Охота на хищника

Господа и люди. Это началось порядка трёх сотен лет назад. Господа начали появляться в рядах общества уже задолго до этого, просто никто ещё ничего не понимал, а потом они встали во главе пищевой цепочки. Люди перестали быть венцом эволюции, и им это не понравилось. Поэтому они допустили ошибку. Хищники и скот. Господа по праву переняли главенство, люди по праву стали вторым сортом, но ты не увидишь справедливости, будучи на пьедестале второго места. Господа были крупнее, сильнее, выносливее, некоторые способности организма были сравнимы со звериными, но эгоцентричные люди не могли смириться с дискриминацией. Не могли смириться, что они не первые. Накалившийся разлад получил закономерную развязку: около шести десятков лет назад произошёл переворот. Люди попытались изничтожить господ, вернуть себе звание лучшего творения природы и вычеркнуть этот период из истории. Популяция видов была примерно восемьдесят на двадцать в пользу людей, но даже так их восстание подавили. И в наказание за попытку идти против эволюции господа ввели моду на работорговлю. Многих забрали на служение господам сразу же, остальным велели ждать. Но Изуку не мог ждать. Начиная с шестнадцати лет, каждый человек попадал под прицел принудительного отбора. Можно было просто жить в страхе и ждать дня, когда двое господ с суровыми лицами в строгих костюмах объявятся на пороге с документами и прикажут следовать за ними. Это была первая часть унижения за содеянное, потому что за отобранного члена семьи родственникам выплачивали компенсацию в жалкий миллион йен. Такова была цена сыновей и дочерей, сестёр и братьев, иной раз и родителей. Вторая часть унижения позволяла отдать себя в рабство добровольно — за это платили впятеро больше, но и отбирали добровольцев тщательнее. Отчаянные люди из бедных семей шли на это, чтобы близкие смогли выбраться из долгов и зажить спокойно, пускай и без них. И Изуку попал под это описание. Три года, проведённые в ужасе от возможной судьбы, сделали из него параноика, коим уже была его мать Инко. Она редко позволяла себе показывать свой страх за сына перед ним, но Изуку читал всё между строк, а стены в их доме были столь тонкие, что каждую ночь, засыпая в своей комнате, он слышал слезливые молитвы матери. Её страх был животным, и Изуку, её родной, единственный сын, не мог его не чувствовать. И пребывая изо дня в день в таком состоянии, она всё равно работала не покладая рук, заботилась о своём Изуку, как проклятая выплачивала долги за дом, но им словно не было конца и края. Она выжигала себя, иссыхала у него на глазах. А потом наступила пора определяться с университетом, и Изуку захватили отчаяние, апатия, безысходность… Мучительно долгие недели он провёл взаперти в своей комнате в попытках решить, что делать дальше со своей жизнью. Для людей лишь самые побитые, захолустные университеты предоставляли бюджетные места, и толку от таких было, откровенно говоря, ничтожно мало. Платное обучение юношей даже не рассматривалось — он бы ни за что не позволил себе обременить мать ещё и этим. Его чувство вины перед ней и без того раздувалось колючим шаром в груди с каждым днём всё больше и больше. Выборы, решения, будущее… Зачем вообще что-то решать? Зачем давать себе надежду на то, что всё будет хорошо, что никакая опасность не нависает над ним бетонной плитой, готовой в любой момент сорваться и придавить его? Ему не нравилось решение, к которому он пришёл под конец этих казавшихся бесконечными размышлений и рефлексии. Никому оно бы не понравилось, а Инко, вероятно, хватит удар от таких новостей… Но он попросту не мог позволить ей жить так и дальше. Думая, думая и снова думая, он всё чаще приходил к мысли, что неизбежные вещи в этой жизни есть, и это была одна из них. Его заберут, так или иначе. Он юный омега без приносящей пользу господам обществу работы, их семья не зависит от него, к тому же они на пороге бедности и, разумеется, не имеют никаких связей. Нет никаких причин надеяться на лучшее… Так пускай хоть у Инко будет возможность наладить свою жизнь, перестать убиваться ради них обоих. А он как-нибудь справится. За эти годы он столько раз проигрывал все эти возможные события в своей голове, что как будто уже бывал там, на стороне господ. Он никогда за всю свою жизнь не видел ни одного господина своими глазами — настолько беден был их район, — но из рассказов составил в своей голове образ огромных, диких, выпустивших своих внутренних зверей на волю оборотней, безжалостных и имеющих свои представления о морали, далёкие от человеческих. Они ходили и говорили как люди, но людьми по сути не были, воспринимать их себе подобными могло быть смертельно опасно. Нужно было решиться, пока не стало слишком поздно. Пока неизбежное не приняло решение за него. Он не имел понятия, как сказать об этом матери, ему было страшно даже представить её реакцию. Поэтому он так ничего в итоге и не сказал. Инко едва бывала дома из-за постоянной работы, хорошим днём для неё считался тот, когда она отсыпалась в своей кровати всю ночь, и перед Изуку предстала одна из сложнейших задач — найти подходящее время, чтобы провести с ней последние дни. Но судьба услышала его просьбу только вполуха, поэтому украсть у времени удалось только один день, когда вместо мамы на смену вышла её коллега. Изуку не вспомнил бы, был ли тот день самым счастливым или же самым печальным в его жизни, но он помнил улыбку мамы, радостной и ничего не подозревающей. Они наслаждались погожим днём в парке, кормили уток, а потом и себя самой вкусной на свете домашней едой, смотрели бесконечный ситком на диване гостиной и смеялись до болевших щёк. Казалось, на тот единственный день все её страхи отступили, и мысль об этом прошлась острым лезвием по его сердцу, но отступать было поздно. На следующий день Мидория Изуку отказался от своей фамилии. Отказался от всех своих прав, предписанных законами, и подписал соглашение о переходе в личную собственность. За ним прибыли в тот же день. Как он и ожидал, это были двое господ, и ему стоило немалых усилий оставаться в сознании в их присутствии, потому что аура их была удушающей, абсолютно подавляющей волю. Он уже слабо соображал, когда они заполняли все документы, сидя за обеденным столом их кухни, и выписанный на имя мамы чек на пять миллионов йен ознаменовал конец. Ему удалось собрать последние крупицы сознания для того, чтобы рядом с чеком оставить записку для мамы, сочинённую заранее, а потом его, ослабевшего, выволокли под руки на улицу и усадили в минивэн, где он окончательно потерял связь с реальностью. Это был последний день, когда Изуку находился полностью в сознании. После этого он видел лишь очертания кабинетов, похожих на медицинские, слышал неразборчивые речи, словно он был под водой, в какие-то моменты сгорал от боли, сидя наедине с собой во тьме подсознания, а в иные разы послушно повторял какие-то слова, как мантру, даже не понимая этого. Ему промывали мозги, и, возможно, в какие-то моменты он это осознавал, даже пытался бороться… Изуку этого не помнил. Воспоминания деформировались, покрылись трещинами, какие-то из них осыпались осколками и утратились навсегда. Он не помнил… как оказался в лесу.

***

Кажется, Изуку не мог проснуться часами. Его глаза, бывало, почти начинали видеть что-то вокруг, и он отчаянно хватался за эти мгновения, пытался вырваться из поглотившей его тьмы, но всё заканчивалось непозволительно быстро — спустя пару секунд его сознание снова утопало в вязком болоте бесконечного сна. Но вот проходит минута, две, пять, а он всё ещё видит пробивающийся сквозь веки свет солнца, слышит рой собственных мыслей в голове, а потом и вовсе чувствует приятную прохладу под телом, и осознание заставляет его крупно вздрогнуть. От этого под ним шелестит мягкая трава, а над головой вдруг простираются пышные, купающиеся в золоте солнца кроны высоких деревьев, когда он переворачивается на спину. Грудь часто, резко вздымается, словно он упал после многочасового забега. Продолжая лежать вот так, раскинув руки, посреди леса, Изуку мечется взглядом по округе и пытается восстановить цепочку событий в своей памяти. Но там… настолько пусто, что это причиняет почти физическую боль. Что с ним случилось? Он же помнил!.. А что он помнил? Он помнит, что он игрушка, больше не человек, и какая-то часть его «я» хочет это оспорить, но попросту не может. Он игрушка… да, он же добровольно пошёл на это, потому что, кажется… хотел помочь маме… Мама… Можно ли испытать ещё больший ужас, чем при осознании, что ты не можешь вспомнить лицо своей же родной, любимой мамы? И как ты ни пытаешься ухватиться за то, что осталось от воспоминаний с ней, всё ускользает, как песок сквозь пальцы. Пустышка, лишённая всего. Ни личности, ни ярких воспоминаний. Вот кто теперь есть Изуку. Где-то вдали звенит пение птиц, как бы напоминая ему о том, где он сейчас находится, и Изуку встряхивает головой, возвращаясь в реальность. Сквозь ноющую боль затёкшего от долгого сна тела он поворачивается на бок и приподнимается, опираясь на локоть. Помутнение рассудка едва даёт ему осмыслить обстоятельства, в которых он оказался, и становится даже жутко от постепенно формирующихся предположений того, что же с ним произошло. Какое-то насекомое заползает на его ногу, мерзко щекоча, и Изуку вскидывает руку, чтобы стряхнуть это нечто с себя, но так и замирает, распахнутыми в шоке глазами уставившись на свою руку, вытянутую лишь до колена, потому что протянуться дальше ей мешают цепи, плотной стальной нитью проходящие от его шеи. Позолоченные, они оканчиваются кандалами, больше похожими на дорогие браслеты, на обоих запястьях, а начало берут от шеи, которую Изуку тут же ощупывает и обнаруживает что-то напоминающее ошейник. Омега сокрушённо вздыхает, а через мгновение снова замирает в удивлении, замечая на себе странные одежды. По его телу струятся белые ткани, образующие многослойный длинный наряд, но их прозрачность делает одежду практически невесомой и едва ли ощутимой, из-за чего юноша на секунду смущается ощущению наготы. Дрожа всем телом, шипя сквозь зубы от боли и усталости, он наконец встаёт на ноги и окончательно убеждается, что он в глухом лесу, где не видно ни следа присутствия цивилизации. И что же ему теперь делать? Хотят ли от него что-то или его попросту бросили здесь умирать? Обрабатывающий весь спектр вопросов Изуку топчется на месте, без конца крутится по сторонам в попытках зацепиться взглядом хоть за что-то, но так ничего и не находит, лишь замечает светлое пятно меж деревьев, похожее на поляну. Собирая весь свой здравый смысл в кулак, он решает, что этот вариант всё же лучше, чем бесцельная ходьба по лесу, которая, скорее всего, окончится тем, что он уже никогда не найдёт нужную тропинку до… города? Если город вообще есть где-то поблизости, чего нельзя знать наверняка, потому что едва ли эта местность может быть узнаваема. Слегка криво, но он всё же ступает в сторону поляны, которую щедро заливает яркое дневное солнце. Она оказывается куда ближе, чем он представлял, потому что его мышцы даже не успели в полной мере размяться за время пути, и вот он стоит на самой границе леса и внимательно изучает открывшееся перед ним пространство на наличие рыскающих в поисках добычи хищников или иной живности. Его приветствует умиротворяющее спокойствие, вокруг тишь да гладь, что, на самом деле, по неизвестным причинам заставляет напрячься ещё больше. Превозмогая нежелание выходить на открытую местность, Изуку делает неспешные шаги вперёд, то и дело затравленно озираясь, но ничего по-прежнему не происходит, на него не выскакивает из ниоткуда разъярённый медведь или стая обезумевших от голода волков. Под ногами красуются и радуются ласковому солнцу полевые цветы самых различных цветов и оттенков, и от их вида приходится удержать желание начать собирать миниатюрный букет. Он проходит почти до середины поляны и позволяет себе оторваться от наблюдения за окружающей средой и обратить взгляд в небо. Там солнце немного отклонено от зенитной точки, что позволяет получить примерное представление о направлениях сторон света. Изуку пытается правильно повернуться лицом к северу, и, возможно, у него это всё-таки получается, остаётся только попытать счастья и напрячь свою память настолько, что она сможет достать из своих потаённых уголков примерную карту… Запоздалое наблюдение настигает его внезапно, перехватывая дыхание. Здесь совсем не слышно пения птиц. Хлопок бьёт по ушам, в плечо больно толкают. Изуку падает… нет, отлетает вперёд от силы удара. Трава и сухая земля раздирают щёку. Разум не поспевает за происходящим, ступор вмиг сжимает горло, застревая костью, и не даёт вздохнуть. Омега панически хватает ртом воздух, пытается проглотить — не выходит. А следом на него обрушивается и вгрызается голодным зверем в спину боль. И тогда он кричит так, как никогда не смог бы раньше. Воет, раздирает глотку, пока с раскрытых губ стекает нитью слюна, так громко, что перекрикивает пульсацию агонии в голове. Язык остро ощущает привкус металла и жалит осознанием — на самом деле изо рта льётся кровь. Звенящий шум мешается с пятнами перед глазами в вызывающей тошноту пляске, и потеря всякой ориентации в пространстве оборачивается тугими объятиями животного ужаса. Страха беспомощности. Лишь резкий выброс адреналина защищает его от ломающей тело пытки и взамен требует немедля подняться и бежать — бежать куда глаза глядят! — как можно дальше от смертельной опасности. И Изуку подрывается и бежит. Ни сбитого хриплого дыхания, ни онемевшей руки, ни смирения, облачённого в желание упасть замертво прямо здесь — больше ничего этого не существует. Есть только набат бурлящей крови в голове и отсутствие лимитов человеческого тела. Он несётся вперёд и не верит в подвластную ему сейчас скорость, когда спина сгорает от ощущения опасности позади. Там есть что-то, желающее причинить ему боль. Не думая он оборачивается на бегу всего на секунду, но этого хватает. Всё это время в густых кронах пряталась охотничья вышка, и в этот самый момент чёрное пятно скользит по её лестнице вниз. Слишком быстро. Сжавшая бешено заходящееся сердце паника выдавливает из горла вскрик, не успевший сложиться в отчаянную мольбу: «Стой! Не приближайся!». Больше Изуку не позволяет себе смотреть назад. Трава под ногами шуршит, расступается перед ним тропинкой. Только бы успеть добежать до леса, затеряться там, переждать… Второй поражающий слух выстрел почти сбивает с ног, в спину летят комья земли и облако пыли. Дрожащий всхлип слетает с окровавленных губ, тело обретает невесомость и на трепещущих крыльях гонит само себя прочь отсюда. Он не слышит звуков погони, но уверенность в ней спасает ему сейчас жизнь, подстёгивая. В одно мгновение свет вокруг пропадает, обернувшись густым лесом. Теперь бежать становится в разы труднее. Под ноги бросаются кривые корни деревьев, по лицу хлестают ветки и оставляют после себя раскалённые ссадины. Нельзя останавливаться, нельзя — любое промедление обернётся против него! Почему? Что он сделал? За что?! Вовремя заметив кусты впереди, он уверенно сворачивает в сторону от них. Но уже спустя секунду его подставляет подлость природы — крепкий корень сливается с землёй в полумраке. Изуку натыкается на него взглядом слишком поздно и на всей своей скорости не успевает среагировать, запинается и кубарем летит в овраг. Хрустят ветки, сухие листья, его кости. Грузное приземление в самом низу сопровождает приступ тошноты, жгучая боль начинает возвращаться. Вокруг царит застоявшаяся тишина, разбавленная лишь птичьими криками прощания с нарушителем спокойствия. Изуку слишком плохо, до омерзения, до ненависти к тому, что он остаётся в сознании, и лишь страх удерживает его на грани. Время будто замедляет ход, становится тягучей патокой. У него получается подняться, переступая через своё состояние, и теперь омега затравленно озирается по сторонам. Влажный, спёртый воздух оврага сохраняет молчание, но юноша уже усвоил урок, что здесь всё обманчиво. Чувствуя на себе грязь, бегло оглядывает себя и видит, как липкая кровь, покрывшая половину одежд, собрала на себе пыльные землю и листву. Видеть на себе свою же кровь не страшно, не после пережитого. Мимолётная мысль пытается его утешить — может, это способно отбить запах? Он обращает взгляд наверх, на начало довольно высокого обрыва, ровно в ту секунду, когда по лесу разносится протяжный вой. Сердце подпрыгивает до глотки, не даёт издать ни звука, а потом гулко ухает вниз. Всё тело окатывает жаром ужаса, потому что это был человеческий звериный вой. Загнанно отбегая ближе к деревьям и кустам, Изуку пригибается и ловит себя на внезапном, чётком осознании. На него охотятся, он здесь просто дичь. Хочется разреветься, как маленький мальчик, вцепиться в волосы и рвать их в отчаянии, сделать хоть что-то, чтобы выплеснуть из себя разъедающую чёрную желчь страха. В конце концов, хочется просто не быть здесь. Кажется, на долю секунды ему удаётся вспомнить, как звучал голос мамы… По спине пробегает заставивший вздрогнуть колючий холод, когда становится слышно шуршащий бег. Изуку хочет только осмотреться, понять, с какой стороны идут звуки, но подняв взгляд, каменеет. У края обрыва стоит силуэт, и он поистине огромен. Не человек. С его появлением в овраг будто начинает медленно стекать клубящейся дымкой ядовитая аура. Изуку не может двинуться, даже вздохнуть — олень, замерший в свете фар, — всё его существо сужается до одного лишь зрения, которое неотрывно следит за охотником, боясь упустить из виду хоть один шаг. Одна его рука выглядит неестественно длинной… и это не рука. Нож. Он намеревался не просто убить — догнать. Горло зудит от едва сдерживаемой жажды закричать, инстинкт самосохранения ведёт отчаянную схватку с порывом сдаться, прекратить бороться за утекающую сквозь пальцы жизнь. В это мгновение, когда всё вокруг замирает, он может услышать каждую падающую песчинку в часах отведённого ему времени. А потом это мгновение проходит, и преследователь начинает крадучись спускаться по крутому склону. Слышно, как он принюхивается. Лицо Изуку искажается в болезненной гримасе. Секунды утекают, оставаться на месте в раздумиях нельзя. Его измученное сердце покрывает пульсацией всё тело, когда он решается и осторожными шагами пятится назад, продолжая удерживать охотника в поле зрения и пригибаясь как можно ближе к земле. Упирается ногой в ствол дерева позади и панически сглатывает, замирает… не заметили. Зверь в человечьем обличье продолжает мерно шагать, так или иначе сокращая дистанцию между ними куда быстрее, чем Изуку её увеличивает. Выждав, он наощупь переставляет ногу правее дерева и отходит ещё. И ещё. Совсем немного, и можно будет прикрыться этим деревом… Зверь резко дёргает головой в сторону треска веток. Его глаза горят огнём даже в сумраке леса. Они смотрят точно в глаза Изуку. Напряжённое, напружиненное тело ждало, когда это случится. Подсознательно он хотел оказаться, наконец, пойманным, лишь бы не продолжать погоню, не пропитываться страхом насквозь, каждой клеточкой страдающей оболочки. Но времени размышлять над этим нет — ноги уже уносят его в чащу леса. Тело отрывается от разума, Изуку не думает, где поворачивать или перескакивать препятствия — его глаза видят и сами решают, что делать. Ему остаётся только повиноваться. Шорох и хруст земли позади не отстаёт ни на секунду, идёт по пятам. Его колкими иглами пронизывает холодный пот, Изуку больше не может сдерживать крики. Потому что он уже обречён. Раненый, измученный, обессиленный, человек ничего не может противопоставить господину. Всего лишь скот. Да, так говорили в тех самых кабинетах… учили повиноваться, чтобы жалкие человеческие жизни продлились чуть дольше… Изуку должен повиноваться. Украдёт ли он ещё хотя бы пять минут, если будет убегать, как загоняемая добыча, играть по заданным правилам? Впереди вырастает склонённое почти над самой землёй дерево, и юноша не успевает придумать вариант лучше — с разбегу прыгает через него. Это замедляет, почти останавливает его, он криво перекатывается по стволу, не додумавшись подставить ноги под приземление. Падает плоско, прямо на простреленное плечо, и это, чиркнув спичкой, выбивает искры из глаз, заставляет взвыть, окончательно вспомнить эту разрывающую на части боль. Руки комкают траву с землёй под собой и выжимают из организма последние силы досуха, чтобы упереться и позволить Изуку вновь подняться. Всё же не может закончиться вот так… Где-то сверху жалобно скрипит дерево. Омега, еле держась в приподнятом положении, вскидывает голову и тут же со вскриком отскакивает. Перевернувшись на спину, он отталкивается о землю руками и ногами, в панической спешке отползая прочь. Господин стоит прямо, с поистине хищной ухмылкой и внимательными прищуренными глазами наблюдая за его потугами. Ему спешить больше некуда. — НЕТ! Не надо, умоляю! — голос хрипит, надрывается, дрожит; удивительно, но слёзы безостановочным потоком вырываются наружу только сейчас… — Пожалуйста!.. В один лёгкий шажок зверь спрыгивает с дерева и неторопливыми широкими шагами движется в сторону юноши. Изуку не может покорно ждать своей участи, одним рывком вскакивает и уже было отбегает, но его хватают за волосы, бесцеремонно и грубо, как котёнка за шкирку. Он кричит, плачет навзрыд, пытается ухватиться за удерживающую его руку позади, даже зная, что это никак не сможет ему помочь. Им попросту движет не желающая его отпускать призрачная надежда на спасение. Его разворачивают лицом к себе, за волосы запрокидывают ему голову и заставляют столкнуться взглядами. Это длится секунду, но Изуку успевает разглядеть дикие, вытянутые в полоски зрачки горящих багровым глаз. Они достают наружу и пожирают страх прямиком из его трепещущего бабочкой сердца, насыщаются им. Это почти гипнотизирует. Лицо Изуку вытягивается в болезненном шоке, последний крик застывает на раскрытых окровавленных губах, когда нож входит под рёбра до упора. Последние песчинки его песочных часов скатываются по горлышку вниз. Всё закончится именно так. Тело крупно дрожит в предсмертных конвульсиях, руки в странном порыве хватаются за чёрные одежды господина, пытаются оттолкнуть от себя, оттолкнуть смерть, но мужчина мёртвой хваткой прижимает его к себе в грубом объятии свободной рукой, пока другая удерживает орудие убийства в теле своей жертвы. Его хищные глаза неотрывно вглядываются в глаза Изуку, следят за тем, как обрывается жизнь, а потом начинают двоиться. До последнего юноша продолжает бесплодные попытки отпихнуть от себя чудовище, принёсшее его кончину, хватает ртом воздух, захлёбываясь в собственной пузырящейся крови. Мир вокруг теряет чёткие очертания, взгляд всё больше застилает мутная пелена, пока свет не гаснет, несмотря на так и оставшиеся открытыми глаза. Хриплый выдох ставит точку. Всего одно мгновение разделяет жизнь от смерти, и если осторожно с ним соприкоснуться, то можно услышать, как душа освобождается от бренной телесной оболочки. Руки безвольно падают и повисают вдоль тела. Бывшие совсем недавно девственно-белыми одежды пропитались кровью насквозь, красные ручейки стекают по ним и орошают землю. Господин тяжело дышит и никак не может оторваться от созерцания этой картины, продолжая удерживать расслабившееся человеческое тело одной рукой, словно оно ничего не весит. Он склоняется над самой шеей, где слегка поблескивает ошейник, и полной грудью втягивает запах, смешавший в себе омежий аромат, железо и лесную свежесть. Так сложно остановиться, как будто он искал это всю свою жизнь и теперь хочет насладиться сполна. Его нисколько не пугает посмертно застывшее выражение лица этого юноши, скорее приносит хищное удовлетворение. Только сейчас его рука наконец высвобождает рукоять ножа и скользит вверх по плечу омеги, с чем-то похожим на трепет оглаживая оголённые участки и оставляя на них мазки крови, после перемещается ещё выше, к бледной, стремительно теряющей тепло щеке. — Будь благодарен, оленёнок, — гортанный низкий голос имеет мало общего с человеческим, — Эта участь лучше пастей голодных волков, не так ли? Господин не ждёт ответа и бережно опускает свою игрушку в мягкую траву. Ещё с несколько долгих секунд его не отпускает вид того, как этот юноша безмятежно лежит и смотрит в небо, раскинув руки в стороны, и только спокойная грудь, не вздымающаяся от дыхания, выдаёт безжизненность тела. А затем он отворачивается, отходит на пару шагов и включает связь в своём наушнике. — Забирайте. Только осторожнее, не лишайте госпожу Чиё работы.

***

Больно дышать — первое, о чём получается подумать. Когда в последний раз ему было так больно просыпаться?.. Изуку далеко не сразу понимает, что лежит с приоткрытыми глазами и смотрит в пустоту. Он смаргивает сонную пелену и тут же щурится от того, насколько светло в помещении, где он сейчас находится, а в голове сразу же возникает ассоциация с больницей. Но почему он в больнице? Что случилось накануне? Напрягать и ворошить память оказывается не менее болезненно, чем просто существовать здесь и сейчас. Воспоминания поначалу кажутся сном, тем самым кошмаром, который не можешь воссоздать в голове полностью, но всё равно чувствуешь осевший в сердце страх. Ему было страшно, так страшно… Он бежал, спотыкался, падал и снова бежал… Нечёткие фрагменты всплывают один за другим по цепочке, как будто Изуку достаёт со дна огромный якорь, и когда пробелы восполняются настолько, что не остаётся сомнений в подлинности воспоминаний, омега истерично охает и подскакивает на своей койке. — Ах, ну вот и проснулся, — совсем вблизи слышится низкий женский голос, обладательница которого подходит к постели, глухо цокая каблуками. — Что?.. — Изуку поднимает голову, когда женщина останавливается около него, одаривая его внимательным беспристрастным взором из-под приспущенных очков, — Где… это я?.. Больше всего его на самом деле мучил вопрос о том, почему он вообще живой, но если всё это лишь иллюзия умирающего мозга, он не посмел бы разрушить её этим своим вопросом. Женщина перед ним одета в стандартный медицинский халат, продолжением которого ниже служит строгая чёрная юбка-карандаш, её пепельные волосы аккуратно собраны в идеальный пучок и заколоты длинной палочкой-шпилькой. В её причастности к врачеванию не могло бы возникнуть и капли сомнений, и дело не столь во внешнем виде, сколько в её ауре уверенности в себе и своих действиях с лёгким шлейфом циничности. — Ну что ж, с пробуждением тебя, Изуку, — её руки по-деловому располагаются на талии, — И добро пожаловать в резиденцию Бакуго.