Head above water

  То, что родители Ники поддержали его предложение закончить школу в Германии, было ободряюще, пусть и беспрецедентно. Они приняли эту идею с азартом – к облегчению Ники – и решили, что позитивные рекомендации Фрау Ланкин определенно связны с его хорошими оценками. Хорошо, подумал Ники, чем меньше они знают – тем лучше. Он был уверен, что они никогда бы не отпустили его так далеко, если бы знали, как ему было по-настоящему плохо. Хотя, может, есть лагерь, где он может стать натуралом и счастливым. Ники забраковал эту идею, как только она к нему пришла.   В качестве подготовки к переезду в Германию Фрау Ланкин помогла Ники настроить электронные сообщения с его будущей хост-сестрой Мией Клозе. Родители Ники разрешили ему использовать большой компьютер-коробку в кабинете отца рано по утрам, когда в Германии только наступал вечер. В своих сообщениях Мия использовала слишком много восклицательных знаков, но она отвечала на все вопросы определенно досконально. Ники решил, что такой повышенный тон вызван радостью и предвкушением, ему очень нравилось говорить с Мией. Она рассказала Ники о своих новых брекетах – которые она ненавидела – о Штутгарте и школе, в которую она ходила, но ее любимой темой была определенно ее Семья.   У Клозе было двое детей: Мия и Эрик. Между ними было меньше года разницы, поэтому они оба будут в одном классе с Ники. Мия довольно много говорила об Эрике. Он был младше неё, и у них определенно было что-то вроде соревнования кто сильнее может сходить с ума. У Мии в планах было покрасить волосы в синий, потому что «это точно докажет этому Saukerl кто круче» и, если читать между строк, было понятно, что она просто обожает брата.   Мия хотела знать все о Ники, и его определенно ошарашило то, что он почти ничего не мог о себе сказать. Никакие его старые любимые вещи его больше не привлекали. Никакие фильмы, компьютерные игры, даже экзи. Хотя экзи вообще больше даже не рассматривался, так как отец Ники не хотел, чтобы спорт помешал «прогрессу» Ники. И ему было все равно, но он продолжал ходить смотреть матчи и – в добавок – на Себастьяна.   Себастьян не пытался поцеловать Ники еще раз, и они остались друзьями. Он никогда не вспоминал, что случилось в библиотеке и выглядел искренне счастливым за Ники. Когда Ники обнял его на прощание в начале летних каникул, Себастьян выглядел так, будто хотел что-то сказать, но решил не делать этого. «Хорошо проведи время», - было всем, на чем он ограничился.   Ближе к концу августа Ники коротко попрощался с родителями в аэропорту и, вместе с еще пятью девочками из своей школы, сел на самолёт.   Веселая стюардесса проверила его билет, показала рукой ему на место 8А и улыбнулась. Ники пробрался к окну, Пэтти ебаная Брукс села слева от него и сразу включила свои наушники. Ее MP3 плеер играл так громко, что Ники мог слышать Blink 182.   Она не стала к нему больше приставать после того раза, но Ники она всё равно не нравилась.   Сжав зубы, Ники закрыл глаза и положил голову на серый подголовник в попытке уснуть. На часах было 2 ночи, и он был абсолютно выжат от стресса всех предыдущих недель. Ники глубоко вздохнул и молился, чтобы этот 10-часовой полет закончился как можно скорее.           К моменту их посадки Ники посмотрел 3 фильма в перерыве между сном, но обычно он спал без кошмаров; сейчас было не так. В одном из них девочка с синими волосами жевала его ногу, а потом пальцами убирала куски плоти из под брекетов.   По немецкому времени они приземлились в 11:41 утра, и Ники перевёл свои часы на правильное время. Дома было уже 4 утра. И Ники думал о том, что делали бы его родители. Сегодня пятница, а значит, что его мать должна пойти обедать с подругами, а отец оставался дома, планируя воскресную службу.   Сердце Ники екнуло от такой знакомой картины, но и от ожидания чего-то совершенно нового.   Он последовал за Пэтти через терминал и смотрел, как ее забирала ее хост-семья на этот год.   «Ники?», - окликнул его сзади низкий голос. Ники повернулся и встретил медовый взгляд парня примерно его возраста со светлыми волосами, волнами спускающимися до подбородка, и приветливыми карими глазами. В руках он держал яркий знак, на котором было написано «Ники Хэмик» большими чёрными буквами, будто его встречал водитель из мыльной оперы.   Ники улыбнулся этому, но не стал поправлять ошибку Эрика в правописании. «Хм, я не думаю, что ты – Мия. Эрик?»   Парень кивнул, соглашаясь, и протянул Ники руку. Без знака Ники мог ясно видеть, что Эрик был достаточно стильно одет: чёрная кожаная куртка, белая футболка, чёрные джинсы и ботинки, которые Ники втайне очень понравились, с разными пряжками, которые звенели, когда он ходил.   Ники начал неловко играться с рукавом своей серой толстовки.   Они почти не говорили в ожидании вещей Ники около ленты багажа, лишь стандартный вопрос «как ты долетел». Это была легкая тишина; Эрик не выглядел фанатом бессмысленных разговоров, а Ники слишком устал от перелета, чтобы весело болтать.   Когда он взял чемодан Ники, Эрик повёл его к бронзовой Ауди на парковке. Эрик не говорил, пока они ехали, только иногда подглядывая на Ники на пассажирском сиденье.   «Ты умеешь ездить на велосипеде?»   Ники встрепенулся от неожиданного нарушения тишины и от странности вопроса.   «Ага?»   Эрик одобрительно кивнул: «Это хорошо. У нас только одна машина, и она нужна родителями для работы. Ты, Мия и я будем ездить в школу на велосипедах».   Нахмурившись, Ники кивнул. Эрик напомнил ему о том, что он хотел уже долго спросить. «Мия сказала, что она заберёт меня из аэропорта. Что-то случилось?»   Эрик засмеялся: «Ну да, можно и так сказать – что-то случилось. Под этим я подразумеваю, что Мия поскользнулась, а пол решил ее встретить. Наш сосед отвёз ее в больницу, чтобы залечить ее кисть».   «Блять», - прошептал Ники, - «Но с ней все хорошо, да?»   «О, с ее кистью все точно будет хорошо, но она в ярости. Мия ну очень хотела встретить тебя в аэропорту с этим знаком и очень театрально это обыграть. Надеюсь, я неплохо ее заменил».   Ники взял знак с консоли между ними и легко улыбнулся из-за пропущенной «м».   «Ты не поправил меня», - внезапно сказал Эрик.   «Что?»   Эрик показал рукой на багажник позади них: «твоё имя было написано на пряжке твоего чемодана, почему ты не поправил меня?»   «А», - Ники на секунду задумался, - «Мне это показалось немного грубо, наверное. Исправлять кого-то, кого я почти не знаю».   Эрик задумчиво промычал. «Можно много сказать о человеке по его желанию быть правым».   Ники вздрогнул от того, как Эрик построил фразу: «Я хочу знать, что факт того, что я тебя не исправил, говорит обо мне?»   «Наверное нет», - Эрик улыбнулся.   Ники смог выдавить из себя одинокий смешок. Эрик был смешным,  это Ники знал еще из общения с Мией, но ему все равно казалось слегка нереальным, что сейчас они встретились. А ещё Эрик был привлекательнее, чем Ники ожидал, но он быстро отвернулся к окну, отмахиваясь от этих мыслей.   Ники сложно было поверить, что он действительно в Германии. Солнце светило ярким желтым светом сквозь облака на землю, лучи красиво ложились на дома вокруг. Город выглядел очень современным, но чем дальше они ехали, тем более дома становились похожи на классический фахверк, который Ники видел в учебниках.   В какой-то момент Эрик остановил машину перед небольшим коричневым домом с ярко-желтыми оконными рамами. Он напомнил Ники пряничные домики, и он сразу же был очарован им.   «Красивые окна», - сказал он.   Эрик улыбнулся, и его пальцы начали играть с ключами от машины. «Да, мама красит их ровно в тот момент, когда они начинают блекнуть. У неё есть теория о ярких окнах в пасмурную погоду, но я тебя избавлю пока. Ты точно еще 100 раз это услышишь и будешь ненавидеть».   И Ники вдруг осознал, что Эрик был скорее всего прав; что провести год с этими людьми значило, что он несомненно узнаёт все о них, их жизни и истории. Это была по-странному меланхоличная мысль, спутанная с сожалением. Ники еще не хотел надеяться на что-то, но он хотел, чтобы эта семья не сильно привязывалась к нему. В конце концов, жизнь с ними была еще немного условной и только фактической, не важно останется у него тошнота или нет. Ники сомневался, что она уйдёт когда-либо, но если он прав, то жить так остаток своей жизни он не собирался.   Темные мысли никак не отразились на его лице, но Эрик посмотрел на него с любопытством, будто ощутил смену настроения. Ники не был уверен, стоит ли ему быть благодарным за это, когда Эрик достал его чемодан из багажника и ничего более не сказал.   Они увидели Мию сидящей на столешнице на кухне. Ее светлые волосы были идентичны волосам Эрика, но они были прямыми, а не волнистыми, она была довольно крепкого телосложения и у неё была самая яркая улыбка, которую Ники когда-либо видел.   Ники попытался сопоставить это лицо с девочкой, с которой он общался по интернету. Это было не сложно. Она определенно выглядела как человек, который пишет со слишком большим количеством восклицательных знаков.   «Ники!», - она спрыгнула со столешницы, и Ники увидел ярко-розовый гипс на её правой руке. Мия ловким движением убрала ее и крепко обняла Ники. - «Я так рада тебя видеть!» - сказала она, ее акцент был чуть более сильным, чем у Эрика.   «Я тоже рад наконец с тобой встретится», - ответил Ники.   Эрик засмеялся сзади и сказал на немецком: «То есть ты реально ее сломала?», - спросил он, кивая в сторону гипса.   «Отстань, Рик», - ответила Мия на том же языке, перед тем, как начать быстро ругаться на яростном немецком, понять который Ники и не пытался. Эрик вежливо ответил, и, прежде чем Ники мог моргнуть, они засмеялись, Мия побежала за Эриком по коридору.   Ники улыбнулся их поведению и воспользовался возможностью осмотреться. Потолок был ниже, чем дома, и вокруг было намного больше цвета. Родители Ники всегда предпочитали белые, серые и синие тона, кресты на стенах и одну единственную семейную  фотографию на камине.   У Клозе явно было другое видение. Каждая поверхность вокруг Ники была покрыта фотографиями, на некоторых из которых он узнал маленькие версии Эрика и Мии, на других были люди, которых он не знал. Эрик не шутил, когда говорил, что его мама очень любит желтый. Плитка в кухне была мягкого лимонного цвета, диван тоже был желтый, красный ковёр лежал перед телевизором, добавляя комнате яркости. Над телевизором весел коричневый крест, и Ники громко сглотнул при виде него, а потом встряхнулся. Всё нормально, всё нормально, всё нормально.   Он немного встрепенулся, когда сверху женский голос прервал спор между Мией и Эриком дальше по коридору, и они вернулись обратно к Ники. Они до сих пор говорили по-немецки, но Ники понял, что женщина говорила что-то про игнорирование их гостя.   «Он семьей станет скоро, Мама!», - крикнул Эрик в ответ, улыбаясь Ники.   Благодарный за переход на английский, Ники неохотно улыбнулся в ответ: «Да, хм, мой немецкий определенно слабоват».   Мия тоже перешла на английский ради Ники: «Без проблем. Как ты можешь слышать, мой английский тоже слабоват», сказала она, глазом не моргнув.   Позади Эрика и Мии Ники увидел женщину с большим количеством светлых кудрей, сильно напоминающих афро, которая спускалась по лестнице с корзиной для грязного белья в руках. Одета она была в джинсовый комбинезон, а на лице сияла яркая улыбка: «Ники! Как прекрасно, что ты приехал. Я надеюсь, полет прошёл хорошо?»   Ники кинул, про себя замечая то, как одинаково вся семья встретила его выкриком имени. Будто они знали друг друга уже вечность. Он не был против этого.   «Я – … мне нравится ваши окна», - сказал Ники, вспомнив, что Эрик сказал ранее и пытаясь расположить женщину к себе. Он понял, что ему удалось, когда он увидел одобряющую улыбку Эрика.   «Спасибо, дорогой. Как говорится: яркие окна привлекают ясное небо. А нам уж точно нужно немного ясного неба, это хорошо для души», - она подошла к нему с протянутой рукой. Ники пожал ее, - «Я – Сабрина, но можешь спокойно звать меня мамой, Мими мне столько уже про тебя рассказала».   Сабрину прервал громкий стон Мии: «Серьезно, мам? Мы могли день прожить без твоих неловких прозвищ?»   Сабрина легко чмокнула дочь в затылок, а потом вернулась на кухню.   «Он все равно их все услышит, Ми», - сказал Эрик.   «Окей, хорошо», - Мия тыкнула в Ники пальцем, - «Но ты можешь называть меня исключительно Мия, пока я не решу, нравишься ты мне или нет».   Ники инстинктивно отшатнулся о ее пальца, от чего Мия и Эрик нахмурились.   «Она шутит, Schatz, тут не нужно бояться», - мягко сказал Эрик.   «А, да. Простите», - пролепетал Ники, краснея от такого прозвища.   Эрик потряс головой: «Не извиняйся, моя сестра может казаться страшной, но она безобидная».   Мия повернулась к брату: «Я не безобидная, и я должна оставаться устрашающей, чтобы никто не обижал моего младшего брата, особенно сейчас, когда он “вышел“».   «Ми», - сказал Эрик, вытирая воображаемую слезу, - «твоя жертвенность для меня бесценна».   Надеясь, что они просто не так сформулировали мысль, Ники пробежался мысленно по всему, что это могло значить. Не это, не это, что угодно, но не это. Эрик и Мия заметили и оба послали Ники многозначительный взгляд после откровенной паники Ники.   Эрик объяснил: «а, да, я гей», - сказал он пожав плечами и скромно улыбаясь. Глаза Ники сразу же метнулись к кресту на стене, прежде чем он смог себя остановить, и он не смог оторваться, пока Эрик не заметил.   «Мы не так религиозны. Наша церковь намного более, хм», - он пытался подобрать правильное слово, - «толерантна».   «Оу», - прошептал Ники. Он не заметил, что сжал руки в кулаки, пока не почувствовал боль от ногтей на ладонях, и насильно заставил тело расслабиться. Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо, блять, резко подумал Ники. Он знал, логически, что были люди такие же, как и он, которых не заставляли скрывать свои менее мужественные рвения. Но это не значит, что Ники считал это справедливым.   Как ранее в машине Эрик уловил смену настроения в Ники: «Это не будет проблемой, так?», - спросил он с напором.   Ники провёл языков по зубам и не совсем смог сказать без напряжения: «нет».   Эрик поднял бровь, а Мия просто предпочла игнорировать проблему полностью: «Конечно, это не будет проблемой. Я прекрасно вижу характеры других людей, и Ники прекрасен. Пойдём, Ники, я покажу тебе твою комнату», - сказала она, приглашая его последовать за собой.   «Мы решили, что ты будешь в комнате на чердаке, я предлагала, чтобы ты жил со мной, но мама была против, а у Рика такая крохотная комната, что две кровати туда просто не поместятся», - болтала Мия, пока они поднимались по еще одной короткой лестнице. Она вела к небольшой комнате с косым потолком, но жаловаться Ники не собирался, потому что это значило, что было на одну стену с ужасными желто-зелёными обоями, которыми он был окружён, меньше. Мия увидела, как Ники сморщил нос от них и цыкнула.   «Папа сказал, что мы можем покрасить стены в любой цвет на твоё усмотрение, но мы не знали, в какой».   Ники моргнул: «Вы не обязаны это делать».   Мия махнула на этом рукой: «Quatsch, это будет твоим домом на целый год, ты должен иметь возможность делать с ним все, что душе угодно».   Когда Мия оставила его распаковывать вещи, Ники сел на кровать – которая заскрипела в протест – и глубоко выдохнул. Звук распространялся в этом доме на удивление хорошо, и Ники мог слышать, как его хост-семья говорила на лестнице. Он закрыл глаза и попытался перевести быстрый немецкий на максимум своих возможностей. Но никакого облегчения ему это не принесло, потому что сознание продолжала возвращаться к Эрику и его беззаботному счастью, с руками в карманах, когда он улыбнулся и сказал это.   «Я гей».   В другой вселенной Ники тоже мог быть тем беззаботным парнем, одетый как Джон Траволта в «Бриолине», с семьей, которая не думала, что его грехи были грешными. Парнем, который никогда не хотел быть другим. Который никогда не испытывал тошноты от чувства влечения к другим парням. Ники хотел рыдать, хотел кричать, хотел сломать что-то, хотел покончить со всем этим.   Остановить это. Остановить это. Остановить это.   Онемение в его костях сделало его измотанным, и он со стоном упал на кровать. Прижав ладони к глазам, Ники прервал свои мысли и сфокусировался ещё сильнее на тихом разговоре Эрика и Сабрины.   Что-то про обед.   «Забрать твоего отца с работы».   Что-то про машину.   Ники наконец понял, когда он услышал, как закрылась входная дверь, и тихое напевание Сабрины заместило громкую болтовню. Еще один глубокий вдох. Ники открыл чемодан и начал распаковывать вещи.           Несмотря на то, что в школе им говорили, что у немцев главный приём пищи в середине дня, а не вечером, Ники все равно немного удивился, когда отец Эрика и Мии - Йоханн – пришёл домой с работы посреди дня, чтобы пообедать. Йоханн был крупным мужчиной, блондин, как его жена и дети, но с зелено-карими глазами Мии. Он был накачанный, на контрасте с тем, что отец Ники был более худощавым, но во всем остальном – на первый взгляд – они были похожи.   Ники скоро узнал, что Йоханн и его отец не могли бы даже в теории иметь больше различий. Ники понял, что его отец был строгим мужчиной, показывавшим свою любовь через дисциплину и проверку того, что Ники никогда не сходил с дороги божьей, в то время как Йоханн показывал любовь банальной лаской и симпатией. Он пожал Ники руку с такой ослепительной улыбкой, что она могла бороться с улыбкой его дочери, и сказал, что очень рад пребыванию Ники с ними.   Когда Мия влетела в комнату, на лице Йоханна можно было прочитать беспокойство: «Что ты с собой сделала?», - спросил он, целуя ее гипс, когда Мия сказала, что она поскользнулась, - «Ну и что же нам с тобой делать, а?»   Сабрина поставила на стол множество вариаций морепродуктов, и Ники ковырял свои креветки, пока семья вокруг него оживленно разговаривала. Он был молчаливым в нехарактерной для него манере, но эти люди не могли этого знать, потому что только его встретили. В какой-то момент Сабрина попыталась вовлечь его в разговор.   «Не хочешь еще еды, honig? Ты такой худенький».   Ники потряс головой с широко раскрытыми глазами: «Нет, спасибо, я поел в самолете».   Сабрина цикнула языком: «Ну так не пойдёт. Это хорошие немецкие креветки, они очень вкусные летом. Помимо прочего, тебе бы явно не помешало набрать немного веса, не так ли?»   Ники некомфортно засмеялся: «Хорошо, я съем еще немного, спасибо».   «Хорошо», - одобрительно кивнула Сабрина, - «Мы должны будем вернуть тебя в Америку с хотя бы каким-то мясом на твоих костях, ты погоди».   «Мама», - предупреждающе прошептал Эрик, - «достаточно».   Ники поднял голову, чтобы сказать Эрику, что все хорошо, но он увидел, что Эрик вмешался не для него. Напротив Мия гоняла еду по тарелке с печальным выражением лица.   «Все хорошо», - прошептала Мия, вставая из-за стола, - «извините меня» - сказала она на немецком, прежде чем что-либо ещё могло быть сказано.   Сабрина почти встала, чтобы последовать за ней. «Ми», - крикнула она, но Мия не повернулась.   Йоханн встал и сжал плечо Сабрины с тихим «я помогу, liebe», проходя. Сабрина вздохнула под укоризненным взглядом Эрика, и они продолжили есть.   Ники вспомнил «тронешь его - убью» тон в сообщениях Мии, когда она говорила о брате, и удивился, что ярая преданность была взаимной. То, что Ники был единственным ребёнком, лишило его знания о том, каким братом он мог бы быть. Самым близким к брату был его кузен Аарон, который иногда приезжал к Хэммикам на праздники вместе с тетей Тильдой. Аарон был на 6 лет младше Ники, и Ники прикалывался над ним, когда они были детьми. Они не виделись с 10 дня рождения Аарона – еще до признания Ники – скорее всего потому, что его отец не хотел, чтобы сын плохо повлиял на его племянника. Эта мысль забрала последние остатки аппетита у Ники, и остаток обеда он сидел молча.   Сабрина и Эрик подождали, пока Мия и Йоханн вернутся, но когда те не пришли, смирились с этим и начали убирать со стола. Мыть посуду Ники не заставили, но Сабрина заверила его, что с завтрашнего дня у него тоже будут обязанности по дому, что принесло Ники облегчение. Он не хотел, чтобы весь год с ним обращались как с гостем.         Адаптироваться к другой временной зоне было легче, чем Ники ожидал. Главным образом потому, что он изначально вообще никогда много и крепко не спал и знал, как жить с постоянной усталостью. Они с Мией пошли по магазинам покупать вещи для школы и синюю краску для ее волос. Видимо Мия решила всё же претворить в жизнь план стать круче, чем брат.   Тем вечером, когда Ники сидел на краю ванной, а Мия ждала, пока краска начнёт действовать, он наконец-то нашёл в себе смелость спросить, что случилось тогда во время обеда или Mittagessen.   «А. Это», - она прикусила губу, - «Я просто…. Хм… мне не нравится… моё тело», - сбивчиво произнесла она. - «Все эти разговоры мамы о том, какой ты худой и что тебе нужно больше есть заставили меня внезапно осознать, как много я ела. Мне немного плохо стало, и я ушла».   Ники был подавлен. Конечно, он заметил, что Мия была немного полнее, чем другие девочки их возраста, но это никогда не наводило его на мысли того, что она не красивая. Наоборот. Ники обнял ее, стараясь не задеть еще влажную краску, и сказал ей, насколько красивой он считал ее, пока она, в какой-то момент, не улыбнулась.   Первый день в школе был интересным. Он начался примерно на час раньше, чем школа дома, но закончился около полудня, чтобы все могли вернуться домой и пообедать с семьями. Ники спросил Эрика и Мию, что они делали с таким количеством свободного времени, на что они оба простонали. Оказалось, что домашней работы было более чем достаточно, чтобы занять весь вечер.   Утром Мия показала Ники, где находился их главный класс. Большая часть уроков у них была совместной, кроме науки и математики, на которые Мия посещала продвинутый класс. По словам Эрика: «Мия просто немного гений».   Понимать незнакомый язык было сложно, но Ники приятно удивил его прогресс после пары дней, полностью погруженный в немецкий, он стал значительно реже просить людей повторить или говорить чуть по-медленнее. Те 5 девочек, которые приехали с ним, сидели с ним в классах, где не было Мии, но не были с ним во время перемен. Короткие перерывы Ники проводил с Мией во дворике, разговаривая, разговаривая и ещё раз разговаривая о различных вещах. Они все равно переходили с немецкого на английский и наоборот иногда, чтобы им обоим было понятно. Но было очевидно, что английский Мии сильно превосходил немецкий Ники.   Как-то раз, когда Ники и Мия сидели на своей привычной скамейке и ели яблоки, Ники увидел Эрика рядом с группой ребят в майках команды по экзи.   Ники кивнул в их направлении: «Эрик играет?», - спросил он, жуя яблоко.   Мия легко ущипнула его за руку: «Eklig. Прожуй, а потом говори», - отчитала она его, пока не проследовала взглядом за Ники и поняла, что тот имел в виду, -  «А, нет. Эрик больше по скалолазанию, бегу, горному велику, такие вещи. Он тусуется с этими парнями лишь потому, что многие из них до сих пор не открылись, но не против личных экспериментов, если ты понимаешь, о чем я».   Ники поперхнулся, и Мия громко засмеялась, чем привлекла внимание Эрика. Он подошёл к ним, после того, как кинул несколько прощальных слов через плечо.   «А о чем вы двое тут щебечете?», - спросил Эрик, садясь слева от Ники и небрежно его обнимая, прищуриваясь так, что Ники мгновенно напрягся.   Мия пожала плечами: «Да так, просто о том, что ты сучка команды по экзи», - сказала она с самодовольной ухмылкой.   «Действительно?», - игриво ответил Эрик, - «И как же эта тема всплыла? Вы можете мне сказать, я не стесняюсь».   Последняя часть предложения была явным подколом в сторону Ники, и он некомфортно поёжился: «Я просто спросил, играешь ли ты. Я был защитником дома», - попытался объяснить Ники.   Эрик отдернулся, намеренно медленно проводясь глазами по худому телу Ники: «Хммм, мне это ничего не говорит. Я далёк от игры в принципе». Он приблизился губами к уху Ники: «Я знаю только как обыграть игроков».   Ники пожал плечами на откровенно соблазнительный тон, и тут же почувствовал волну тошноты в горле, которая настигла его как цунами. Он быстро встал и практически побежал в туалет, чтобы его вырвало. Его тело покрывал толстый слой пота, и он трясся в попытке оттолкнуть воспоминания. Всё нормально, с тобой всё хорошо, это нормально, думал Ники про себя, смотря в зеркало и вбивая этот концепт в голову.   Только это всё не было правдой. Ники смотрел как его собственное лицо разлеталось на части, и ему пришлось отвести взгляд. Что, черт возьми, со мной не так?           Раз в месяц у семьи Клозе был вечер игр. Ники решил, что почти идеальные отношения в семье шли от ежемесячного вечера здоровой конкуренции. С момента приезда Ники команды были неравными, поэтому Мия позвала их кузину Рейчел. Рейчел было примерно 20-30 лет, и она работала на радио. Она вежливо поздоровалась с Ники и села рядом с Мией, где и провела остаток вечера. Было ясно, что они были близки. Это вновь натолкнуло Ники на мысли про Аарона, и он решил, что попытается связаться с ним еще раз, пока он в Германии.   Клозе очень ответственно относились к играм. У них был целый шкаф с настольными играми и специальная коробка с палочками для определения команд. Ники был и рад, и немного тревожился, когда он вытащил из коробки имя Эрика.   Первые пару недель в Германии Эрик игнорировал Ники большую часть времени. Они говорили только тогда, когда это было необходимо. С той перемены пару дней назад Эрик стал более либерален с Ники – касался его и постоянно вторгался в его личное пространство. Ники мог поклясться, что Эрик переводил тему на члены с чего угодно, как только Ники мог слышать их разговор. Йоханн и Сабрина были в ужасе от таких тем, но Ники все же спросил об этом Мию. «Да это просто Эрик» - сказала она тогда.   Эрик подошёл к мягкому креслу, которое занял Ники и сел буквально рядом с ним, зажав Ники между своим телом и подлокотником. Ники огляделся вокруг, в надежде, что кто-то попросит Эрика подвинуться, но никто не пришёл ему на помощь. Никто даже косо не посмотрел на то, как они сидели.   «А ты та еще штучка, не так ли?», - прошептал Эрик, обняв Ники рукой, на что тот попытался выползти из-под неё и сесть на пол. Эрик только усилил объятья: «Нет-нет, используй свои слова», - сказал он.   Ники фыркнул. «Дай мне подышать», - это вышло намного более отрывисто, чем Ники хотел.   Эрик прищурился, но опустил Ники, сев на пол, позволив тем самым Ники остаться на кресле. Ники глубоко вздохнул, но вновь задержал дыхание, когда Эрик положил подбородок ему на колено. Отказываясь приносить ему удовольствие, Ники не смотрел напрямую на него и на его мятежную ухмылку, которую видел краем глаза.           На следующий день Мия задержалась в школе, чтобы помочь какому-то выпускному комитету с делами, о которых Ники не переживал настолько, чтобы слушать. Ники понял, что ехать домой было в разы скучнее, когда его не сопровождал радостный смех Мии. Эрик всегда приезжал домой быстрее всех, и этот день не стал исключением.   Эрик оставил входную дверь открытой для него, когда Ники таки доехал до дома, слишком потный и обожженный ветром. Когда он вошёл, Эрик ждал его, облокотившись на кухонную столешницу.   «Дома никого», - сказал он на английском. - «Поэтому, мне кажется, сейчас лучшее время, что спросить: в чем твоя ебанная проблема?»   Ники застыл от шока. «Прости». Ники не знал до конца, за что он извинялся, но он решил, что лучше всего быть в безопасности. Последнее чего он хотел – насилия со стороны Эрика, потому что он знал, что если будет перепалка – он проиграет.   Эрик грубо посмеялся. «Тебе жаль? Да, наверное должно быть, потому что, насколько я помню, ты не имел ничего против меня, пока я не сказал о своей сексуальной ориентации. Так что – в чем проблема, а? Ты гомофоб или просто не уверен в себе?»   Этого не может быть, отчаянно подумал Ники. «Не угадал», - сказал он, но это даже в его голове звучало сомнительно.   «Как так? Это интересно, потому что при разговоре с Мией или моими родителями ты никогда не вздрагиваешь и не начинаешь паниковать».   Ники не мог встретиться глазами с жестким взглядом Эрика. Он смотрел на свои ботинки и пробормотал: «Мия и твои родители не вмешиваются в мое личное пространство, когда им вз—»   «Прости, что ты сказал?» - Эрик приложил руку к уху, в пародирующем жесте, - «Тебе нужно говорить немного громче». Сердце Ники стучало в его ушах. Эрик думал, что он гомофоб. Был ли он? Было ли возможно быть гомофобом по отношению к самому себе? Ники слегка призадумался.   «О Господи».   Именно так. Это объясняло всю войну внутри него. Постоянные перепады между правильным и неправильным, его желание воевало внутри него, оставляя невидимые шрамы. Шрамы, которые никто не мог видеть, но Ники не мог о них забыть.   «Что?», - требующие спросил Эрик, хмурясь на шокированное лицо Ники.   «Мне так жаль», - вновь сказал Ники и увидел мимолётное волнение и удивление на лице Эрика, а потом побежал к лестнице. Эрик начал двигаться, чтобы преградить ему путь, но за ними открылась дверь.   Сабрина вошла с полными сумками продуктов. «О, привет, мальчики»- сказала она, не заметив напряжение между ними. Она потянулась в коричневую сумку, и достала конверт. «Пока я не забыла. Ники, вот» - сказала она с улыбкой, - «Письмо тебе».   Ники взял его  бесчувственными пальцами и оставил глаза внизу, сказав «danke», и убежал наверх.   Письмо было от его матери. Он сразу узнал ее беспорядочный почерк. Он сел на на подоконник в коридоре, рядом со своей комнатой и открыл письмо.   Мой дорогой Ники,   Я надеюсь, что у тебя всё хорошо, и ты привыкаешь к новой школе и стране. Слова не могут описать, как мы с отцом гордимся твоим ростом. Ты больше не поддаешься соблазну греха, и дьявол покинул тебя. Я не знаю, есть ли то, чего мать хочет больше для своего ребёнка. Прости мою бессвязную болтовню, но этот дом стал таким тихим без твоего присутствия, и я вспоминаю последний раз, когда здесь было так тихо, и почему мы отправили тебя за помощью. Твой отец и я скучаем по тебе и очень тебя любим. Мы надеемся, что ты научишься многим вещам на твоём пути к самостоятельности и вернёшься домой к нам сильнее, и, возможно, с милой немецкой леди.   Да прибудет с тобой Бог, сын мой.   С наилучшими пожеланиями,   Мама.   Ники почувствовал одинокую слезу на своей щеке, которая потом упала на бумагу, заставив синие чернила расплыться, но не попытался ее остановить. Он услышал шаги на лестнице и притянул колено к груди, скрывая за ним своё лицо, пока он не увидел кудряшки Эрика. Ники вздохнул. Ему нужно было объяснить пару вещей.   «Эрик?» - хрипло сказал он.   Эрик медленно к нему подошёл, но было ясно, что у него были свои непонятки по поводу Ники, и он не особо хотел заботиться по нем. «Ты в порядке?», - спросил он,тон его был на удивление безразличным.   Ники пригласил его сесть на подоконник рядом с ним жестом руки. Эрик нахмурился и сел, и его лицо нахмурилось ещё больше, когда Ники передал ему письмо матери.   Он терпеливо ждал, пока Эрик все прочитает, прежде чем начать объяснение.   «Ты помнишь первый раз, когда ты сказал, что ты гей?», - Ники приложил гигантские усилия, чтобы не задохнуться на этом слове, и у него почти получилось. Эрик был слишком заинтересован, чтобы прерывать, поэтому лишь кивнул. - «И я посмотрел на крест, а ты сказал, что вы все не “настолько“ религиозны?» - Ники показал кавычки рукой. Эрик вновь кивнул - «Ну, a мои старики “настолько“».   «И что? Ты просто принимаешь их взгляды без вопросов?»   «Эрик, нет. Послушай» - вспылил Ники, заставим своим тоном Эрика замолчать. - «Я такой как ты», - Ники глубоко вздохнул. - «Я такой как ты, и я попытался сказать своим родителям. Подумал, может они просто сначала расстроятся, но потом примут это. Что они все равно будут меня любить, и весь этот бред. Потому что, я их сын. Ну и, мама была безутешна. Плакала днями, потому что ее мальчик попадёт в ад, и все такое».   «Ники —»   «Нет, дай мне закончить», - Эрик закрыл рот, но его глаза горели эмоцией, которую Ники не мог распознать. После глубокого, но судорожного вдоха, Ники продолжил, и его тон был значительно менее будничным, - «Мой отец по сути отрицал это, но потом я настаивал на том, что я знал. Он сделал меня проблемой кого-то другого и послал в христианский лагерь для мальчиков в Джорджии», - Ники вновь сделал паузу, это было много, и он никогда не говорил об этом никому.   «Мне год говорили, что я больной, что я грешник, что я приговорён к аду, и все такое дерьмо».   Эрик рядом с ним застыл: «Мне так жаль, Ники».   Ники пожал плечами: «Да мне было бы все равно, если бы это были только слова. Но это были не только они. Это было так, будто ты тонул в унижении. День напролёт, каждый день. Я не мог улыбнуться или пошутить или засмеяться без того, чтобы одна из сестёр не ударила меня и не начала говорить, что надо быть «более мужественным». Ничего из того, что я делал, не могло быть достаточно хорошим. Но, мне и на это могло бы быть все равно. Но был ещё и священник», - голос Ники был уже не громче шепота. - «Он посылал нас в такую комнату, и прикреплял к груди электроды», - Ники показал куда конкретно своими пальцами. Он знал, где они были, до сих пор чувствовал фантомную боль, когда просыпался от кошмаров.   «Он говорил какие-то слова, которые должны были провоцировать грешные мысли, а потом замыкал ток. Иногда я вообще ни о чем не думал, иногда я даже не знал значения слов, но вот».   Эрик взял лицо Ники в руки и повернул его к себе, но Ники вырвался из его хватки. Тогда Эрик опустился на один уровень с Ники.   «Ники, я не знал», - сказал Эрик, и Ники увидел вину в его глазах. - «Мне так жаль, я не знал, я думал —» - его голос сломался, и продолжить он не смог.   Ники напрягся и попытался улыбнуться. «Я знаю, что ты думал, и я не думаю, что ты неправ».   «О чем ты?»   Ники пару секунд подумал о том, как сформулировать мысль. «Это типо — мне самому от себя плохо. Каждый раз, когда я думаю о чем-то, часть меня всегда чувствует отвращение, и я не могу это выключить. Будто у меня в голове кто-то живет, говорит, какой я неправильный, но я не могу убежать от этого, потому что это я» - Ники уже плакал, несправедливость ситуации только сейчас ударила его, как сошедший с рельс поезд.   «Все те попытки «исправить» меня, они меня сломали».   Ники закрыл лицо руками, будто это скрыло бы раздражение в его голосе.   «Ники», - Эрик схватил его запястье и оттащил его от лица. - «Посмотри на меня, пожалуйста».   Ники послушно встретился со взглядом Эрика, пока тот держал его руки в своих, думая, запаникует ли он. Когда ничего не произошло, Эрик продолжил говорить.   «Я не могу представить той боли, через которую ты прошёл. В какой тьме ты был заперт. Но ты не сломан», - Эрик не позволил с собой спорить, но попробовать Ники ничего не мешало.   «Но —»   «Нет. Ты не сломан. «Исправлять» тебя никогда не надо было вообще. Ты понимаешь меня? Ты никогда не был сломан», - Ники почувствовал, как Эрик сжал его руки, чтобы сделать акцент на словах.   Ники фыркнул. «Ничего личного, но тебе легко говорить», - отметил он. - «У тебя такая современная семья; любовь это любовь. Тебе вообще нужно было что-то говорить своей семье?»   Снова сжав руки Ники, Эрик грустно улыбнулся ему. «А теперь и у тебя тоже это есть».   «Нет», - Ники покачал головой. - «Я не готов к тому, чтобы они знали, пока. Я просто хотел объяснить; объяснить, почему я так странно веду себя с тобой. Я должен был сделать хотя бы это».   Эрик вздохнул. «Хорошо, Ники. Я ничего не скажу, но если вдруг тебе нужно с кем-то поговорить или – ну, я здесь». Улыбка на лице Ники была слабой и жалкой. «Хорошо».   Наконец, поднявшись, Эрик опустил руки Ники и вытер о джинсы. «Блять, я честно не знаю, как ты со всем этим живешь», - признался он.   Ники занялся тем, что начал убирать письмо матери обратно в конверт, но потом сказал: «Я почти и не выжил». Эрик вздрогнул: «Ники».   «Я хотел, чтобы все остановилось. Пока я не приехал сюда. У меня был почти сформированный план, сделать это здесь, но…», - Ники прервался, чтобы встретиться глазами с Эриком и убедить его в своей искренности, - «Я не могу сделать это с твоей семьей».   Отражение разбитого сердца в золото-карих глазах Эрика свидетельствовало о том, что он не был убеждён. «Ты говоришь мне, что единственная вещь, которая остановила тебя от того, чтобы покончить с жизнью – мысль о травме моей семьи?»   Ники неохотно кивнул.   «Scheiße, можно я тебя обниму?»   Задумавшись об этом, Ники решил, что это было бы слишком. Но расстраивать Эрика он не хотел, особенно после того, как он открыл ему все свои мысли и чувства. Пока он не передумал, Ники встал и упал в раскинутые руки Эрика.   Это были не те сломанные объятия с Себастьяном прошлой весной. Себастьян просто выдерживал все всхлипы Ники вместе с ним, ощущение было, что Эрик забирал всю боль с собой. Ники прижался к плечам Эрика, и было ощущение, что он может его держать вечно без каких-либо усилий.   «Всё будет хорошо», - мягко сказал Эрик, гладя спину Ники кругами, - «Я помогу тебе. Я обещаю, все будет хорошо».   Ники молился, чтобы он был прав, но это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.