Head above water

Too young to fall asleep I Николас Хэммик ходил из стороны в сторону по своей спальне, а васильково-синие стены комнаты будто приближались к нему и давили. Этого не может быть, нервно подумал он, его руки, сжимавшие волосы, тряслись. Ники было 8, когда он узнал, что такое гомосексуальность. Этот концепт объяснил ему отец суровым и грубым тоном, с чуть большей интенсивностью во взгляде, чтобы Ники посмел отвести глаза. Глаза его отца окинули его ищущим взглядом, пока он объяснял, что мужчины, которые обнимаются и целуют других мужчин попадают в ад, потому что они грешники. «Бог создал любовь между мужчиной и женщиной». Это запутало Ники, но он ждал, когда его отец закончит, чтобы не перебить: «Но я люблю тебя, папа». Отец Ники сжал губы: «Любовь, о которой я говорю, это не любовь сына к отцу». Когда Ники посмотрел на мать для подтверждения, она нежно ему улыбнулась: «Твой отец говорит о любви вне семьи, дорогой». Ники вновь пожал плечами: «Но я люблю Джереми, и Зака, и Коннора. Мы обнимаем друг друга». Говорить это было большой ошибкой. Отец Ники посмотрел на него с таким гневом, что мальчик сжался и отдернулся назад, когда он резко встал со стула. Мать Ники хотела встать между ними. «Лютер, пожалуйста, он же не понимает, о чем говорит». «Тогда я научу его так, чтобы он запомнил». Мать Ники выдохнула, отошла и посмотрела в сторону, когда его отец снял ремень. Той ночью Ники лежал на боку, несмотря на ноющие полоски на ляшках. Он не мог лежать на животе и оставлять синяки на всеобщем обозрении, так что он смотрел на дверь спальни – его слёзы стекали на подушку, щекоча лицо и нос, – боясь возвращения отца. Сейчас Ники думал о том мальчике, о том, как он защищал свои хрупкие стены, и слово «любовь» потеряло для него всё значение в его молодом сознании. Даже в его шестнадцатилетнем мозгу смысла оно все равно не имело, несмотря на то, что Себастьян Грант только что поцеловал его в раздевалке после тренировки по экзи. И Ники это понравилось. Ему очень понравилось. Ощущение, что Себастьян был уже подготовлен и сориентирован, с его широко раскрытыми глазами, пока пальцы легко касались губ Ники, притягивали ближе. Ники позволил ему, потому что ощущение легкой щекотки в местах, которых касался Себастьян было близко к гипнотическому. Ники очень понравилось, что, как только он был уверен, что Ники не собирается его отталкивать, Себастьян поцеловал его с таким напором, что забрал у Ники все дыхание. Поцелуй длился всего несколько секунд, пока Ники не издал тихий гортанный звук и с силой не оторвал свои губы от Себастьяна. Он смотрел на него, тяжело дыша, а Себастьян смотрел в ответ, касаясь его нижней губы с непониманием. А потом Ники убежал, чуть ли не спотыкаясь, заставляя свои трясущиеся ноги двигаться. То, что Ники держал себя в руках всю поездку домой с матерью, было чудом. Он просто позволил ей болтать ни о чем, не обращая внимания на сами слова. Как только машина была припаркована, Ники забежал на второй этаж в свою комнату и закрыл дверь, его дыхание начало сбиваться, потому что приходило осознание того, что он сделал. Блять, блять, блять, блять, блять. Лицо Ники скривилось в агонии, и он упал на колени, слезы горели в уголках глаз. Он тянул волосы сильнее и сильнее, в попытке успокоиться. Ники беззвучно рыдал, его внутренний голос проклинал самого себя. Почему мне это понравилось, думал он, потеряв всякую надежду. Не столько вопрос, сколько восклицание беспомощности в пустоту, где никто не ответит и даже не пытается придумать ответ. Годами у Ники были подозрения. Он никогда не хотел целовать девочек; идея его просто никогда не привлекала. Он даже не позволял себе думать о возможности поцеловать мальчика. И, конечно, жизнь должна делать всё таким блять сложным. Ники не тешил себя надеждами на то, что эта новость отцу понравится. Необходимость заставить себя поверить в ложь разорвала ему всю душу. Но ему пришлось пойти на это, если он хотел поехать домой. Года в этом ужасном христианском исправительном лагере было более, чем достаточно. День за днем ему говорили, насколько он был неправильным, больным, грешником; каждое грубое слово сопровождала боль, и не важно, подзатыльник или электрический шок, прорывавшийся через всё его напряженное худое тело, оставлявший ожоги на теле. Ники знал, что дома будет плохо, но где угодно было лучше, чем в этом богом забытом месте. Болезнь давала о себе знать в многих проявлениях. Ники не мог есть, без желания блевать. Еда была на вкус как губка, без разницы что он ел. Он не мог вспомнить дня, когда засыпал, не рыдая. Значения слова «гей» было для него полностью потеряно. Это мальчик, который целовал и обнимал других мальчиков? Мальчик, который любил мальчиков? Мальчик, который смеялся слишком громко или слишком широко улыбался? Который носил сердце на рукаве? Ники не знал. Они наконец-то разрешили ему уехать, и Ники чуть ли не плакал от счастья. Если бы он знал, как отец отреагирует на новость, что его единственный сын был геем, он бы держал рот на замке. Его мать заперлась в своей комнате и несколько дней плакала, что причиняло большую боль, чем Ники мог себе представить. Но он мог бы справиться, если бы ему дали время. Время, которое его отец не дал. Гомофобия Лютера Хеммика была известным фактом, но его реакция была слишком экстремальной: он тут же позвонил в церковь, в попытке найти место, где его сына бы «исправили». «Исправили». Был ли Ники действительно исправлен? Если быть «исправленным» означало иметь отвращение к собственным мыслям, когда он вспомнил губы Себастьяна Гранта на своих; если быть «исправленным» означало, что даже капля возбуждения пробуждала в нем быструю, безжалостную волну тошноты; то да, Ники действительно был исправлен. Его встреча с родителями была тихой. Он поймал взгляд матери на себе, на одежде, которая практически свисала с его костлявых плеч, но прежде, чем она могла что-то сказать, его отец грубо атрибутировал это к тому, что он вырос. В машине Ники ничего не сказал, не встречаясь глазами с отцом, который пытался почти что испепелить его через боковое зеркало. Когда машина остановилась на светофоре, отец Ники издал звук, будто хотел что-то сказать, но видимо передумал. Ники нахмурился, размышляя, сожалел ли он о решении послать сына в лагерь. Ники уж точно сожалел о том, что сказал отцу правду о Себастьяне – о себе – но, возможно, он и мать использовали это время, чтобы смириться с идеей? Было глупо даже надеяться, но Ники был дома, и изменение обстановки заставляло его сердце выпрыгивать из клетки, в которую Ники его поместил, обратно на рукав. Когда он все же встретился глазами с отцом в зеркале, Ники сжато улыбнулся. Его отец проигнорировал его и вернул глаза на дорогу. Он не смотрел на него всю оставшуюся дорогу. Когда его вновь окружили эти удушающие васильково-синие стены, Ники начал хладнокровно распаковывать чемодан. После любой другой поездки его чемодан всегда стоял в углу комнаты неделями, пока он не наберется сил распаковать вещи. Но не в этот раз. В это раз Ники двигало уверенный отказ возвращаться туда, откуда он приехал. Он сможет снова жить дома и скрывать часть себя. Он сможет поверить в ложь, что он больше не грешник. Он сможет сделать всё это, потому что альтернатива хуже. Ники только закончил кидать грязную одежду на кровать, когда вошёл его отец. «Николас». Плечи Ники напряглись, и он замер, бросая на кровать очередную футболку. Он прокашлялся: «Да, пап?» Отец подошёл ближе, складывая руки на груди, выглядя так, будто он предпочёл бы быть где угодно, но не в спальне своего грешного сына: «Я хотел спросить – спросить, как ты себя чувствуешь сейчас». «Ты о том, посещают ли меня грешные мысли?» Его отец нахмурился из-за него высокомерного тона. Ники глубоко вздохнул: «Нет. Нет, меня исправили». Слова были кислотой в его рту, царапали зубы, когда он говорил, и он сжал лицо, смотря в сторону от отца и на свой почти пустой чемодан. Его отец не выглядел убежденным, но ремень Ники уже перерос, поэтому он не мог сделать ничего, кроме как смотреть на его разочарование, а не сына, жестким взглядом. Когда он услышал, что шаги отца удалились, после того, как тот покинул комнату, до конца не закрыв дверь, Ники с дрожью выдохнул и быстро закончил разбирать вещи. Комок в горле был неудобным, но привычным, пока он клал грязные вещи в корзину в ванной и упал на кровать. Не важно, что был всего час дня; Ники был ужасно усталым и позволил себе провалиться в сон. В школу Ники вернулся оболочкой человека, которым он был год назад. Он думал, что играл свою роль достаточно хорошо, но то, как ему было тяжело, было видно всем. Сначала его друзья волновались за него, но в какой-то момент и они опустили руки: «Если ты не скажешь нам, что происходит, ты явно хочешь, чтобы тебя оставили в покое». Ники явно не хотел быть один. По правде говоря, он боялся себя. Он был в ужасе от мысли, что он будет в одиночестве в темноте, когда мир уже заснёт, и боялся того, насколько легко темнота смогла проникнуть в него и заставила его слиться с ней. Неумолимая песня. Покончи с этим. Покончи с этим. Нет, Ники не хотел быть один. У него был один урок с Себастьяном Грантом в тот год, но Себастьян все еще был обижен за его внезапное исчезновение после их поцелуя год назад. В безмолвном согласии они просто сидели на разных концах класса немецкого и не смотрели друг другу в глаза. До того, пока Ники и Джорджия О’Дрисколл не сказали, что они встречаются. В тот день Ники пришёл на немецкий рано и занял своё обычное место впереди, рядом с местом Фрау Ланкин. Он смотрел в телефон, пока она писала что-то на доске, повернувшись к нему спиной, и увидел несколько сообщений о том, насколько правдивы были ходящие по школе слухи о его отношениях с Джорджией. Джорджия была довольно милой девочкой из группы Ники по английскому, и они неплохо общались. Ники считал у себя в голове, что это не было жестоким, потому что она действительно ему нравилась. Он просто не хотел с ней целоваться, но, скорее всего, ему придётся, если он хотел сохранить видимость их отношений и удовлетворить своих родителей. Он вдруг жутко устал от этой мысли. Убрав телефон, Ники уронил голову на парту с мягким стуком, и он тихо простонал. «Ни в чем признаться не хочешь?» Голова Ники взметнулась вверх, встречаясь с заинтересованным взглядом Себастьяна и он нахмурился на старый намёк на «сына пастора». «Я – нет». Себастьян фыркнул и отодвинул стул рядом с Ники, чтобы сесть: «Ага, да, очень убедительно». «Что ты делаешь?», - ошеломлённо спросил Ники. Себастьян пожал плечами: «Меняю привычный порядок вещей. К чему вопрос? Недоволен этим?» И как Ники должен был объяснить, что проблема не в Себастьяне, а в нем? Как он мог ему отказать, когда он сидел так близко к Ники? Когда его волосы блестели фундуком в лучах света, идущего от окна? Когда Себастьян так ухмылялся, будто знал как он влияет на Ники? Боже, когда Ники собрал все своё самообладание в кулак, чтобы не поцеловать этого идиота и ебаное самоуверенное выражение на его восхитительном лице? И вот так, тошнота вернулась. Ники сглотнул ее и глубоко вздохнул, заставляя свой безвкусный обед остаться в желудке. Улыбаясь, будто молчание Ники решило его спор с самим собой, Себастьян откинулся на спинку стула. Когда девочка, которая обычно сидела с Ники вошла, она явно была не рада: «Проваливай с моего места, пидор». Ники вздрогнул. Себастьян поднял бровь в ответ. «Мое место ровно вот тут, принцесса. Может, найдёшь себе другое?» Фрау Ланкин повернулась к ним: «Пэтти, мне абсолютно плевать, кто твой отец, но я не потерплю такого поведения в моем классе», - весь класс смотрел в состоянии шока на злость Фрау Ланкин, - «ты либо извиняешься, либо уходишь». Узнав в девочке Пэтти Брукс, дочь мистера Брукса, Ники молча молился, чтобы проблему забыли. Что Пэтти извинится, Фрау Ланкин пошлёт Себастьяна на его обычное место, и он сможет выйти с урока немецкого целым и невредимым. Конечно, Бог не послушал такого грешника как он. «И почему это я должна извиняться? Разве геи не забирают наши права, или что там в этом роде?» Себастьян нахмурился. «Я не говорил, что я гей», - сказал он, прежде чем Фрау Ланкин успела что-либо вставить. Пэтти рассмеялась. «Да и Хэммик тоже, но блин, это же очевидно». Весь воздух внезапно испарился из легких Ники. Он не мог дышать. Настойчивый гул становился все громче в его ушах, и он лишь в далеке слышал, как Фрау Ланкин отчитывала Пэтти, но ее слова он не различал. Я не могу возвращаться, я не могу возвращаться, я не могу блять туда вернуться, повторял про себя Ники. Он не осознал, насколько громко дышал, пока Себастьян не коснулся его локтя своим. «Всё хорошо?», - только губами произнёс он. Ники покачал головой, зная, что его одноклассники смотрят на них, пытаясь сделать себя как можно более незаметным. Фрау Ланкин написала что-то на листочке и протянула его ему: «Ники, отнеси это в администрацию для меня, пожалуйста». Ники сразу встал со стула, задержал дыхание, смаргивая чёрные точки из уголков своих глаз. Где-то за ним Фрау Ланкин говорила Себастьяну сесть на его обычное место, но Ники не остановился проверить, сделал ли он это. Он прижался спиной к шкафчикам в коридоре, дыша резко и отрывисто, пытаясь отчаянно восстановить дыхание. Бумажка, которую ему дала учительница, была напоминанием о наказании, на котором было написано лишь «выйди подышать» в месте для имени. Ники слабо посмеялся, несмотря на комок в горле и сполз на пол, притягивая колени к груди. Возможно, если он сожмётся в очень маленький комочек, он таки исчезнет. Или он мог сделать сложную вещь и исчезнуть по-настоящему. Ники должен был сделать это сегодня. Что-то было с ним не так. Он не мог больше терпеть. Он ненавидел себя постоянно, каждый час каждого дня, и это чувство должно было уйти. Оно должно было закончиться. Предыдущим вечером он расстался с Джорджией, и она не обиделась на него. Они согласились остаться друзьями, и он чувствовал себя лишь немного виноватым, что она может думать, что это ее вина, когда узнает о том, что он сделал. Ему нужно будет упомянуть ее в своей записке, чтобы она так не думала. Единственным, чья это была вина, был Ники. Всё остальное в тот день было нормальным. Блеклым, даже. Но Ники впитывал в себя все. Это, всё же, был его последний день. Когда он пришёл на немецкий, он увидел Себастьяна – прекрасного Себастьяна – на стуле рядом со своим, где он сидел во время эпизода Ники. На протяжении всей пары Ники не мог оторвать от него глаз. У него оставалось всего несколько часов, и он собирался провести их делая все, чего его душа пожелает. Даже если этим всем было смотреть на Себастьяна буквально с сердечками в глазах. После уроков Себастьян проследовал за Ники в библиотеку и загнал его в секцию с газетами, куда никто никогда не заходил, и он знал, что их не побеспокоят. Светло-голубые нитки на рубашке Себастьяна было видно лишь слегка из-за узкой полоски света, попадавшей в помещение через щель в окне. Ники прижал пальцы к ним, чувствуя дыхание Себастьяна под тканью. «Ты уверен, что тебе не в чем признаться?», - прошептал Себастьян, прижав Ники спиной к стене, где не было света. Глаза Ники поднялись наверх от рубашки Себастьяна, где они были предыдущие 5 минут. Ники потряс головой: «Ты уже всё знаешь». Заморгав от удивления, будто он ожидал, что Ники продолжит отрицать всё, Себастьян открыл рот. Ники воспользовался возможностью, в душе поблагодарив за их одинаковый рост, и подался вперёд, чтобы поймать губы Себастьяна в поцелуе. Это действие было словно выстрел перед гонкой, так что они двое побежали к финишной линии с большим желанием вынести как можно больше из этого. Узнать, кто первый сдастся в борьбе горячих касаний и поцелуев. Ники зажмурил глаза, когда тело Себастьяна прижало его к холодному кирпичу стены, а руки Себастьяна медленно и с невыносимой нежностью гладили его ключицы.. Сила в губах Себастьяна была идеальным сопоставлением с той же страстью в поцелуях Ники. Он сглотнул свою вину. Это было неправильно. И то, насколько правильным это ощущалось лишь лишний раз подтверждало Ники, что он сам был неправильным. Он не был «исправлен». Его в принципе нельзя было «исправить». Не было надежды. И вот Ники целует парня, на которого он запал, и он не может даже насладиться этим, потому что убивающая тошнота вернулась, и он ненавидел это. Ненавидел себя. По его щекам начали течь слезы, и Себастьян отступил сразу, когда заметил их. «Хей», - прошептал он, - «Ники, всё хорошо». Следующий вдох Ники превратился в всхлип. Он подавил еще один, когда Себастьян медленно обнял руками его трясущиеся плечи. Ники вцепился в него и заглушал свой плач рубашкой Себастьяна, проклиная своё собственное сердце, что не позволяло скрыть, насколько больно ему было. Когда жизнь стала настолько плохой? Как я вообще стал настолько испорченным? Помоги мне. Помогите мне. Черт возьми, пожалуйста, помогите мне. Себастьян прижал свои губы к шее Ники и обнял его еще крепче, даже когда всхлипы Ники стали громче и сильнее. «Я подумал, что-то случилось», - выдохнул Себастьян рядом с его кожей, сказал почти про себя, за что заслужил редкий вздох от Ники. «Ага, звездочку золотую хочешь, блять?» Себастьян лишь пробурчал что-то в ответ, и продолжал выносить вместе с Ники такой выброс его эмоций. Мне просто нужно дать этому выход. Когда это уйдёт из меня, я буду готов сделать это; Ники глубоко вздохнул и запомнил запах Себастьяна. Это будут его последние объятия, и это было жестко – если не предсказуемо – что это были лучшие объятия в жизни Ники. Когда он успокоился и мог ясно формулировать свои мысли, Ники заставил Себастьяна пойти домой. Себастьян не решался сначала, но всё же напряжённо улыбнулся и ушёл, сказав Ники, что «стало лучше». Не для всех – вяло подумал Ники – не для меня. Даже по пути в небольшой магазин рядом со школой Ники не мог перестать чувствовать руки Себастьяна вокруг своего тела. Он надеялся, что это ощущение останется с ним до конца дня. Пусть фантомный вес тёплых рук Себастьяна будет его успокаивать. Ники понял, что в записке надо будет упомянуть еще одного человека. Вина давила на него, пока он ходил по рядам продуктового. У него было 13 долларов и пачка кислых червячков, которую он взял на автомате. Он положил ее на ленту на кассе в очереди за кем-то, чья спина и золотые ботинки выглядела на удивление знакомыми, и кому оставалось пробить еще лишь пару вещей. Он слишком поздно понял, где уже видел эти ботинки. «О, Ники, здравствуй!», - это была Фрау Ланкин. Она стояла впереди него и вопрошающе смотрела на одинокую упаковку кислых червячков. «Здравствуйте, Фрау Ланкин», - Ники пытался звучать спокойно, однако появление кого-то, кого он знал его слегка ошарашило. Он не ожидал, что с кем-то ещё придётся разговаривать, а его глаза были еще немного красными после встречи с Себастьяном ранее. Фрау Ланкин окинула его взглядом с ног до головы, а потом улыбнулась: «Я хотела поговорить с тобой после школы, на самом деле», - сказала она, взяв свою сумку. Она вынула бело-серую брошюру и отдала ее Ники, которой взял ее застывшими пальцами. Наверху большими ярко-жёлтыми буквами было написано “Deutsches Austauschprogramm!” Ники хотел закатить глаза из-за восклицательного знака, но передумал в последний момент. «Программа обмена с Германией?» - спросил он заинтриговано, несмотря ни на что. «Просто на подумать», - пожала плечами Фрау Ланкин, - «У тебя всегда были отличные оценки, и мне самой очень понравилась программа в своё время». Ники быстро прошёлся глазами по брошюре. «Хм». Это должно было быть на его выпускной год. Целый год вдали от дома, от родителей. Год вдали от Себастьяна и непонятных чувств, с ним связанных. Ники был слишком отвлечен, чтобы заметить, как Фрау Ланкин заплатила за его кислых червячков, пока не было слишком поздно. «Вы не должны были брать их для меня. У меня есть деньги», - возразил Ники, немного смутившись. Фрау Ланкин вежливо улыбнулась: «Ты поделишься ими со мной? Взамен я могу ответить на все твои вопросы по поводу программы». Ники понял, что нехотя улыбается и кивнул. «Отлично». Ники чувствовал себя в онемении, пока шёл домой, а облака закрывали закат от его взгляда. Брошюра, которую ему дала Фрау Ланкин была тяжелее, чем должна быть в его руках. Было бы так легко, так до ужаса легко, просто отпустить ее и дать всей идее уйти в никуда. Или Ники мог воспринять это как спасение. Фрау Ланкин провела весь день рассказывая ему о своей поездке по обмену. Она жила в Германии целый год и до сих пор раз в два года возвращалась пообщаться со старыми друзьями и одноклассниками. Ники в тайне подумал, что это очень впечатляюще, что они общаются так долго после выпускного. То, как она говорила о Германии и своей поездке туда оставило Ники в состоянии шока, его сердце билось чаще, желая почувствовать вновь надежду и веру во что-то. Ком в его горле вернулся, и в этот раз сглотнуть его он не мог. Его ноги двигались по-очереди по своему собственному желанию – будто Ники был в каком-то трансе. Его мозг думал о тысяче вещей одновременно, неизменно возвращаясь к мысли о побеге. Не том, постоянном, о котором он думал весь день, а о новом побеге. Если это не сработало бы или если в Германии было бы хуже, чем дома, он всегда мог вернуться к своему первому плану. Даже, наверное, было бы легче сделать это вдалеке от людей, которые его знали; людей, которые знали насколько близок он был к точке невозврата. Идея о Германии захватила интерес Ники, как последнее время не могло ничто. Все было одинаковым от еды до видеоигр, до его любимого сериала. Но это? Возможность уехать куда-то, где говорили на другом языке; жили по-другому? Да, это было интересно. Ники держался за эту чёртову брошюру всю дорогу домой.