Охота на хищника

Позолоченные застывшие львиные оскалы, изображённые на высоких дверях парадного входа, встречают всех посетителей ежегодного мероприятия. Двухэтажное здание, выполненное в стиле барокко, в густой ночной тьме освещается софитами, сходу обезоруживая своей помпезностью. Двое мужчин, преодолевших пункт регистрации гостей и небольшие сады, наполненные скульптурами и шелестящими фонтанами, проходят в главный зал, где стараются не толпиться господа в идеально сидящих костюмах и платьях самых различных фасонов. Многие общаются небольшими компаниями, а кто-то сопровождает своё одиночество бокалом шампанского. На фоне играют ненавязчивые классические композиции. — Напомни мне, что я тут забыл, — раздражённо начинает первый в тёмно-сером костюме с сапфировой рубашкой под застёгнутым на одну пуговицу пиджаком; он одним резким движением поправляет непослушные блондинистые волосы, уложенные набок, которые даже под слоем лака предпочитают топорщиться, будто загривок ощетинившегося зверя. — Да брось, неужели тебе совсем не интересно хоть раз в жизни взглянуть на аукцион? — его друг пропускает слегка удивлённый смешок перед тем, как обвести зал внимательным взглядом, — Самые влиятельные господа собираются здесь, так чем ты хуже? Его слушают вполуха — мужчина более заинтересован в официанте, суматошно снующем от одного гостя к другому и подающем полные бокалы игристого вина со своего подноса, так что вскоре подзывает его повелительным движением указательного пальца и забирает два примеченных бокала, передавая один компаньону. — Зато тебе хватает совести ошиваться тут, несмотря на свой статус, — нахмурившись, почти беззлобно ворчит блондин и медленным шагом направляется вглубь здания, обстановка которого приходится ему вполне по душе; его друг на завуалированное замечание лишь тяжело вздыхает, прикрывая глаза, — Всё ещё силюсь понять, на кой чёрт вы образовывали связь, если ты всё равно питаешь слабость к игрушкам. Муженёк-то твой не взбеленится, если узнает? — Сразу видно, что в серьёзных отношениях тебе бывать не приходилось, — легко парирует он, на ходу делая глоток вина, и продолжает, — Денки для меня вся жизнь, он и сам это прекрасно знает. Поэтому я не могу себе позволить, скажем, бить его или отгрызать ему пальцы в порыве страсти. — Ты жрёшь пальцы?.. — обронив маску стоического холода, первый мужчина оборачивается на друга со смесью шока и брезгливости на лице. — И не такое бывает, хах, — на секунду тот в неловком жесте отворачивается под пытливым взглядом кроваво-алых глаз, — Иногда зубы могут доставить немало хлопот. Улыбаясь, мужчина привычно выставляет напоказ острые, почти акульи резцы, дополняющие массивные клыки, и челюсти его в целом больше напоминают звериные, нежели человеческие. Его личный повод для гордости. — Твой стоматолог не дождётся дня, когда ты попросишь их спилить, да? — скорее утверждает блондин, сворачивая в лабиринт коридоров, полных безмолвных картин и перешёптывающихся гостей. — Чтобы ещё больше походить на человека? Пожалей мой авторитет, Бакуго. — Жалею, ровно как и твой желудок, — в довесок к своим словам он недовольно качает головой, — Нашёл чем себя травить. Больше не желая казаться заинтересованным в красочной личной жизни своего друга, Бакуго принимается обводить взглядом экспонаты, представленные в этом широком коридоре, хотя взгляд его так или иначе остаётся скучающим. Каждый будущий лот спрятан за куполом прочного стекла, позволяя лишь рассмотреть себя с расстояния в добрый метр, и каждый из них имеет своеобразный «паспорт», рассказывающий о возрасте, происхождении и истории путешествий картины, вазы, статуэтки и так далее. Как и многих других господ, Бакуго это не интересовало: за подобными баснословно дорогими безделушками сюда стекались только самые богатейшие коллекционеры, а таких среди господ можно было пересчитать по пальцам. Пожалуй, добрая половина была здесь лишь затем, что это светское мероприятие со множеством богатых и влиятельных господ, с которыми никогда не будет лишним обзавестись знакомством. Многие совместные идеи рождаются и многие вопросы обсуждаются как раз в такой обстановке. Но Бакуго было абсолютно без разницы на все эти «сливки общества». Ему важно лишь единственное ценное, что у него осталось, — его бизнес, его корпорация. — Кажется, здесь ничего интересного мы не найдём, — Киришима хоть и разделяет скуку друга, но в глазах его горят угольки предвкушения, — Нам совершенно точно нужно посетить другой зал. Следуй за мной, мой верный спутник. На последний комментарий Бакуго издаёт тихий недовольный рык себе под нос, но всё же не отказывается от предложения, ведь именно за этим они и пришли. Бодрым шагом продвигаясь вперёд, вскоре они оставляют позади скучную музейную выставку и оказываются в холле немногим меньше того, что открылся им на входе. Две массивные лестницы с резными перилами огибают обе стороны холла, и то, как охотно чуть ли не толпы гостей стремятся на второй этаж, даёт подсказку, что туда-то им и нужно. Они подходят ближе и начинают продвигаться наверх неспешно ввиду приличного скопления людей и их демонстративного отсутствия спешки в движениях. Неожиданно Бакуго замечает за собой лёгкое волнение, проявляющее себя в учащённом сердцебиении. Киришима, скорее всего, тоже это замечает за ним, потому как заводит тему для разговора. — Пока мы не оказались там, расскажи-ка мне, как ты это себе раньше представлял? — его глаза с долей хитрости пробегают по блондину, будто Киришима знает наперёд, что никакие ожидания не близки к действительности. Бакуго вздыхает, в одну ногу с другом делая очередной неспешный шаг наверх. — Да никак не представлял, буду с тобой откровенен, — его тон едва раздражённый, но скорее из-за того, что эта лестница начинает казаться бесконечной, — Я лишь надеюсь, что они сидят там грязные, униженные и скованные огромными кандалами. Это по праву их место. Кажется, кто-то поблизости подслушал его лаконичное заявление и поимел наглость отпустить приглушённые всеобщим гомоном хохотки, но Бакуго почти не обращает на это внимания. Он знает, что каждый второй господин разделяет его отношение к людям. — Не хочу тебя расстраивать, друг мой любезный, но не кажется ли тебе, что твои представления об унижениях и подчинении слегка устаревшие? — по прищуренным глазам и просящимся наружу в оскале клыкам можно понять, что Киришима абсолютно удовлетворён тем, что его намерения удивить Бакуго реальностью не были разрушены. А потом они достигают верха лестницы и ступают на второй этаж, который оказывается одним цельным, просторным залом, ему не видно конца и края. Ещё некоторое время столпившиеся перед ними господа закрывают обзор на самую интересную часть аукциона, но потихоньку все продвигаются дальше по помещению и вскоре разбредаются кто куда. На этаже царит полумрак, верхнее освещение попросту отсутствует, а едва тёплый свет исходит от квадратной сетки, обрамляющей чёрные мраморные плиты пола. А ещё своё холодное освещение имеет каждая представленная витрина. На какие-то мгновения Бакуго даже притормаживает, не уверенный, что находится в реальности и не бредит. Самые разные по внешним параметрам люди стоят здесь в витринах так же, как огромные вазы на этаж ниже. Они похожи на куклы: замершие в одной позе, смотрящие в пустоту стеклянными глазами, в похожих по стилю утончённых, но лёгких, местами полупрозрачных одеждах. Оказавшись в работорговле, они перестали быть людьми, поэтому Бакуго может признать, что они безупречны. Игрушки. Киришима, мерно вышагивающий рядом, замечает, как его компаньон с каждой секундой всё больше походит на ребёнка в конфетной лавке, и широко оскаливается, вспомнив своё первое посещение аукциона. Бакуго явно сдерживает свой интерес ко всему вокруг, но если знать этого господина достаточно долго, то это легко можно определить по его вытягивающимся в ромбики звериным зрачкам. Этот вид стоил всех уговоров. — Сдаётся мне, здесь можно найти любой вариант, который только захочется твоим тёмным уголкам души, — заискивающе начинает Киришима, — Так что же, девочки или мальчики? Омеги, беты? Может, альфы? Мы можем сразу перейти к нужной секции и не тратить времени зря. — Да мне без разницы… — Бакуго хотел было на этом закончить, но лукаво играющие на лице Киришимы брови говорят ему, что во избежание недопониманий ему стоит уточнить, — Я тебе сразу всё сказал: посмотрю и только. Не хватало мне ещё с… человеком возиться. В ответ на это его друг недовольно фыркает, но всё же примирительно поднимает руки. Пройдясь ещё немного, Киришима замечает вывеску со знаком «Омега» и, сам желая туда заглянуть и, возможно, присмотреть себе что-то, предлагает Бакуго составить ему компанию, а тому особо нет разницы, где бродить и что смотреть, поэтому причин отказывать у него не нашлось, да и разделяться при таком потоке господ казалось не лучшей идеей. Визуально секции практически не отличаются друг от друга, разве что содержимым витрин — люди здесь были и правда на любой вкус и цвет. Не проходит и пяти минут, как Киришима в заинтересованности останавливается перед одной из витрин, в которой недвижно стоит девушка в невесомом белом платье и с собранными в плотную косу рыжими волосами. Бакуго подходит достаточно близко, чтобы его точно можно было увидеть, и, повинуясь любопытству, машет ладонью перед её серо-голубыми глазами… но никакой реакции на это он не получает. Понимая, что его друг знает о том, как тут всё устроено, намного больше него, Бакуго оборачивается через плечо и спрашивает: — Что с ними? Как они стоят вот так с открытыми глазами и вообще не реагируют? Киришима стоит в паре шагов от него и увлечённо читает что-то в подобии журнала, располагающегося на стенде. Бакуго уже успел заметить, что такие стенды стоят у каждой витрины, но не был достаточно заинтересован, чтобы подойти и посмотреть. — Они в, скажем так, лёгкой заморозке, — лениво отрывая взгляд от чтива, Киришима смотрит то на товарища, то на стоящую в витрине девушку, — Внутрь время от времени поступает специальный газ, который не даёт им окончательно проснуться, к тому же это стёкла только с нашей стороны, а внутри это зеркала, благодаря чему никакие движения вокруг них не нарушают их покой. Бакуго понимающе кивает и подходит к нему, чтобы тоже заглянуть в страницы, которые он читает. Без особого удивления он, вчитавшись, понимает, что в таких журналах собрана вся базовая информация о представленных игрушках, которая может понадобиться для самых различных целей покупателей. Имя, рост, вес, возраст, происхождение, расположенность к физическим нагрузкам и даже состояние органов, а также ещё несколько пунктов на пару страниц. Бакуго всё сложнее спорить с тем, что здешняя организация его впечатляет. До аукциона остаётся чуть меньше часа, так что они позволяют себе пройтись ещё, к тому же Киришима явно находится в поисках чего-то, а Бакуго больше особо и нечем себя занять. Так они и не спеша ходят от витрины к витрине, иногда обсуждая представленные игрушки, пока не упираются в стену, из-за чего им приходится перейти в другой ряд. И стоит им свернуть, как краем глаза Бакуго замечает. Что-то из очень далёкого прошлого, почти забытое, погребённое на дне воспоминаний… Он останавливается, глаза его поначалу смотрят в пустоту, потеряв фокус, а в его голове в это время происходят огромные метаморфозы. Он чувствует, как раскаляется на первый взгляд беспричинная агрессия, как его звериная сторона помалу перехватывает штурвал, желая контролировать ситуацию. А потом взгляд почти затравленно косится вправо и скользит по покрытому крупной россыпью веснушек открытому плечу. Не смея идти против зверя, Бакуго медленно поворачивается и шаг за шагом плавно, давая волю охотничьим инстинктам, огибает витрину. Зрачки его багровых глаз превращаются в узкие вертикальные полоски и ни на миг не упускают из виду мирно стоящего за стеклом омегу, будто в любую секунду его могут заметить и обратиться в бег. И Бакуго готов пуститься в погоню, догнать, разорвать на куски… Зверь берёт своё, разум затуманивается. — Эй-эй, Бакуго! — Киришима, внимательно следивший за ним, подбегает и тихо шикает на него, — Так делать не нужно, друг мой. Заслышав знакомый голос, господин встряхивает головой, возвращаясь к своей человеческой личине, и понимает, что едва не снёс витрину, когда зверь попытался напасть и схватить свою жертву. Его руки до сих пор крепко удерживают края стеклянных стенок, а взор сфокусирован на спокойном, лишённом эмоций лице по ту сторону. Огромные изумрудные глаза распахнуты и смотрят куда-то мимо Бакуго, щёки и нос покрыты такими же крупными веснушками, что и плечи, а тёмные волосы, в холодном освещении отливающие зелёным, лоснятся крупными кудрями. Этот вид так завораживает его, что невозможно оторваться, это будто на голодный желудок рассматривать изображения блюд в меню и предвкушать сытную трапезу, не исходясь слюной лишь приличия ради. Бакуго наконец делает шаг назад, не отрывая глаз, только теперь разглядывает игрушку уже целиком. Тот одет в такие же невесомые светлые одежды, едва скрывающие наготу, как и все остальные будущие лоты. Признаться честно, Бакуго не до конца понимает, что во всём этом так захватывает его дух, но он уже не может остановиться, его зверя спровоцировали, и теперь тот крепко зафиксировался на этой омеге. Он отходит ещё и всё же позволяет себе оторваться от игрушки, переводя взгляд на стенд со справочным журналом и старательно игнорируя неподдельный, заискивающий интерес к его поведению, исходящий от наблюдающего за ним Киришимы. Тот тоже подходит ознакомиться с представленной информацией об омеге. — Дэку… — тихим гортанным рыком читает Бакуго. — Мне кажется, всё же Изуку… — осторожно пытается поправить его Киришима, но его слова пропускают мимо ушей. — Что из этого вообще можно понять? — блондин указывает на заполненные текстом страницы, немного резко переворачивая очередную, — Я не разбираюсь в этих извращениях. Киришима беззлобно усмехается на нелестный комментарий и подходит вплотную, принимаясь внимательно изучать напечатанное, и этот вид позволяет окончательно убедиться, что в этом месте нет ничего, о чём этот господин не знал бы. Он тратит несколько долгих минут на то, чтобы вчитаться в нужные ему абзацы, то и дело перелистывает страницы, сверяя что-то и снова читая, и наконец заключает: — Игрушка для плотских утех или, на худой конец, просто милый покорный слуга. Совсем юный, физические данные слишком далеки от впечатляющих… «поддаётся дрессировке», — последнее Киришима зачитывает вслух с удовлетворённой интонацией, в то время как всё остальное рассказывал сухо, — Запах имеет ноты хвои и лёгкий ягодный шлейф, свежий, не приторный. На этих словах Бакуго крупно вздрагивает, сознание снова слегка затуманивается. Он не может противиться необходимости услышать этот запах, снова ощутить оседающую на языке сладость лесных ягод… снова? Под пристальным взором компаньона он снова приближается к витрине и почти беззвучно втягивает воздух полной грудью, но совершенно ничего, кроме парфюмов и одеколонов проходивших мимо господ, не чувствует, что разочаровывает. Но, скорее всего, в то же время спасает от возвращения зверя. — Запах изолируется, иначе здесь было бы нечем дышать, — поясняет друг, — За него не дадут много… Почему бы не поторговаться на аукционе? Бакуго оборачивается на него через плечо с чересчур серьёзными, даже напряжёнными глазами, но на самом деле он подсознательно уже решил, что этому быть, а цена вопроса его кошелёк совершенно не волнует. Да, он утверждал, что не будет принимать участие в торгах, но не мог знать, что его зверь так отчаянно вцепится в какого-то из здешних омег. Проведя с ним совещание в потёмках собственного разума, он понял все причины и сделал все выводы. Он ещё раз оглядывает мирно стоящего за стеклом омегу, дремлющего и не подозревающего ничего о своей скорой участи, а зверь внутри голодно, но в то же время довольно рычит, как бы настаивая на повисшем в голове вопросом решении. Бакуго когда-то давно поклялся, что больше не посмеет ослушаться зверя, потому что зверь знает, что правильно, не ограниченный моралью, зверь всегда на его стороне. Господин недобро скалится. Уже через десяток минут по зданию разносится мелодичный звоночек, оповещающий всех об открытии зала торгов и скором начале аукциона. Двое друзей спускаются обратно на первый этаж и, надев при входе в прикрытую алыми портьерами высокую арку маски с изображениями различных хищников и получив таблички для торгов, ступают на аукцион. После долгой, скучной части с продажей экспонатов и реликвий начинается самое интересное, чего ждали если не все, то большинство гостей, и это понимает, кажется, даже сам аукционер, так как начинает представлять лоты с игрушками с куда большим энтузиазмом. Их всё так же в витринах завозят на сцену на специальных поддонах, оснащённых колёсиками. Летят ставки, таблички то тут, то там взмывают в воздух, цифры то и дело перебивают друг друга. Два миллиона, пять миллионов, двадцать миллионов йен, продано! Аукционер в очередной раз ударяет молотком по кафедре, за которой стоит, витрину увозят со сцены и заменяют другой. Бакуго физически ощутил, как сузились его зрачки, когда под светом софитов наконец появляется то, чего он тут ждал словно бы целую вечность. Дэку, кажется… — Лот номер четыреста девяносто один, юноша-омега. Стартовая цена — один миллион йен! Бакуго не торопится делать ставку. Есть в этом что-то пьянящее, в осознании, что никто из торгующихся не заполучит то, на что он положил глаз. Ситуация полностью под его контролем, остаётся следить и выжидать. — Ставка от господина с табличкой двадцать восемь, два миллиона йен раз… — Четыре миллиона! — Пять миллионов! — Пять миллионов йен раз!.. — Пятьдесят. Женский голос с лёгкой хрипотцой кажется Бакуго знакомым, но нет никакой возможности узнать личность его обладательницы. По рядам сидящих господ проходится волна смущённых шепотков. — Госпожа с номером тридцать три! — молоточек указывает куда-то в тёмный зал, — Пятьдесят миллионов раз! Пятьдесят миллионов два! Согласен, такую ставку сложно решиться перебить! Пятьдесят миллионов- Бакуго скалится на его комментарий — для него это всё детский лепет. Его рука с табличкой прорезает загустевший от напряжения воздух. — Сто миллионов, — спокойно, почти не повысив голос, делает он свой ход. Теперь в зале повисает гробовая тишина, и кто-то даже пытается незаметно оглядеться и найти того, кто поставил столь внушительную сумму. Кажется, только глаза омеги за стеклом остались скучающе-безразличными. — Господин с номером сорок два! Молчание в зале разбавляет только бодрый крик аукционера и оглушительный удар молотком. — Продано!