Легенда о смерти

Серовато-жёлтые лучи пробивались сквозь решётку на маленьком окошке, прокладывая дорожку света до противоположной стены. Они зацепили край кровати по левую сторону от входной двери, подсветив и без того бледно-медовые волосы сидящего на ней. Длинная чёлка, уложенная на правую сторону так небрежно, постоянно падала на сжатые скулы, всё ближе приближая парня к нервному тику. Блондин облокотил голову прямо на стык перпендикулярных друг другу стен так, что находился в самом углу. С трёх сторон он был защищён, а если закрыть глаза, приятное чувство умиротворения и безопасности закрадывались в сердце. А в голове лишь крутились мысли о том, что нельзя смотреть на парня, сидящего напротив. На часах менее пяти утра, что ему не имётся? Подняв и скрестив ноги на кровати, Ньют положил на колени руки, делая глубокие вдохи и слишком резкие выдохи. Когда все его попытки успокоиться потерпели крах, Андерсон сжал до треска зубы, от чего на скулах показались желобки. В это время, свесив ноги и сцепив пальцы в замок, на соседней кровати сидел парень и безотрывно, без капли стеснения, блуждал взглядом по лицу новенького. Не каждый день ведь подселяют парня, чертовски напоминающего внешностью Ледяного Джека из детского мультфильма. Брюнет усмехнулся своей мысли, однако отрицать это сходство было бессмысленно. Лучи солнца, изредка проглядывающие сквозь пелену облаков, врывались в полумрак комнаты, выгодно выделяя контуры лица блондина. Изгиб плотно сомкнутых губ, выступающая на шее сеть серо-зелёных вен, линия носа и достаточно острый подбородок. Он был похож на четырнадцатилетнего подростка и, в то же время, напоминал отчаянием на лице старика, повидавшего мир. Наконец не стерпев, Ньют приподнял тяжёлые веки, нехотя поглядывая на парня напротив. Лицо брюнето вызывало лишь неконтролируемый страх, создавалось ощущение, что он улыбается, но нельзя было заметить и малейшего изгиба губ. Словно смех был у него в глазах и, заглянув в них, Андерсон вздрогнул. В океане тёмного шоколада плясали черти. Ньют выглядел максимально измученным, даже не удосужившись до конца открыть глаза, а вот брюнет был вполне бодрым, противореча синякам под глазами. Это вообще синяки? Почему они бурого цвета, словно у десятилетней девчонки, добравшейся до маминых теней. Андерсон едва заметно закатил глаза, опустившись на медленно вздымающуюся грудную клетку, прикрытую чёрной толстовки толстовкой. Видимо, прошёл не один час, но это всё же случилось: свет оставил Ньюта догорать во мраке угла комнаты, ослепив и заставив поморщиться брюнета. Однако на часах, хорошо видных в коридоре, по-прежнему не перевалило за шесть утра. Долбанный псих, он когда-нибудь отвернётся? Не выдержав, Ньют подскочил с кровати и, нервно улыбнувшись, пробудил голос. — Спать не хочешь? — Андерсон будто состоял на восемьдесят процентов не из воды, а из нервозности и ненависти. — Не-а. — медленно протянул хриплый и не менее уставший, чем сам Ньют, голос брюнета. — Я не могу засыпать без моей подушки. — Какая жалость! — наигранно показав тревогу и взмахнув руками, блондин отвернулся у стене. Но почувствов, как стрелы вонзаются в спину, вернулся в прежнее положение, лёжа на боку, вжавшись в стену и поджав колени к себе, обхватывая их руками. Так было спокойнее. — И сколько ты здесь? — Три или восемь месяцев. — задумчиво ответил парень, вызвав на лице у новенького новые вопросы. — На четвёртые сутки организм сам отключается, или они вкалывают мне какую-то дрянь. — Тебя как зовут? — осознав, что уснуть всё равно не удастся, а брюнет и не собирается отворачиваться, Ньют решил усыпить парня светской беседой. — Ты это не выговоришь. — усмехнулся сосед, прикрыв глаза на несколько секунд, вспоминая, как своим именем вводил в шок всех своих знакомых в детстве. — Впрочем, я тоже не выговорю. Но можешь называть меня Мисчев. — Охуенно. — охнул Андерсон, запустив пальцы в волосы и откинувшись на стену в тихом хохоте. — Тогда меня зовут Нэйтан. — Логопеда бы нам. — усмехнулся брюнет и, посидев с минуту с едва поднятыми уголками губ, сел на край кровати и протянул руку блондину. Андерсон нехотя подвинулся и остановил руку в сантиметре от пальцев соседа. — Стайлз. На лице брюнета снова появилась сдержанная улыбка. Андерсон про себя отметил, что эта его улыбка едва уловимым поднятием уголков губ и блеском в глазах, была гораздо более искренней, настоящей, чем самый громкий смех. Когда луч света ударил в полные интереса глаза, они внезапно залились золотисто-карим, разогнав чёрную бездну по углам комнаты. Губы блондина растянулись в медленной улыбке, парень наклонил голову в бок, осознавая, что это имя ему определённо нравится. Такое странное и простое, не похожее на имя вообще, но тем и особенное и красивое. Стайлз. Пожалуй, так он и будет называть своего соседа по палате. Бледная кожа брюнета приобрела в лучах света более тёплый оттенок, Андерсон опустил взгляд на протянутую ему ладонь. Медленно сцепив их пальцы в странном рукопожатии, они не сводили глаз друг с друга, заворажённые ситуацией и какой-то особенной загадочной атмосферой. Безумие в глазах брюнета и терпкий запах корицы от блондина. Всё это больше походило на сделку с дьяволом, но если они оба застряли здесь, почему бы не развлечься? — Ньют. — быстро ответил Андерсон и, убрав руку, снова откинулся на стену, положив холодную ладонь на лоб. Его рубило спать, а голова болела так, будто её резали бензопилой. На самом деле Ньютом его называл лишь отец, в то время, как все остальные родственники, друзья и учителя звали его именно Нэйтаном. Да, имя было не слишком банальным и вычурным, но Андерсону всегда нравилось сокращение «Ньют». Он всегда просил называть Соню его именно так, но девушка любила делать всё назло. Ньют даже начинал проникаться любовью к полному имени, но сейчас, увидев одобрительный кино Стайлза, он почувствовал искреннюю радость. Ведь впервые после смерти отца его будут называть Ньютом. Брюнет, видимо умерив свою потребность в разговоре, наконец отвернулся, уткнувшись лицом в матрас так быстро, что это больше было похоже на приступ. Однако с ним всё было в порядке, судя по выстукивающим по каркасу неразборчивый ритм пальцам. Стайлз лежал на кровати, почти не дыша, прямо в своих потаскано-синих кедах. Брюнет сомкнул пальцы в замок на затылке, приподняв на мгновение голову лишь для того, чтобы с удвоенной скоростью встрять носом в грязную ткань. Ньют, слабо улыбнувшись, достал из-под себя блокнот и карандаш, открыл на нужной странице и, недолго думая, написал и я своего соседа. И хотя это было необязательно, он это сделал. Рука дрожала, но блондин, небрежными широкими штрихами накинул на лист А5 лежащую ф тихом отчаянии фигуру Стайлза. Он лежал довольно странно, Ньют всерьёз беспокоился о том, что он так задохнётся. Не прошло и двух минут, как брюнет резко подскочил, нарезал пару кругов по комнате и снова лёг на кровать, на этот раз отвернувшись к стене. Послышалось тихое сопение, когда Стайлз, уснув, перевернулся на спину, свесив руку с кровати, рукав толстовки слегка задрался. Луч света очень кстати упал на руку, выделив почти стёршийся рисунок на бледно-оливковой коже. Трудно было понять, что это, но смахивало на лису. Да, это определённо была лиса, правда настолько кривая, что больше походила на бредовые рисунки эпилепсика. Тишина ужасно давила, отсутствие интересного уже заставляло мозг Ньюта выдумывать несуществующие тени за спиной и истошные крики в коридоре. Блондин медленно лёг на кровать, лицом к кровати соседа и, положив блокнот на уровне глаз, начал медленно срисовывать рисунок с запястья. Штрих за штрихом, плавная линия, которая наконец выделила из потока мыслей морду лисы, от неё плавными волнами спускались ветки и листья. Ньют заключил силуэт заштрихованного животного в ломаныую окружность из чего-то, напоминающего то ли бутоны, то ли черепа. Всё вышло не лучше, чем оригинал, потому, недолго окидывая свои каракули презрительным взглядом, Ньют подложил под голову блокнот и закрыл жгущие от усталости и воспоминаний глаза. — Хэй, братик. — тихо прошептал мягкий голос над головой. Ньют судорожно открыл глаза, вжавшись в стену в попытки осознать происходящее. — Что? Что ты тут делаешь? — Андерсон нахмурился, вглядываясь в лицо Сони. — Тебя не может быть здесь! — Почему же? Это твоя квартира, а я твоя сестра. Что тут такого? — Соня испуганно пожала плечами и завалилась на кровать рядом с братом, накрыв плечи того тёплыми объятиями. Андерсон положил руку на спину девушки, почувствовав грубую ткань джинсовой куртки под подушечками пальцев. Он чувствовал тепло Сони на своей груди, слышал слабое биение её сердца и едва уловимое дрожание хрупкого тела в его руках. Ньют быстро окинул взглядом комнату, в которой находился. Белые пустые стены, на которых висит лишь одна фотография, стол у большого окна, в ушах пульсирует глухое гудение от ноутбука на крае кровати. Это его квартира, как и сказала Соня. Он не чувствует прежней усталости и печали, зарываясь руками в светлые пряди ещё мокрых волос, от которых слабо пахнет лавандой. Неужели это реально? Неужели он настолько сошёл с ума, что сны не отличить от настоящего? Ньют потёр глаза руками, слабо улыбнувшись милому личику сестры. Андерсон коснулся губами тёплой кожи лба, зарылся носом в макушку, словно найдя в этом успокоение. — Я люблю тебя, Ньют. — вдруг прошептала Соня, заставив парня отпрянуть от неё и с сожалением в глазах взвыть. — Я тоже. — ответил парень, опустив глаза на собственные дрожащие пальцы. Соня испуганно смотрела на брата. — И как, о боже, я бы хотел, чтобы ты сейчас была рядом, в моей квартире, где был бы и я. Но это не так. — блондин берёт лицо сестры в свои ладони, касаясь губами кончика носа, пытаясь загладить вину даже, пускай, и не настоящей сестрой. — Как ты понял? — улыбается Соня, сжимая плечо брата. Андерсон тепло улыбается, наклоняя голову в бок и чувствует, как тепло из груди вытесняет тоска и боль, отравляющая разум и тело. Он с трудом решается ответить, замечая, как прекрасный милый сон, в котором он хотел бы остаться надолго, начинает рушиться от шокирующей правды. Это всё нереально. — Ты никогда… — вздыхает парень, уже не чувствуя запаха лаванды, пальцев на шее и хрупкого биение седца на своей груди. — Не называешь меня Ньютом. — лицо парня озаряется финальной улыбкой, карие глаза Сони блестят перед тем, как исчезнуть, озарив разум в последний раз светом и теплом. Ньют открывает глаза и сжимает края матраса, смыкая зубы от горького осознания того, что находится в своей палате. Ньют накрыл лицо ладонями, тихо скуля. Если ему и дальше будут сниться такие сны, то он сойдёт с ума, как бы это иронично не звучало, от человека, лежащего в психиатрической больнице. В коридоре начинали слышаться шаги, по часам Ньют понял, что проспал больше двух часов, сейчас было пятнадцать минут четвёртого и, судя по всему, пришло свободное время. Проспать единственный час вне палаты было бы верхом неудачливости. Зарывшись руками в волосы, Ньют окинул взглядом палату и к удивлению обнаружил отсутствие брюнета. Голоса за дверью лишь усиливались, блондин уже и не надеялся уснуть. В желудке противно щипало, голод смешался с отчаянием, заставив Ньюта издать протяжный стон, который затерялся в пустоте стен и возгласах остальных пациентов. Парень медленно поднялся с кровати, и, хотя головокружения всё равно не удалось избежать, он натянул рукава свитера, спрятав в них ладони, поднял воротник до кадыка и, стараясь как можно меньше привлекать к себе внимания начал протискиваться через толпу. Пахло здесь просто отвратительно, ужасным было и то, что столовую делили достаточно адекватные люди, как он, с невминяемыми, которых какого-то чёрта выпускали «прогуляться». Ньют представил в голове картину, на которой запечатлена его смерть от рук какого-то сумасшедшего. Иронично, учитывая, что сам Ньют не раз покушался на свою жизнь. Парень, продолжая крутить в кармане джинс кулон, начал жалеть, что всё-таки сдал свой ремень. Ох, он мог бы устроить прокат виселицы, а потом убить себя сам. Какой очаровательный аттракцион. Ньют очнулся, уже стоя посредине столовой с горячей кружкой какого-то напитка, обжигающей пальцы, но никак не согревая их. Ирония, похоже, не собирается отставать от парня. Нет, не от него и никогда. Это ведь он в с четырёх до десяти лет боялся спать один после того, как два раза увидел один и тот же сон, в котором его дом сгорает. А потом в тринадцать огонь унёс всё, что у него было: родных, которых он, в отличие от своих ровесников, сильно любил и ценил; разум, который его медленно покидал и, как следствие, отношения с сестрой. Конечно, с людьми случаются вещи и похуже, ничего, живут. Но Ньют не виноват, что его психика не справилась. Никто не знает, когда и что его сломает. Андерсон, найдя взглядом пустой столик в углу помещения с белыми стенами и противно-ярким освещением, спешно преследовал к месту, буквально рухнул на скрипучий стул и выдохнул. Парень держал пальцы перед собой, изредка поднося их ко рту и неосознанно обкусывая заусенцы. В голове вспомнился голос матери, пытавшейся отучить сына грызть подушечки пальцев даже, ведь от заусенцев оставались воспалённые раны. Но Ньюту нравилась эта боль, которая отвлекала и бодрила. Сейчас он был готов променять эту боль на то, чтобы избавить от малой капли её свою мать. Блондин мотнул головой, резко положив ладони на серую поверхность стола. Мысли сразу исчезли, он поднес к потрескавшимся губам дымящуюся кружку и, сделав большой глоток, убедился, что это кофе. Дело в не в вкусе и не в характерном жжении дёсен, он узнал этот чарующий терпкий запах настоящего кофе, а не быстрорастворимого дерьма. Удивительно, что в этом месте подавали такой восхитительный кофе. Ньют слабо улыбнулся, прижимая обожжённый язык к зубам, чтобы боль, усилившись, резко пропала. Глоток за глотком, дышать становилось всё легче, а парень ещё больше тонул в океане ненависти к самому себе. Как он позволил своей жизни зайти в такой тупик? Как? Блондин тяжело вздохнул, отставив пустую кружку в сторону. Звуки, резко схлопнувшись, пропали, когда Ньют достал из-под свитера свой блокнот и вложенный между его страницами карандаш. Недолго смотря на срисовку недотатуировки на запястье соседа, Андерсон перелистнул страницу и рука сама начала выводить кривые буквы. «Интересно, что омерзительнее: место, в котором я нахожусь или тот факт, что я едва отличаю реальность от сна?». Ньют нарисовал рядом с буквами символ, сам не до конца осознавая, что это. Лишь позже он осознал, что это было похоже на контур человеческого лица. Через мгновение, подняв глаза, Ньют встретился взглядом с обладателем профиля, который он изобразил на листке. Стайлз прошёл мимо, бросив удивлённой усмешку в сторону блондина, после чего растворился в толпе людей. Следующий час будет в девять вечера что, конечно, странно, что не может не радовать. Досидев в медленно опустевающей столовой до того момента, как его самого оттуда выгонят, Ньют отправился в свою палату, сжимая в руке чёрный блокнот. Не смотря на брюнет, Андерсон услышал, как дверь за ним тут же захлопнулась и, закатив глаза от усталости, парень снова бросился на кровать. Он пытался не заснуть, чтобы снова не увидеть во сне Соню, но… Но было так плохо, видимо, из-за таблеток, которые ему пришлось принять во время обеда. Блондин закрыл глаза, потерев пальцами переносицу, от чего грохот в ушах запланировал, унося парня подальше отсюда. Хотелось блевать, но блевать не пищей. А скорее сущностью своего внутреннего к чёрту сошедшего с ума «Я», вывернуть себя наизнанку, избавиться от мерзости собственного существования, исторгнуть самого себя… Хотелось исчезнуть. С этими мыслями и привычной хмуростью, Ньют снова провалился в сон, без тени сомнений надеясь, что не проснётся. Жужжание звонка, проникнув в ещё спящий разум, разворотило прекрасную картину сна. Лицо Сони расплылось в ужасном грохоте, Ньют открыл глаза, уже ощущая ткань, которой касался щекой. Несмотря на чёткое осознание того, что это был лишь сон, он ещё чувствовал тепло в ладони. Там была рука Сони. Но теперь её нет. Есть лишь жёлтый потолок, серые стены, ненависть к себе и один свободный час перед сном. Ещё с минуту в тишине пялясь в одну точку, Ньют не решался опустить взгляд на руку. Он знал, что в ней нет руки сестры, но, когда он увидит, это прекрасное тепло исчезнет, словно сон, когда осознаёшь, что он не настоящий. Ньют медленно оторвал тело от матраса, на ватных ото сна ногах прошёл к двери и, выглянув, обнаружил, что всё уже разбрелись по свободным этажам. Охранников не было, так как они следили больше за толпой, неужели за отдельными индивидами, тем более, что в этом отсеке все были относительно нормальные. Буйных держали на нижних этажах, над этажом Ньюта сидели совсем безобидные: с депрессией, расстройствами пищевого поведения и суицидальными наклонностями. Разумеется, с такими диагнозами люди находились в «мирной» зоне до тех пор, пока болезнь не подчиняла их. Ведь анорексичка может докатиться до шизофрении, депрессия доведет до маниакальных приступов. И лишь суицидальные наклонностями могут, максимум, привести только к смерти. Ну что за славный народ — суицидники. Усмехнувшись странному юмору, Ньют вышел из палаты, медленно ступая по коридору, освещённому лишь тусклыми лампами на потолке. Холод и страх окутывали каждый уголок этого места, Андерсон чувствовал, как начинает проваливаться в бездну неизвестности с каждым шагом всё больше, он тонул снова и снова. Пока, резко открыв глаза, он не ухватился за ручку двери. Он дошёл до другого конца этажа, завернул куда-то, сам не понял, куда, и теперь стоял перед железной дверью. Смеясь своей наивности, он всё-таки попытался открыть дверь и удивился, когда та с тихим скрипом открылась, впустив в коридор душный горячий воздух. Ньют забежал в помещение, закрыв за собой дверь и, вжавшись в неё, осмотрел место, в которое его привели ноги без его ведома. Так бывало часто, он шёл, а сам не осознавал куда и зачем, но сейчас его подсознание совсем грань потеряло. Это помещение больше походило на подвал: огромные трубы, пересекающие комнату в разных направлениях, тёмно-синие стены и голубое неприятное свечение. Ньют сделал шаг вперёд, чувствуя, как нога немного тонет в луже на бетонном полу. Не обращая на это внимание, блондин сделал ещё один шаг к странному поднятию в центре помещения. Он увидел решётку, расположееную на основе в метр высотой и струящийся из неё белый пар. Через мгновение, из неё вырвалось целое облако удушающе-горячего вошли воздуха, заставившего парня со страхом отпрыгнуть назад. Только в голове зародилась мысль о том, куда он попал, во мраке комнаты раздался чей-то голос: — Вентиляция. — хриплый и усталый голос. — С ней так часто херня происходит, что её даже не закрывают. А к решётке лучше не подходи, можешь ненароком свариться. Ньют лишь сделал шаг вперёд, протянув руку к столбу пара. Когда его пальцы растворились в белом облаке, он почувствал лишь слабое тепло и, оценив шутку парня за спиной, забрался на возвышение, полностью подставляясь от вырывающийся из-под ног столб пара. Губы растянулись в улыбке, глаза машинально закрылись, а волосы взметнулись наверх, словно его током ударило. Ньют чувствовал, как воздух, забираясь под свитер, начинает пускать по нему волны, заставляя парня вскрикивать от родных ощущений и необъяснимой радости. Казалось, что вот вот, и он взлетит, пройдёт этот потолок, пронесётся на скорости мимо суицидников и взметнётся в небо, растворившись в темноте ночи. Но этого всё не происходило, но радовал и сам факт того, что всё его тело дрожит от напора и духоты. Ньют расставил руки, пытаясь опереться на воздух, но, не успел он привыкнуть, напор ослабел, а вскоре и вовсе исчез. Из-под ног снова начал вырываться лишь ручеёк пара, когда секунду назад оттуда изливалась целая река. Но эйфория от этого события не смогла пропустить в сердце сожаление, улыбаясь, Ньют обернулся в сторону, где, по его мнению, стоял какой-то парень. И он не прогадал, лишь немного удивившись тому, что у стены с тлеющей сигаретой стоял Стайлз. Ньют сделал шаг вперёд, спрыгнув с возвышения, чтобы горький табачный дым, ударив в ноздри, пустил по телу волну удовольствия и сладкой дрожи. Здесь было так много пара, что дым сигареты легко бы в нём затерялся, делая возможным сам факт курения в психушке. Умно, умно. Андерсон улыбнулся, видя горение в глазах брюнета. Стайлз поднёс к губам тлеющий окурок, как обычно, ухмыляясь, после чего втянул дым с такой скоростью и жаждой, что должен был закашляться, но этого не произошло. Стайлз, почувствовав силу и тепло, обволакивающие внутренности, растянул губы в улыбке. Казалось, что дым способен вытеснить весь мрак и темноту. В глазах брюнета, чьи волосы были взъерошены особенно сильно, Ньют увидел тот огонёк, который он видел в собственном взгляде. Он видел, как парню нравилось это ощущение наполненности, и с каким удовольствием он выпускал из лёгких облако горького дыма, позволяя им обоим раствориться в нём на мгновение. Ньют вдохнул этот дым, приоткрыв рот от удовольствия, на что Стайлз радостно хмыкнул. Когда, смешавшись с новым порывом воздуха их вентиляции, дым табака растворился, Ньют смог снова увидеть лицо брюнета. Взгляд, который потерял привычное равнодушие, появившиеся на щеках от улыбки ямочки и нос, который теперь блондин сможет узнать из тысячи. Ньют опустил взгляд на тлеющую сигарету, с жаждой шумно сглотнув. Здесь он планировал бросить курить. Но когда Стайлз с блеском в глазах протянул в своих походивших на кости пальцах окурок, Ньют не сумел отказаться. Он осторожно принял подарок, с несколько секунд следя за тем, как дым узорами расплывается в сухом теплом воздухе, превращаясь в удивительные фигуры, прежде чем, исчезнуть, растворившись в воздухе. Ньют поднёс сигарету к дрожащим от предвкушения губам и глубоко затянулся, закрыв глаза от удовольствия. Разноцветные пятна фейерверков взорвались, выжигаясь на внутренней стороне века, спасительный дым обволакивал лёгкие. Когда в горле было ужасно горько, а из глаз наровили покатиться слёзы от эйфории, Ньют чувствовал себя живым. Сигареты, боль, такая сладкая горечь, которая была до безумия приятна, делали Ньюта живее всех на свете. Вдохнув дым ещё глубже в себя, Андерсон приоткрыл рот, позволив своим губам снова раствориться в облаке смока. Блондин открыл глаза, из-под приопущенных век рассматривая, как огонёк, то потухал, то снова вспыхивал, являя собой некую метафору человеческого существования. Ньют протянул сигарету обратно Стайлзу, тот, снова затянувшись, одарил блондина каким-то особенным взглядом, природу которого Андерсон не смог разгадать. Но когда чёрные, напоминающие собой такое прекрасное и естественное зло, прожигали на шее Ньюта грёбаную дыру, парень едва мог унять дрожь. Он стоял в закрытой комнате рядом с отнюдь не адекватным человеком, которому ничего не стоит убить парня. Брюнет смотрел с таким голодом и одновременно усталостью. Ньют не мог отвести взгляд от чарующих своей мрачной красотой черт лица, кусая щёку изнутри. Он не мог пошевелиться, впиваясь взглядом в пальцы, в которых так привлекательно тлеет окурок. Ещё никогда безумие не выглядело так красиво и притягивающе. Тишина, звенящая над ними не была напряжённой, скорее являясь чем-то неотъемленным и определённо естественным. Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем Ньют наконец отошёл в сторону, сев на пол и притянув руками колени к себе. Стайлз стоял в другом углу комнаты, смотря куда-то перед собой. Андерсон решил назвать этот взгляд у своего нового знакомого не «витанием в облаках», нет, Стайлз был не в мечтах, он был «в себе». Изредка поглядывая на брюнета, Ньют наносил контуры его силуэта, на половину скрытого в темноте, на белый лист бумаги блокнота. Рука дрожала от страха того, что его заметят, поэтому и без того отсутствующие умения рисовать исчезли совсем. Но чем хуже получалось, чем более небрежными и случайными были штрихи, тем больше Ньют узнавал в омуте каракулей фигуру Стайлза. Этот парень определённо был фотогиеничен, даже дрожащие руки блондина не смогли испортить его образ на бумаге. Встретившись взглядом с брюнетом, Ньют сразу закрыл блокнот, спрятав его под свитером. Холодная обложка к коже была не столько приятна, как мягкая ткань чёрного свободного джемпера, однако выбора не было. — Можно спросить, а что с тобой? — торопливо спросил Ньют, его слова едва не потерялись в шуметь вентиляции. — То есть, почём ты здесь? — А это имеет значение? — устало произнёс Стайлз, разглядывая почти полностью истлевшую сигарету. — Настоящие преступники не в тюрьмах. А самасшедшие — не в психбольницах. — Ты типо философ? — недоверчиво усмехнулся блондин. — Нет, я, типо, зашуганная мразь, которая привыкла изрекаться в пустоту. А ты? — Тогда я — непостоянная сволочь, которая причиняет вред всем окружающим людям и при этом пытающаяся делать вид, что всё в порядке. — Будем знакомы. — брюнет опустил глаза в пол, растаптывая брошенный в лужу окурок. — Надо бы возвращаться. — Ты иди, я посижу ещё. — после этих слов Стайлз послушно покинул комнату, оставив Ньюта на пару минут наедине с громкими выхлопами воздуха и своими мыслями. Когда брюнет захлопнул за собой дверь, потянув за ручку, Андерсон вновь смог заметить на запястье того рисунок синей ручкой. Словно это была какая-то мантра или священная рукопись, Ньют смотрел на лису на бледный коже столько, сколько это было возможно. Почему лиса? Что за фетиш такой? Блондин лишь опустил голову на сложенные на коленях руки, закрыв глаза и отпустив мысли. *** Тиканье часов в коридоре раздавалось на весь этаж, каждую новую секунду затухая в ночной темноте. Мысли градом валились на голову. Их было так много, что хотелось закричать. Днём всегда было трудно от избытка противоречивых эмоций и истерики, перерастающей в депрессию, но ночью было ещё хуже, ведь приходило осознание. Ньют наконец приходил в себя и прокручивал в голове все происшествия за день. Когда, прижав к груди, блондин сжал обложку блокнота, почувствовал, как в голову ударили разряды тока. Парень перелистывал страницы, часто моргая, после чего, сжав зубы то треска, поднялся с кровати. Он хотел и спать, и бодрствовать одновременно. Быть в сознании ужасно и больно, но если он уснет, то снова встретит Соню, от чего проснётся, и будет ещё хуже. Безвыходная ситуация. Держась за голову, Ньют поднялся с кровати, встал у двери и начал приседать. Сосредотачиваясь на дыхании и биении сердца, он мог унять мысли, а желание спать уходило. Идеально. Однако его тяжёлое дыхание от непривычки разбудило и так почти не спящего Стайлза. Брюнет поднял голову с матраса, в его взгляде даже в полной темноте читалось возмущение и усмешка. Ньют остановился, потягиваясь и наклоняясь к ногам, которые не сгинались от перенапряжения. Нет, приседать по пятьдесят раз без подготовки, да ещё и ночью, на двух кружках чёрного кофе и лекарствах, было не лучшей идеей. Задыхаясь, Ньют положил руки на грудь, пытаясь успокоить сердце. В груди тупой болью раздавался стук, который хотелось заглушить. Стайлз закатил глаза, подняв брови, чтобы хоть как-то привести парня в чувства. — Если я усну, то буду сниться кошмары. — выдохнул блондин. — Извини, что мешаю, но можно лечь на твою кровать. Я видел, там гвоздь торчит, так точно не усну. Поменяемся? — С удовольствием. Голос брюнета эхом раздался в пустой комнате, Ньют, всё ещё закашливаясь и скрипя, сел на кровать. Прямо на том месте, где должна лежать грудь, торчало остриё гвоздя, а чуть ниже выпирала железная балка каркаса кровати. Блондин, медленно опускаясь, лёг на кровать, поёжившись от боли в спине, которая начала вытеснять ком из горла и жжение из груди. Сначала было непривычно смотреть на комнату из нового места, это как, когда тебя пересаживают на другой ряд в классе, — ты ещё неделю не можешь привыкнуть смотреть на доску из нового положения, и по привычке идёшь к старой парте, не сразу вспоминая, куда должен идти. Зарывшись руками в светлые волосы, Ньют наконец смог усмирить пульс, дыша медленно и глубоко. В ноздри ударил запах грейпфрута. Парень вспомнил, что запах цитрусовых и мяты преследовал Стайлза, куда бы он не пошёл. Это походило на запах корицы от волос Ньюта. Вдыхая приятный аромат Стайлза, блондин наконец погрузился в сон.