orange & green

Кацуки нравится наблюдать за провалами Деку. За любыми. Абсолютно. Без разницы, будь то ошибка в задаче, сделанная на уроке, или какой-то нелепый косяк на тренировке. Это его самая любимая забава. И он с нетерпением ждёт очередного раза, когда Деку оступится и упадёт. Он вряд ли сможет описать то чувство эйфории, возникающее, когда он видит расстроенное лицо тупого задрота, и вряд ли сможет объяснить испытываемую им досаду, когда на уродливой веснушчатой роже светится радостная улыбка. Просто Кацуки нравится, когда Деку больно, когда ему обидно, — других причин нет. Но почему теперь он не смеётся? Почему в эту секунду в его глазах застыли ужас и отчаяние? Почему Деку, бездумно бросившийся под удар Шигараки Томуры, не вызывает сейчас былого удовлетворения? Почему всё, что Кацуки может, это слушать стук пульса в висках, сердца в груди и неразборчивый крик двумордого? — Каччан, беги! — Деку оттолкнул его прежде, чем Шигараки успел схватить кого-то из них. Но его дряблая ладонь сжалась на горле Мидории. Сквозь возвышающуюся ледяную стену причуды Тодороки мелькнула жуткая улыбка палача. Бакуго не сдвинулся с места, наблюдая, как Деку медленно обращается прахом, а Шигараки что-то шепчет ему напоследок. Победную речь, видимо. Это не его прерогатива. Это должен делать Бакуго, каждый раз, когда Деку ошибается. Он бросается вперёд, но слишком поздно. Лёд прочно удерживает их от врага, а остальные герои в страхе отступают. Им необходимо перегруппироваться, чтобы вновь пойти в атаку. Шигараки уже и так достаточное количество героев и гражданских стёр с лица земли, что даже трупов не осталось. Им не устроят похорон, они забудутся со временем, разлетевшись по ветру. Перчатки Бакуго искрятся, и он тянется к ледяной ограде, чтобы взорвать её к чертям и ещё хоть раз увидеть Деку в момент его самой большой ошибки. — Бакуго! Стой! — Тодороки оттаскивает его назад. Он тоже едва держится, но знает, что не для этого Мидория пожертвовал собой. Никто кроме них с Бакуго не видел, как Мидория бросился на злодея. Они отомстят, они уничтожат Шигараки. Но не сейчас и не здесь. Слишком слабы. У них нет времени оплакивать погибших, которых не сосчитать на пальцах обеих рук. — Отпусти меня, двумордый! — Бакуго бьёт его по лицу, но Тодороки уклоняется и отчаянно тащит одноклассника за собой. — Отпусти! Деку, он там! Он же… Да отпусти меня! Я должен… должен! Кацуки не понимает, что говорит, мозг не поспевает за срывающимися с губ словами. И почему-то очень болит в груди. Очень болит. Рёбра сдавливают внутренние органы, впиваются в плоть, деформируя грудную клетку. По крайней мере, так себя чувствует Кацуки. Дышать трудно. Больно. «Ты как, Каччан? Встать можешь?» «Какая у тебя классная причуда, Каччан! Надеюсь, моя будет не хуже». Воспоминания катятся слезами по щекам, обрывками несказанных фраз, осколками забытых картин, пеплом ушедших дней. И назад не повернуть, а впереди — кромешная тьма. Чья-то тяжёлая рука опускается на затылок, и Бакуго замолкает, теряя сознание. «Спасибо, Иида», — благодарит Тодороки, трясясь от переполняющих его эмоций. Тело взрывного одноклассника обмякает в его руках, и он, поддерживая его, срывается с места, чтобы скорее отступить. А Кацуки надеется, что, когда он очнётся, всё это окажется просто кошмарным сном. И он снова продолжит радоваться провалам тупицы Деку, главное только, чтобы тот был жив…