Дым снова приятно обволакивает внутренности, создавая в душе ощущение наполненности. Бросая недокуренный бычок в мусорный бак, блондин прячет покрасневшие ладони в глубокие карманы чёрного пальто и, завернув за угол, снова натягивает на себя виновато-добрую улыбку. И ему отвечают такой же улыбкой, в которой печали гораздо больше, чем в самом искреннем плаче. Никто не знает, как громко мы кричим в своём молчании. Никто не знает, как всё внутри с воем сжимается, когда мы улыбаемся, заталкивая слёзы вглубь. Никто и не узнает, потому что об этом не принято говорить. Все так делают, все знают и только продолжают поддерживать эту вселенскую ложь и идею, что всё мы должны быть нормальными. Но быть нормальным девятнадцатилетнему Ньюту не удалось. Его выгнали из института, он потерял друзей, а после нескольких приёмов у врача в его медкарте засиял диагноз: «Биполярное Аффективное Расстройство». Андерсон сделал несколько шагов, сократив дистанцию между ними до метра. Ближе он не мог подойти. Потому что видел, как его сестра, его маленькая Соня, улыбается сквозь слёзы, и как трудно ей это пока даётся. В воздухе раздаётся сладкий запах шампуня от волос, заплетённых в небрежную косу. Каждая прядь так светла, что напоминает цвет ванили и, кажется, горит в трауре пасмурного утра. Девушка сжимает пальцы в кулак, прячет руки в карманы бурой куртки и сдувает с лица непослушную прядь волос. Карамельные глаза полны отчаяния и тревоги, она не умеет это скрывать, видя в чёрных глазах брата отражение самой себя и настоящей тоски. Не удержавшись, Соня срывается с места, сделав широкий шаг, и оказывается в тёплых объятиях Ньюта. Руки парня скользят по спине девушки, Андерсон сквозь боль и советы здравого рассудка утыкается носом в макушку Сони. После вчерашнего он ожидал, что она вырвется, когда его холодные ладони касались бледный кожи, но девушка лишь сильнее прижималась к брату своим дрожащим телом. Ньют чувствовал, как у него на груди бьётся хрупкое молодое сердце, казалось, так быстро, что способно вернуть парня к жизни. Но он мёртв. Он пуст. И поэтому он здесь. Во дворе психиатрической лечебницы, куда он приехал добровольно и имел на это полное право, так как был официально взрослым человеком. Раньше на это бы потребовалось согласие родных, но сейчас достаточно лишь медкарты и пары сотен в карман управляющему, которому подросток с довольно безобидным расстройством не нужен. Ньют позволяет себе сомневаться, но, открыв глаза, отодвигает прядь с шеи Сони, открывая свету фиолетово-багровый след от пальцев. В сантиметре от него ещё одна отметина, на этот раз с царапиной от ногтя. Шея девушки усыпана синяками и тонкими порезами скальпеля, и нет ни грамма сомнений, что на её теле таких не менее сотни. А виной тому лишь её сумасшедший братец, который в маниакальном порыве не смог сдержать себя. Он был поглощён своими демонами. Из-за этого не должна была страдать бедная Соня, но вышло так, как вышло, а девушка продолжала обнимать Ньюта, словно тело не ломит так, что хочется кричать и стучать кулаками в стену. Ньют делает шаг назад, осторожно отцепляя запястья сестры от своей шеи. Снова чувствуя её готовое в любой момент развалиться тело, Андерсон делает ещё один шаг, и Соня снова прячет синяки под косой. Бледные от холода губы дрожат, она их кусает и, наконец, решается нарушить тишину, которая стала сейчас убийственно и, как никогда, громкой. — Ты не обязан. — шепчет Соня, и её слова до Ньюта доносит ветер. — Бабушка с дедушкой простили тебя. А я и не обижалась. Мы справимся с этим, ты не обязан. — Они не справляются. — Андерсон отводит взгляд в сторону, чтобы продолжать мыслить реалистично. — И ты ни черта не обязана справляться с этим. Ты должна смеяться по пустякам, беспокоится из-за контрольных и бала в конце года, а не сидеть со мной в полицейском отделе, чтобы замять ещё одно дело, в котором я виноват. — Это говоришь не ты. Вчера ты был агрессивен, а сегодня депрессия. Не позволяй ей охватить твой разум и склонить к импульсивному решению. Это лишь потому что ты… — Больной на голову? — Ньют нервно улыбается, заставляя Соню, вздрогнув отшатнуться. — Вот поэтому я и должен быть здесь. Это не конец света. Меня подлечат. Я поправлюсь. Это лечится, забыла? Обещаю, что буду на твоём бале в этом году, чтобы позорить тебя чрезмерной заботой, как настоящий старший брат. — видя улыбку на лице девушки, сердце Ньют начинает биться вновь. — Но сейчас я должен побыть здесь. Ладно? — За это время с тобой может произойти всё, что угодно! — произносит Соня и снова подходит к брату, смотря снизу вверх на него своим щенячьим взядом. — А если твой сосед по палате окажется настоящим психом. Да там же все больные. Там такое с тобой могут сделать. Это хуже тюрьмы. А у тебя лицо смазливое. — Так, кто-то начал гуглить? — усмехнулся Ньют, прервав поток слов сестры. — Вспомни, что я сделал с Дэвидом в прошлом году. Да я здесь не затеряюсь уж точно. Тут мне место. И, обещаю, только на время. Соня прижимается к брату, запускает дрожащие от страха неизвестности пальцы в светлые пряди волос и улыбается сквозь слёзы, вдыхая всеми лёгким тёплый запах от чёрного свитера Ньюта. Такой родной запах корицы, такой пряный и знакомый. Ньют всегда пах булочкой или кофе, чем вводил в ступор большинство своих знакомых. Соня будет не хватать этого запаха. Крепких, но таких необходимых объятий и разговоров в два часа ночи на балконе за сигаретой. Соня курила лишь ради Ньюта. И сейчас Андерсон прекрасно понимал, насколько глупо звучит его ложь, что сестра ему, конечно же, не верит. Его душа рвалась от скорби и нежелания оставлять свою малышку. Но если он останется, ей будет ещё хуже. Ничего, привыкнет к одиночеству. А вот к побоям привыкнуть нельзя, нет. Вчера он перешёл все грани разумного, Соня потеряла сознание и сейчас никакая улыбка на её милом лице не сможет отменить тот факт, что ничего нормального нет. Нужно выбирать меньшее из двух зол. И, между одиночеством и самим собой, Ньют решает оставить сестру одну с этим жестоким миром и любящими бабушкой и дедушкой. Если растянуть этот момент, и без того трагический, он не сможет её отпустить. Поэтому, спрятав взгляд, Ньют снова срывает руки Сони с себя и, ничего не говоря более, оставляет её одну на пустынной площади. Железные двери захлопываются за Андерсоном. Соня стоит совершенно одна, обдуваемая ветром, Ньют уже давно исчез, а она всё ещё чувствует его тепло в груди. Ведь свойство света такого, что, исчезнув, он продолжает светить для нас ещё восемь минут. Целых восемь минут тепла и добра. И как же Соне хочется растянуть эти восемь минут с Ньютом, как можно дольше. Но она лишь десятиклассница, идущая по пустынной улице от психиатрической лечебницы, утирая слёзы с покрасневших щёк. И она чувствует, как её восемь минут с Ньютом постепенно заканчиваются… *** — Мистер Андерсон? — повторно спрашивает женщина, перебирая бумажки, чем вывела Ньюта из ступора. Минуту назад парень стоял в объятиях сестры, а сейчас его рука, дрожа, подписывает бумагу, обрывающую всю его нормальную жизнь. Но так правильно. Так нужно. — В вашем отделении разрешена любая одежда, если Вы не взяли свою, то мы предоставим другую. Ваша палата на четвёртом этаже, с ещё одним человеком. Он безопасен, так что, ничего не бойтесь. Надеюсь, Вы не смотрели глупых сериалов и не будете бояться. Это обычное спокойное место, а Ваше расстройство лечится, за этим проследят наши специалисты. Сейчас мы пройдём в раздевалку, где в ящике мы запрём Ваши личные вещи, кроме заранее заверенных. У вас это… — Миссис Смит, судя по бейджику на розовой блузке, заглянула в карту парня и слабо улыбнулась. — Чёрный блокнот на девяносто шесть листов и три простых карандаша. Это хорошо. — Да, наверное. — Ньют выдавил из себя улыбку, убрав с лица чёлку, чтобы не выглядеть как ужасно уставший или сумасшедший подросток, коим он и являлся. Что может быть хуже возраста девятнадцати лет, когда ты всё ещё ребёнок, а уже выброшен в суровый океан жизни. Пожалуй, оказаться в этом возрасте в психиатрической больнице. Ньют слабо вздохнул и проследовал вслед за Миссис Смит. Здесь было темно, свет забирался лишь из коридора, у стены, словно в морге, располагались железные шкафы. Женщина, довольно симпатичная и, судя по первому впечатлению, добрая, достала связку ключей из кармана помятого халата и открыла свободную ячейку с пометкой «А7». Ньют достал из глубоких карманов своего пальто мобильный телефон и свёрнутые в шарик чеки, которые парень теребил в пальцах во время стресса. Парень взглянул на экран смартфона, прочитав сообщение от Сони: «Прости, что не спасла тебя». Андерсон под недовольным взглядом Миссис Смит набрал ответ: «Ты не могла это сделать. Люблю тебя». Ньют наконец положил гаджет в глубокий ящик, смяв проводные наушники и бросив их рядом. Блондин нащупал в кармане цилиндрический кулон, с обидой осознав, что не хочет его отдавать. Снимая пальто и вешая его себе на руку, Ньют успел засунуть кулон под ремень джинсы, чтобы потом переложить в более надёжное место. Миссис Смит закрыла ячейку, указав рукой на дверь в углу комнаты, куда они и направились. Скрывшись в темноте коридора, Ньют вернулся в реальность и, как же больно было представлять лицо Сони, сидящей в красиво украшенном зале. Девушка будет ждать своего брата, ради вечера с которым отказалась от всех поклонников. Но Ньют не придёт, и прекрасное лицо Сони будет омрачено отчаянием и обжигающими бедную кожу слезами. Ньют дёрнул головой, ногтями содрав образ плачущей сестры с внутренней стороны век. Они уже прошли в нужное отделение, где должен будет пройти осмотр. — Знаю, как это звучит, но… Склонности к суициду имеются? — украдчиво произнесла Миссис Смит, которой, для простоты, Ньют успел дать имя Джуди. Почему? Зачем? Да фиг знает. Он давал людям свои имена, даже если знал их настоящие. Вот Соню он в душе называл Лиззи, сам не понимая почему. Очевидно, это ещё одна причина, по которой его место здесь. Вырвавшись из раздумий, Ньют уставился на Джуди. Женщине было едва за тридцать, в уголках глаз были заметны маленькие морщины, с которыми ещё кое-как справлялся макияж, который, к слову, был очень сдержанным. Бедная Миссис Смит ещё довольно молода, а работа, по-видимому, бумажная и в плохом освещении, забрало её юность. На безымянном пальце остался след от обручального кольца. Ньют проникся искренним сожалением и интересом к Джуди — женщине, которая, потеряв любовь, гниёт в этом ужасном месте. Андерсон вздохнул, прокрутив в голове её вопрос. К счастью, он разглядывал её не более секунды, и у него ещё осталось время на обдумывние ответа. «Вы попытаетесь убить себя?» — раздается чужой незнакомый голос в голове. Ньют опускает взгляд в левый нижний угол, нащупывая ноющий совсем свежий след на предплечье. Медленно заживающий ожог неприятно стягивает, отравляя изнутри. Ньют помнит, как закрылся в своей комнате и, достав зажигалку, поджёг не сигарету, а свою кожу на предплечье. Такие «приятные» воспоминания поселили на лице парня странную злую улыбку, которая заставила Джуди в непонимании поднять брови. — О, нет. Совсем нет. — прокашлялся Ньют, впиваясь ногтями в старые раны в области рёбер. — Хорошо. Мы продолжим, ладно? Ньют кивнул, и на него градом посыпались односложные вопросы из разряда «а часто ли вам грустно?». Андерсон отвечал на них без привычной язвительности и стёба лишь из-за симпатии к уставшей женщине. Джуди и сама понимала, что эти вопросы ничем не помогут и не выявят ничего нового. Но так она обязана делать и делает вот уже пятый год в этом центре. Наконец, поставив последнюю галочку и с облегчением захлопнув папку, Джуди вышла из-за стола, и они снова вышли из кабинета. Миссис Смит странной походкой шла по коридору, уже не бросая взгляды на лица людей за тяжёлыми дверями. Да и Ньют не смотрел, стараясь даже не слушать выкриков в свою сторону. Наконец, дойдя до его палаты, Джуди открыла дверь и запустила парня внутрь. Это было помещение, примерно, четыре на четыре метра с серыми стенами, двумя кроватями в углах, окну под потолком и царящим запахом отчаяния и одиночества. Миссис Смит протянула руку Ньюту, найдя в нём довольно адекватного парня, который не строил из себя непонятно кого и был максимально честен. Женщина произнесла своё имя. Джейн. Андерсон улыбнулся, поймав себя на мысли, что настоящее имя ей подходит гораздо больше. Смит рассказала, что пока что сосед где-то гуляет, хотя это запрещено, поэтому Ньют должен оставаться в своём блоке до дальнейших распоряжений. Джейн похлопала блондина по плечу, мягко улыбнувшись, что заставило парня почувствовать странное тепло в груди. Он всегда может подойти к ней, как к советнику и просто доверенному лицу. Пейджер в кармане Смит зажужжал, и, закатив глаза, женщина оставила парня одного в закрытой комнате до того унылой, что желание повеситься лишь усилилось. Крики людей из соседних палат здесь практически не были слышны, и звон тишины в ушах начинал серьёзно мешать. Ньют повесил пальто на край кровати, от которой остался лишь каркас и пожелтевший матрас. Андерсон набрал в лёгкие противный душный воздух, положив ледяную ладонь на лицо. Мыслей в голове не было совсем, и даже попытки сконцентрироваться на лице Сони этим утром ничем не оправдались. Ньют лишь достал свой блокнот, кусая кончик карандаша, перелистнул первую страницу из-за предубеждений и уставился на белый лист плотной бумаги. Он даже не знал, что хочет сделать. Вести здесь дневник или рисовать. И то, и другое он не имел, но без этого здесь никак, верно? Ньют приставил остриё карандаша и, сильно надавив, вывел полупечатным почерком: «Если это Ад, то я бы предпочёл сгореть в нём в тишине. Благо, здесь это возможно». Вдруг в коридоре послышались шаги, как минимум, трёх человек, после чего донёсся отборный мат и скрип открывающейся двери. В комнату ввалился парень, согнувшись к коленях, которого за плечи придерживали охранники, когда один из них просто стоял в стороне и улыбался. Ньют судорожно спрятал блокнот и карандаш под собой, чувствуя, как сердце начинает ускорять свой ритм. Андерсон чувствовал страх и беспокойство. Охранники, кивнув новенькому в больнице, отпустили парня, позволив тому упасть на колени. Когда те сделали шаг назад, Ньют повернул голову, пытаясь рассмотреть лицо своего нового соседа. Но это было необязательно, ведь в следующее мгновение парень поднял лицо на блондина. Ужасно бледная кожа, будто бы, светилась. Бледные губы расползлись в усталую едва заметную улыбку. Густые волосы цвета вороньего крыла были взъерошены, будто их укладывали гелем не менее часа, что было абсурдно в этом-то месте. Ньют впал в ступор, встретившись взглядом с тёмно-карими глазами, в которых едва можно было разглядеть зрачок. Андерсон скользил взглядом по лицу, до того безумно-красивому, что это казалось страшным и странным. Багрово-фиолетовые синяки под окаймлёнными густыми темными ресницами глазами, которые смотрели с невероятным интересом и необъяснимой эйфорией. Брюнет облизнул сухие губы, ударив напоследок ногой по закрывающейся двери, выкрикнув в адрес охранников последнее ругательство. Парень поднялся с пола, стерев с переносицы остатки крови, с довольной улыбкой уставился на блондина. В полумраке комнаты черты Ньюта казались особенно завораживающими, чёрные глаза сводили с ума и отталкивали одновременно. Похоже, ему наконец-то достался интересный сосед. — О, новенький. — прохрипел брюнет. — Ну, добро пожаловать!