Охота на хищника

«Прочь.» Тихий, но чёткий, не терпящий промедлений приказ рассёк плотную тишину гостевой. Так хлёсткая плеть оставляет глубокую борозду на подставленной спине. Омеге более ничего не требовалось. Инстинкты и без того сходили с ума от раскалившейся до предела опасности среды. Уносясь в глубины мрачного дома, почти срываясь на бег, он не мог заставить себя обернуться. Казалось, так он раньше времени узнает, что на него вновь хотят наброситься и разорвать в клочья. Но ничего так и не произошло, и вместо смертельных ран Изуку прихватил с собой пугающее понимание… он ушёл живым. Целым. Буквально — нетронутым. Смертоносность господина не абсолютна. Не хаотична. Если бы зверь хотел, он бы не оставил от человека и мокрого пятна за всю его взыгравшую дерзость. У этой жестокости проходят подобия границ, которых Изуку со своего ничтожного положения не увидеть. Но то, что они есть… должно бы обнадёжить, хотя на деле оставило в замешательстве. Поставившего волосы дыбом ужаса это не умаляет — Изуку уже привычно чертыхается сам себе о том, что не может запереть свою дверь. Она остаётся захлопнутой, еле справляющейся с тем, чтобы создать из комнаты островок безопасности. Безопасно не будет нигде и, скорее всего, никогда, но обмануть себя хочется до скрипа зубов. В немом спокойствии дома изредка отчётливо раздаются тяжёлые шаги. Скрипы мебели. Одиночные глухие удары. Господин Бакуго не собирается уходить, не намерен оставлять Изуку в покое, даже будучи на другом этаже. Омега без понятия, что может происходить в покинутой гостевой, но каждый новый звук, за который его обострившийся слух с готовностью цепляется, посылает ритм сердца в галоп. О том, чтобы забираться в кровать, и подумать страшно. Хочется быть настороже, ловить каждый лишний шорох во тьме, знать об угрозе заранее. И всё, что Изуку может себе позволить, так это опуститься на пол, спрятавшись от двери за столиком, и вслушиваться. Темнота помогает воображению дорисовывать происходящее внизу, пытаться соотнести звуки с действиями. Но ровно так же, как и помогает, она вскоре подводит — измотанный до последнего нервного окончания, он падает головой на поджатые к груди колени.

***

Глазам становится больно от просачивающегося сквозь закрытые веки яркого света. Попытавшись укрыться от солнца, ещё пребывающий во сне омега ворочается, но почти сразу заваливается набок, слабый хруст затёкших конечностей смешивается с болезненным вздохом. Изуку, мигом встрепенувшись и поднявшись на локтях, затравленно осматривается мутным взглядом, чтобы запоздало осознать — он на прежнем месте, где провалился в сон. Повторный вздох выходит уже от облегчения, а не от боли. От одного положения всё тело свело за ночь, он пытается собрать себя по кусочкам, крутит руками и шеей, но получается так себе. Шее досталось особенно сильно, ноющие ощущения от неё разъедают позвоночник. Изуку пересиливает себя, доползает до кровати и растекается на мягкой поверхности, где дискомфорт мало-помалу перетекает в намёк на облегчение. На небе не осталось и следа от прошедшего ночью дождя. За окном слишком ярко, слишком жарко для утра, внутренние часы тоже подсказывают, что проспал он прилично. К счастью, никому нет дела до его распорядка дня… суетиться вроде как и незачем. Скучающе наблюдая за почти недвижимыми ветвями, листья которых подсвечиваются солнцем подобно золотым украшениям, Изуку пропадает в мыслях о том, как ему быть. Невозможно предугадать, как скоро господин снова перестанет притворяться, что позабыл о его существовании, так что план побега нужно выстроить как можно скорее. Выбраться с территории поместья, на своих двоих дойти до какого-никакого города, сменить одежду, чтобы не выделяться так явно… Но его всё равно будет выдавать ошейник. Выкрасть ключ от него у хозяина?.. … Звучит хуже самого изощрённого самоубийства. Холодно облизнув его плечи, подкравшаяся мысль жалит глубоко, по-змеиному ядовито — а что потом?.. С чего он вообще взял, что ему дадут жить спокойной жизнью после столь дерзкого побега? Даже если он не вернётся в родной дом, а запрячется где-то в ином месте, его мама останется совсем беззащитной перед господством. Изуку её подставит… Ведь мстительности господам не занимать. Само рабство — одна большая месть роду человеческому. Дыхание становится реже, дрогнувшую губу закусывают; в обиде на собственную беспомощность пальцы комкают прежде гладкое одеяло. От зашедших в тупик размышлений банально тошнит. Только соприкоснувшись со всем масштабом своей обречённости, Изуку подрывается с места, с напускной бодростью встаёт на ноги и хлопает по веснушчатым щекам. Раскисать под таким гнётом никак нельзя, это загонит его обратно в слепое смирение, из которого он с боем вырвался. Он обязательно что-нибудь придумает. Ему просто нужно чуть больше времени и, может быть, чуть больше понимания господской стороны мира. Боль в шее решила не оставлять его, но Изуку всё равно превозмогает её и уходит в ванную ополоснуть лицо. Прохладная вода уместно остужает перегревшиеся мысли и позволяет чуть больше взбодриться. Собственное отражение в настенном зеркале, лишь краем глаза замеченное, привлекает внимание, показавшись… странным. Омега, будто одёрнутый за рукав, поворачивается обратно к нему, пару раз с усилием моргает, потому что отражение видится размытым. Размытым оно и остаётся. Осознание, что так быть не должно, сильно опаздывает, Изуку отскакивает от раковины на шаг долгие секунды погодя. Испуг бьёт по горлу, украв воздух из груди, а он снова и снова моргает, следом уже трёт всё лицо руками, и только тогда собственный образ начинает понемногу проясняться. Вновь подлетев к зеркалу, Изуку чуть ли не носом в него утыкается, пытаясь чётко рассмотреть самого себя. Как по щелчку, словно ничего не было, мутный барьер пропадает. Омега остаётся один на один со своим обомлевшим выражением лица напротив, пока в груди болит с перепугу. Едва успокоившись и отстранившись, с глубоким вдохом распрямляет плечи и оглядывает свою копию снова, теперь совершенно точно не наблюдая ничего странного, не считая её диковатого вида. Это… просто показалось, а расшатанные нервы и рады зацепиться за любую мелочь. Но подышать свежим воздухом не повредит. По лестнице Изуку спускается притаившись, хотя и последнему глупцу будет ясно, что зверь давным-давно покинул дом. Его лёгкая прохлада навевает полуденную сонливость, но юношу эта атмосфера с тревожного курса не сбивает, он с опаской осматривается по сторонам в холле, а в гостевую и вовсе заглядывает из-за угла. Все надежды и ожидания оправдываются при виде пустующей комнаты, где вот-вот догорят последние следы присутствия господина. Прежнее тепло улетучилось, посеревшие осколки углей в камине почти рассыпались в золу, а сама комната приведена в порядок, все книги вернулись на свои законные места. Одна только осталась, невзначай брошенная на столике. Замерев на пороге, омега смотрит на неё так, будто она может наброситься яростнее хищника. Пока книга лежит там раскрытой, сложно сказать наверняка из-за расстояния, но взбудораженная интуиция уже заранее знает, что она не какая-то подобранная с полки наобум… а та самая. И она всё ещё здесь, фактически в распоряжении Изуку, как будто вся её значимость в глазах хозяина испарилась. И это то, что спутывает в голове всякие ориентиры, заставляет поперхнуться от волнения — подобное невозможно. Та значимость, которую он лицезрел, не пропадает бесследно за обрывок ночи, полный беспокойных метаний. Точно видя перед собой мышеловку, а не книгу, Изуку подкрадывается к ней осторожно. Замеченный болотный цвет обложки развеивает последние сомнения; со столика её подбирают с вежливой аккуратностью, даже немного боязливостью, чтобы найти ей подходящее место на одной из полок. Изуку не успевает передумать и захлопывает её тут же, как глаза выцепляют с оставленных открытыми страниц самую верхнюю строку: «Одинакова ли вода для человеческого и для господского садов?». Пока он высматривает, где в шкафу ей будет достаточно места, фраза бестолково крутится в голове фоном, хотя обдумывать её нет никакого желания. Заскучавший разум за неимением дел поставил её на повтор, чтобы занять себя. Возможно, сегодня стоит уделить внимание чуть более лёгкому чтиву… Короткий звон откуда-то издали заставил резко обернуться. Тот сразу кажется знакомым, но повторяться, чтобы дать определить источник, не спешит. Не придумав ничего лучше, омега оставляет книгу всё на том же столике и невесомой поступью ускользает из гостевой, на ходу припоминая, откуда шёл звук. Много времени на осмотр открытого пространства дома не уходит, а на столовой поиски и вовсе завершаются. Сама по себе она пустует, но протянувшиеся от пола до потолка окна без утайки открывают вид на террасу и устроившуюся там фигуру. Лишь на секунду помедлив, чтобы успеть поверить в повернувшуюся новой стороной реальность, Изуку устремляется навстречу. В груди как рассвело маленькое тёплое солнце. Это первый раз, когда он видит Шинсо после неудачного побега. Им действительно стоило бы поговорить — по крайней мере, так чувствовал сам омега, — но поразительнее всего то, что Шинсо сделал к этому первый шаг. Изуку этого просто не заслуживает. Он не сделал ничего ради доброго отношения к себе, уж тем более — ради того, чтобы за него кто-то подставлялся. Стеклянная дверь чуть дребезжит, открытая резче рамок приличия, чем привлекает внимание прикрывшего глаза под солнцем беты. Расслабленно протянув ноги, Шинсо почти лежит на стуле со сложенными на груди руками, и если бы не его серый жилет, рубашка от такой позы непременно измялась бы. Замешкавшись в дверях, поначалу омега просто смотрит на него, затем на столик, где скромный чайный сервиз на двоих напоминает о звоне, привлёкшем его сюда. — …Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь, — щурясь от бьющего по глазам света, неуверенно-хрипло мужчина начинает с саркастичной шутки. Это убивает неловкость встречи в зародыше, Изуку не удерживается от несмелого, почти как шёпот, но всё же смеха. Шинсо на это лениво ухмыляется. А потом ему вскользь думается: где это «здесь»? У дома, в котором он коротает своё существование, или в самом по себе поместье?.. И подшучивание приобретает оттенок горечи. Но виду он старается не подавать, только улыбка невольно присползает. — Тебе не стоило извиняться, — точно чтобы придать своим слишком мягким словам веса, Изуку твёрдо подходит ближе. Его тень не достаёт совсем немного, чтобы упасть на смотрящее снизу вверх лицо. Казалось, оттягивать эту тему бессмысленно, но переменившийся вид Шинсо сразу так и говорит, что к серьёзному тону с порога он готов не был: взгляд его ускользает вниз, пряча пробившееся сожаление, ухмылка поджатых губ искривляется. Если ему и хочется дать свой ответ или, может, прямо возразить, то он это желание усердно подавляет и плавно соскальзывает с темы, кивнув на соседний стул. — Ты садись… Ни в чём себе не отказывай, — наигранно услужливый тон и так и не вернувшийся к юноше взгляд. Изуку делает последние шаги, сам себе покачав головой. Отшучивается, ну и пусть. Прогнуть свою линию и убедить его в том, что Изуку со своей участью справится сам и ничьих жертв не желает, ещё успеется. Тихо скрипнув стулом, он присаживается и с терпеливым ожиданием оглядывает своего собеседника — должен же он чем-то подкрепить своё внезапное появление здесь. Шинсо это мгновенно считывает краем глаза и, коротко кашлянув, без особых эмоций быстро поясняет: — Ты к завтраку не явился, вот служанка и прибежала ко мне, попросила узнать, в чём дело. Я через дверь услышал, что ты там сопишь себе сладко, и решил тут подождать… раз уж всё равно дел нет, — слушая его, Изуку возвращается в позабытое чувство смущения, припомнив давние слова про «няньку»; вялым взмахом руки бета показывает на чайничек, — Прихватил вот, а завтрак уж остыл, наверное. Голодный? К столь прямому вопросу о его нуждах омега оказывается не готов, что накидывает на него ещё пару тонов румянца. Отчаянно быстро помотав головой, как будто одного простого «нет» не хватило бы для убедительности, Изуку цепляется за первое, что приходит на ум, чтобы увести разговор в другом направлении. — А что за дела? — искренне интересуется он, а Шинсо, похоже, позабыл свои же слова, потому как вопросительно изгибает бровь, — Только что ты сказал, что у тебя нет дел… Какие твои обязанности в поместье? Когда-то он попросил Изуку быть «обычным» с ним, но… в тот раз диалог их не задался. Юноша так и не успел ответить, что он совсем не против быть обычным, а сейчас так и вовсе безгранично сильно жаждет этого. Может, хорошее начало положит обычный разговор?.. — А, так вот ты о чём. Я здесь в качестве домоправителя… — не прерываясь, он берёт чайник, подливает чая себе и, не спрашивая, наполняет чашку Изуку, — …и домашнего секретаря господина. Люди на служении, счета, графики, поставки… В бытовой жизни подобного места много мелких забот складывается в одну большую головную боль. И, в общем-то, перенимать эту боль на себя и является моей обязанностью. От его непринуждённой обходительности — даже в виде поданного чая — плечи омеги невольно сжимаются, хочется стать ещё меньше, чем он есть. Что хорошо заметно по равнодушию на лице Шинсо, он своим жестам не придаёт особого значения. Просто делает, и всё. С глубоким кивком в знак благодарности Изуку неуверенно берёт чашку, будто она самая что ни на есть драгоценность, и отпивает едва тёплого чая. Занимательный ответ собеседника порождает в нём ещё более занимательный вопрос: — И это… частое явление? Человек на приближенной к господину должности?.. — до этого ровное лицо мужчины смазывается чуть нахмуренными бровями, — П-прости!.. Просто это… кажется чем-то из ряда вон. Вдруг Шинсо коротко усмехается. — Хах, ну… Скажешь тоже, — он довольно быстро стирает с себя признаки недовольства, что прерывает внутреннюю панику Изуку от неправильного вопроса, — Я б скорее назвал это устоявшейся практикой, а не явлением. Есть… — его задумчивый взгляд чуть дёргается в сторону, точно Шинсо запоздал с решением, хочет ли развивать тему дальше; на миг губу закусывают изнутри в какой-то упрямости, — Есть лояльные семьи, которые отдают своих отпрысков на подобного рода служение. Это, наверное, самая высокая планка, на которую человек может взобраться в наши дни. Изуку слушает его, высоко вздёрнув брови в удивлении, пока чашка замерла в сантиметре от его губ. О подобных семьях он никогда не слышал, но, может быть, то просто совпадение? Имеет ли смысл этому быть тайной? Кажется очевидным, что как раз-таки в интересах господ было бы дать понять, что преклонённая голова может обернуться большой пользой. Скорее всего, даже… своего рода иммунитетом от принудительного отбора?.. По бете пробегаются чуть более внимательным взглядом. Поэтому ли он колебался с ответом? Не хочет озвучивать это перед тем, кто пал жертвой этого самого отбора? — И ты, выходит, из такой семьи?.. — чувствуя, как ходит по грани личного, Изуку всё равно не может остановить новый вопрос, а Шинсо долго вбирает грудью воздух, чтобы ответить на выдохе. — Н-да… Одной из таких. Она же и сослала меня в Патронатную Академию. Закрытое училище такое, — мужчина говорит рывками, сам себя придерживая от того, чтобы углубляться в подробности, — Теперь, вот, уже года четыре тут. — Четыре?.. — задумчиво переспрашивает юноша, на что ему слабо кивают. Вдруг на языке крутится такой банальный вопрос, своей будничностью больно выбивающийся из его реальности; из-за этого слова невольно обрываются, — А сейчас тебе…? Но Хитоши без труда понимает с полуслова. Хмыкнув безо всякого веселья, отвечает, пока Изуку, подрасслабившись, делает очередной медленный глоток чая. — Тридцать два, — по ровным что тону, что лицу сложно понять, как он относится к своему возрасту. А вот омега своего лёгкого удивления в глазах скрыть не способен, но скромная улыбка от честного, прямого ответа всё равно прорывается наружу, — Ну так… а тебе? — Девятнадцать! Ослабевшие руки не удерживают чашку, та с грохотом падает на стол, проливая содержимое. Почти синхронно оба подрываются с мест, шугнувшись громкого звука. Изуку беспомощно, дёргано топчется перед небольшим беспорядком — вроде бы и нужно что-то сделать, но что тут поделаешь? Он так легко вспомнил. Да даже не вспомнил скорее, память сама соскочила с языка столь непринуждённо. От подкравшегося тихого ужаса перед самим собой резко бросает в жар. Их с Шинсо руки мимолётно наталкиваются друг на друга, протянутые к несчастному фарфору. — Эй, да брось ты, я сейчас найду тряпку и приберу, — заверяет его мужчина. Но Изуку с трудом понимает смысл его слов, все мысли уже крутятся вокруг вида их ладоней. Раньше ему и в голову не приходило обращать на это внимание, да и сравнить было не с чем. Сейчас же отчётливо заметно было, что пальцы у Изуку… какие-то посеревшие… — Это мелочь, — бета убирает чашку и отодвигает чайник подальше от лужицы. Его уже совсем не слушают — в спину ударяет до глухоты сильное давление, поднявшее волосы на затылке. По телу точно пробегает волна искр от чувства пронзительного взгляда позади. Не раздумывая, рывком Изуку разворачивается, чувствуя собственное разогнавшееся дыхание и всё равно пристально всматриваясь в заросли кустов невдалеке. Взгляд исходил с их стороны, но там царит пугающий покой, ни одна веточка не шелохнулась. Оставшийся стоять в ступоре Шинсо будто перестаёт существовать для его внимания, когда юноша уверенно, без тени опаски подлетает к кустарникам, едва не сбив собой стул. Точно в исступлении он раздвигает хрупкие ветки тут и там, игнорируя то, как почти ломает их резкими движениями, но отчаянные поиски какого бы то ни было наблюдателя успехом не оканчиваются. Подобравшийся чересчур осторожно для самого себя бета опускает руку на дрожащее плечо. Когда Изуку, всколыхнувшись всем телом, оборачивается, Шинсо не знает, что в его подопечном бросает в тревожный холод сильнее: его поведение, его бешено вздымающаяся грудь или утраченная на короткий миг осознанность в глазах. — Ты чего?.. — он не находит толком слов, нахмурившись, — …Всё нормально? Изуку и самому хотелось бы знать — прежде всего то, почему Хитоши сам ничего не заметил. Его потерянное выражение лица говорит громче слов. — Д-да… — он еле шевелит пересохшими губами, — Это… Не знаю, п-просто шум… показался. В свою же ложь верится с трудом, а бета наверняка не верит и подавно. Может быть, то был его умоляющий взгляд, уговоривший притвориться и сделать вид обратного.

***

Поступивший домоправителю звонок явно рабочего характера вынудил того заметно ускориться, и Изуку охотно помог ему прибраться на террасе. После чего, как и всегда, остался один. И всё-таки проспал он и впрямь достаточно — уже вскоре подошло время обеда. С того самого момента, как неведомое чувство пронзило его вплоть до позвоночника, неясная тревога закралась под рёбра, спутывая мысли. О том, что порция мяса в тарелке показалась внушительнее обычного, Изуку принял во внимание уже впоследствии, да и то быстро переключился на более существенные вещи. Например, на то, что затылок начинает обдавать жаром всякий раз, стоит ему задержаться где-нибудь в одном месте. Стылое тревожное предчувствие вторит, бьётся изнутри запертой птицей и заставляет немедля оборачиваться на обыденную пустоту дома. Изуку чувствует себя совершенным безумцем, потому что тело его хочет пуститься в бегство от того, что к нему крадётся. Точь в точь как в его кошмарах. Понимая, что от собственной паранойи так запросто не убежать, он пытается справиться самым действенным, что ему посильно — то есть концентрируется на своей реальной цели. Настенные часы в столовой, исправно отстукивающие секунды, подсказали, что до возвращения хозяина поместья времени ему хватит с лихвой. Свежий воздух, какой всегда обитает на цветущей территории, на малую долю приводит его в чувство, обдав прохладой. Послеобеденное солнце приятно припекает макушку, пока Изуку самым что ни на есть неторопливым шагом прохаживается по тропинкам. Заблаговременно предупредив самого себя, что отныне за ним могут присматривать те, кто пресечёт его побег в отсутствие господина, свой маршрут он старательно делает как можно менее подозрительным. Глаза его в это время пытаются достать до каждой дорожки, прежде не изученной, а мысли вьются над тем, как сделать побег «безопасным». Суматошные идеи сменяют одна другую, когда очередная оказывается тупиковой. Пока что только одной удаётся осесть в голове более-менее уверенно: он мог бы подстроить свою смерть. Поразмыслив над этим едва ли осуществимым вариантом, Изуку быстро упирается в горечь осознания — его падение с обрыва было идеальным упущенным шансом. Знай он только местность заранее, всё могло бы получиться ещё тогда… Почти дойдя до ведущей в сады арки, омега отрывает потерявший ясность взгляд от каменной кладки под ногами. Хозяйский дом впереди, чуть правее, возвышается гордо, непоколебимо, как в насмешку над ничтожным человеком. Самому человеку до этой насмешки нет дела — кровь его мигом стынет в жилах от вида замершей на балконе фигуры. Чего он никак не мог ожидать, так это того, что всё это время господин, оказывается, пребывал у себя дома. Его скучающий образ со сложенными на перилах руками кажется самым естественным на фоне старого величавого здания. Совсем слабый ветер играется со светлыми волосами и воротом расстёгнутой на пару пуговиц рубашки, кажущееся слегка размытым внимание устремлено куда-то вдаль. Никакие слова не сказали бы громче этой безмятежности, кому принадлежит всё то, что окружает Изуку. И кому, если не побояться вспомнить, принадлежит и сам Изуку. Точно почувствовав себя невидимым, юноша невольно замирает на месте то ли от неожиданности застать зверя в поместье, то ли от резко ворвавшейся в поле зрения опасности. Сбитый с толку, он не может отцепить напряжённого взгляда от альфы, изнутри раздираемый на части нерешительностью перед тем, как ему следует поступить. Вот бы только уйти незамеченным… Господин Бакуго поворачивается к нему лениво, попадая точно в округлившиеся глаза, как если бы всегда знал, что Изуку окажется прямо здесь и прямо сейчас. Сердце омеги подскакивает к горлу от столь внезапного зрительного контакта, прервав дыхание. Сглотнув обратно быстро-быстро застучавший орган, он наспех прячет лицо вниз и в подхлестнувшей панике дёргается куда попало — в сторону входа в сад. Но сделать ему удаётся от силы пару шагов, короткий звонкий свист пролетает над головой и пригвождает обратно к месту. Где-то в районе виска волосы защекотала капелька пота. Так и застыв, всего за считаные секунды Изуку даёт внутренний бой всему жгучему нежеланию идти на поводу у зверя, пока спина горит от его пристального внимания. Он переступает что-то необъяснимо упрямое, когда вновь оборачивается к балкону и опасливо смотрит в ответ. Господин не спешит. Выпрямившись, прямо-таки испытывает его своим долгим, оценивающим от макушки до пят взглядом. Уверенно сохраняемое молчание уже было создаёт впечатление, словно тот ожидает чего-то, но в этом Изуку ошибается… К ужасному сожалению — потому что мужчина одним лишь кивком указывает себе за спину и, более ничего не намереваясь разъяснять, вальяжной походкой скрывается в доме. Кажется, сама душа холодеет и застывает под кожей, ещё не успев даже осознать своё положение целиком. Дрожа как осиновый лист и колеблясь, оставленный с однозначным приказом, но без внимания зверя Изуку даёт себе лишние секунды на передышку. Собирает мысли в кучку и весь подбирается, неясно зачем храбрясь перед очередным неизвестным. Эхом прокатывается по мыслям отзвук томного рычания: «Не храбрись… почём зря». И что только грозное существо хотело этим сказать? Не могло же оно пробраться в потёмки сознания Изуку и унюхать там запрятанный уголёк бунта?.. До резкой боли он закусывает губу, дабы прервать нарастающую тревогу. Последовать приказу всё равно ведь придётся, а нагоняемый на самого себя страх ситуацию не исправит. Юноша твёрдо запрещает себе лишний раз надумывать, когда всё-таки отмирает и проходит дальше по дорожке, к крыльцу главного дома. Непроизвольно руки то и дело поджимаются в кулаки то ли от напрягшихся нервов, то ли от бдительной готовности защититься. Перед самой дверью он медлит на мгновение, чтобы вобрать в себя полной грудью холодную трезвость, и, с явным усилием приоткрыв её, проскальзывает внутрь. В коридоре и просторном зале ничего не изменилось ни на дюйм с того самого момента, как Изуку столкнулся здесь со зверем один на один. Плечи слегка передёргивает, сам же омега не знает, как относиться к тому, что всё вокруг уже почти видится ему знакомым. Мало-помалу он привыкает к обстановке, и это оседает в нутре спутанным комком чувств. Только вот дальше первого этажа его знание дома не распространилось… а рядом никого. Напружиненный, он даже малость теряется от чересчур явного спокойствия пустоты, осевшего вокруг. И в какой-то мере приятная, далеко не идеальная тишина — от какой обычно стоит звон в ушах — с потрохами выдаёт совсем едва уловимые постукивания. Изуку слышит их будто бы не ушами, а всем телом разом, озирается по сторонам и понимает, что доносятся они откуда-то сверху. Господин стоял на балконе второго этажа, так что, в целом, всё сходится… Перспектива подниматься к неизвестному пространству отнюдь не радует его. Тогда, когда он рассчитывал полагаться на знакомые территории поместья, его вдруг приманивают в самые опасные его глубины. Выберется ли он из них?.. Преодолевая широкую лестницу ступенька за ступенькой, крепко держась за перила ради хоть крохи необходимого баланса, Изуку оглядывается ещё раз. Ищет хоть какие-то железные подтверждения своим домыслам, хотя, признаться честно, сам по себе дом говорит куда больше, чем хотелось бы слышать. Не то чтобы Изуку стремился утруждать себя долгими размышлениями о жизни господина. Он просто не лишён зрения. Можно заметить один, два раза, но когда замечаешь на постоянной основе, нежелательные выводы формируются где-то на задворках сознания, не спрашивая разрешения. Нежелательные — потому что хитрым образом вынуждают Изуку украдкой заглядывать за спину жестокой фигуры, что ему совсем не на руку… Больше в доме никто не живёт. Получив возможность прислушаться к его запахам, теперь омега может сказать это почти наверняка — только природный аромат терпкой горечи и аура зверя властвуют в пространстве, выживая даже оставленные слугами шлейфы. Наверху, только немного пройдя по покрытому тенями коридору вслед направляющим звукам, юноша наталкивается на того, чей отголосок запаха тоже можно, постаравшись, уловить. Вернее сказать, на ту. Его взору открывается просторная гостевая, убранством схожая с той, в которой омега коротает свои дни. Тоже камин, но заметно больше, тёмного оттенка диван напротив, но с двумя креслами по бокам. Проходная комната без окон сохранила в себе кусочек прохлады и слегка подёрнута темнотой. Казалось бы, где же ещё, если не тут, самозабвенно спать пушистой собаке в жаркий летний день? Нанами, расположившаяся на своей лежанке в дальнем углу, приподнимает голову с вызвавшей лёгкую улыбку неохотой. Она вглядывается в проходившего мимо Изуку, явно пытаясь сонно признать его, как вдруг от души зевает с протяжным скрипом и заваливается на спину, потянувшись всеми четырьмя лапами. Он же, невольно задержавшись на месте от такого зрелища, замечает за собой момент скромного облегчения, когда слушает шуршание задорно виляющего по подстилке хвоста. Это приятно… когда тебе рады. Пусть собака и не знает толком, кто он такой. И противиться такой радости поистине трудно, поэтому Изуку осторожно подходит ближе — скорее от нежелания шуметь, нежели опасаясь животного. Её, на самом-то деле, опасаться сложно, особенно сейчас, когда она лежит себе в настойчивом ожидании поглаживаний, а Изуку не в силах отказать, опускаясь рядом на корточки. Длинная ухоженная шерсть на животе проходит сквозь пальцы шёлком, а хвост продолжает отбивать бодрый ритм, поощряя действия гостя. — Так это ты Нанами?.. — шелестящим шёпотом спрашивает омега, и ответом ему служат ластящиеся под руку поползновения. Его скопившееся под кожей напряжение прорывается на волю лишними, еле уловимыми словами, — Может, знаешь, что твоему хозяину от меня нужно?.. Неопознанные резкие стуки тотчас возобновляются, как в напоминание. Вздёрнув головой, Изуку отслеживает направление звука, быстрее, чем хотелось бы, понимая, что их источник близко. С почти болезненной тяжестью он встаёт обратно на ноги и одним взглядом прощается с Нанами, прежде чем двинуться дальше по коридору. Раз в несколько шагов по воздуху вибрацией проходит очередной звук, каждый раз слабо укалывая сердце своей внезапностью. Ровно через одну дверь юноша замирает неосознанно, как будто это не он идёт, а его ведёт собственное тело, построившее маршрут быстрее разума. В ненадолго воцарившемся интервале тишины он бегло оглядывает нужную дверь, отличающуюся от прочих тёмным деревом и обилием детального орнамента. Неистово мечется под рёбрами желание поскорее получить обратный приказ пойти вон, и Изуку забывает постучать. Смелее нужного толкает дверь и успевает сделать лишь шаг — с режущим свистом нечто проносится мимо, сорвав с губ испуганный вздох. Кинувшись рефлекторно в сторону, Изуку вжимается в открытую дверь. Глаза сами повторяют траекторию чего-то, что было опасно близко от лица, и останавливаются чётко справа, на стене у входа. Круглая мишень с потрёпанными хвостиками дротиков по центру. Со стороны широких окон напротив, пропускающих слепящий свет с улицы, доносится краткая усмешка. — Я уж было успел решить, что ты не из пугливых, — глубокий бодрый голос под конец скатывается в скуку. Изуку оборачивается, в последний момент остановив себя от того, чтобы посмотреть на господина неприкрыто прямо. Краем глаза ему видно: тот сидит расслабленно в кресле сбоку рабочего стола, откуда и занимается таким незамысловатым развлечением, как метание дротиков. Смысл его слов доходит до омеги не сразу, но когда доходит, горло стягивает в удушье от всего вложенного в них пренебрежения. Если бы только он мог, он бы уколол в ответ. Но не может. Не так открыто, не так дерзко, стоя на пороге кабинета хозяина с прямой спиной — потому что тогда уйти живым ему вряд ли удастся. Изуку всё ещё вынужден действовать осторожно, играть покладистого, чтобы не оказаться придавленным к земле. Мишень на стене притягивает к себе его внимание как магнитом. Все броски попали точно в небольшую центральную область, выделенную красным. Если бы он только мог… С первым шагом совсем издали по опустевшим мыслям гулко проносится воспоминание выстрела. Не самого первого, но прозвучавшего следом за ним. — Ты что удумал? Господин отзывается мгновенно, с прорвавшимся недовольством, наблюдая за вставшим у него на пути мальчишкой. Глубоко вошедшие в доску дротики чуть шевелят кончики волос на макушке, когда омега прижимается спиной к стене. Это, пожалуй… слишком близко… Но кем Изуку будет, если прямо сейчас уйдёт из-под прицела?.. — Доказываю, что не из пугливых, — кровь уже отлила от лица, оставив губы онемевшими, и всё же голосу удаётся звучать твёрдо. Сжимающиеся до побелевших костяшек кулаки, заведённые за спину, останавливают тело от крупной дрожи. Собственное дыхание ускользает от слуха. — Прочь с дороги, — грозно понизив тон, зверь сидит как сидел, только теперь следит исподлобья. Он почти разозлён. Изуку чувствует по тому, как загустевает пространство, а следом и видит, наконец позволив их взглядам столкнуться. Но позволить себе отступить уже не может. — А Вы не хотите доказать, что Вы из метких? — поразительно ровный вопрос. Совсем незначительно внимание господина сменяется прищуром. Заинтересованным. Под ним разбушевавшееся сердце падает глубоко в бездну. Столь откровенная провокация ещё не выводит его из себя, но уже заставляет незримое звериное ухо шевельнуться: — Что, ещё не убедился в этом? — и, отклонившись удобнее назад, так и не отложенным в сторону следующим дротиком он начинает отстукивать секунды. Каждый удар по столу вновь и вновь звучит как выстрел. Не тот, который сбил Изуку с ног, попав в плечо, — а тот, который под раздирающими болью и страхом остался почти незамеченным. — …Вы промахнулись. Тогда… в первый день. Он не может оторвать взгляда от оружия в чужих руках, движения которого замедляются, растягивая время. Леденяще спокойная фигура зверя всё больше покрывается мраком, но даже не это перехватывает дыхание. Воздух замирает в лёгких от его болезненно долгого молчания перед ответным выпадом: — И с какой стати эта маленькая голова так решила? Его вкрадчивый вопрос повисает в дистанции между ними тяжёлой угрозой. Ноги Изуку слабеют, держатся ровно на одной силе воли, предвидя последний шаг к грани. Воображение вспышкой врывается в поле зрения, наперёд предугадывает, как дротик пронзит плечо. Как огонь боли подожжёт место удара. Как в последний момент подставленная ладонь спасёт глаз от второго броска. Как всё застынет — и его мучениями будут упиваться со стороны. У него тоже есть вопрос, скребущий изнутри в пытке страха. Такой вопрос не вызволить наружу — только сжать зубы и поставить своё тело на кон ради ответа. Станет он мишенью или нет. Не смея моргать, Изуку смотрит точно в подёрнутые огнём глаза. Они тоже следят неотрывно — выжидают. Слова выходят ровным потоком, почти буднично… как чужим языком: — В тот момент я уже убегал, подгонять меня не имело смысла. Второй выстрел почти сбивает с ног, в спину летят комья земли и облако пыли… — Не было нужды тратить патрон впустую. Я… я думаю, Вы хотели задеть меня так, чтобы я ещё мог бежать. Тело обретает невесомость и гонит само себя прочь… — Для этого нужно хорошо понимать анатомию… а Вы понимаете. Без этого не получится соблюдать главное правило традиционной охоты. «Жив ещё», — сухо констатирует зверь. — Убивать быстр- Резко мужчина дёргается вперёд, едва дав договорить. Свистящий ветер ударил по лицу, резь в глазах заставила зажмуриться. И снова поражающий слух выстрел — но не издали в поле воспоминаний, а смертельно близко. Вернувшаяся после него тишина обволакивает и звенит, едва не сводит с ума. В неё вмешивается озлобленный, фырчащий выдох; он выдёргивает Изуку обратно в реальность, вынудив веки вновь подняться. — Доказал? — рвущий воздух сорвавшейся яростью, больше похожий на утверждение вопрос. Медленно господин отдаляется спиной назад, в прежнее положение, наблюдая немой шок на лице юноши. Первое ощущение после ступора, не испуга даже — несколько волосков на макушке неприятно оттянуло, вбитый в десятку прямо над головой дротик прихватил их с собой. Изуку может разве что сглотнуть перекрывший кислород ком в горле. Хотя бы посмотреть вверх, чтобы убедиться, что опасность действительно обогнула его стороной, он не в силах. Всё его внимание застывает на господине Бакуго, распрямившем спину в гордом превосходстве. Доказательства его меткости ему не нужны. Ему нужны иные — поэтому слова на дрожащем выдохе бегут вперёд застывших мыслей: — Вокруг меня ещё много места… Звериные глаза мгновенно загораются искрами азарта, в недолгом изучении пробираются прямо под кожу, прежде чем рука не глядя подбирает со стола следующий снаряд. Ни одно его движение не ускользает от Изуку, он следит почти что жадно, отчаянно хочет поймать момент, когда всё вернётся на круги своя. Господин его уже не отпустит. Но когда же заставит страдать? От звона нового прилетевшего дротика глаза щурятся — по слуху больно ударило слева. А взгляд по-прежнему прикован к прицеливающимся рукам, противясь потребности перестать. Разве могут быть у чудовища хоть какие границы? Голова почти дёргается в сторону, когда сверху наконечник вновь цепляет волосы. Границами тела ощущается переплётшееся с кудрявыми завитками оперение хвоста. Почему он так уверенно промахивается? На третьем броске, несравнимо громко отзвучавшем справа, всё вдруг обрывается. Изуку дышит тяжело и обрывисто, уже едва может сдержать крупную дрожь во всём теле. Больше всего хочет и в то же время не способен отвернуться от господина, прожигающего его стальным взором. И только когда этот взор на малую долю смещается и ударяет зрительным контактом, Изуку осознаёт, что до этого смотрели не на него, а чуть в сторону. Туда, куда попали. — Заканчивай паясничать. Холодное напряжение заполняет собой кабинет, позволяя наконец омеге почувствовать, как жарко ему внутри собственного тела. Держась за край стола, мужчина отодвигается в подвижном кресле обратно к рабочему месту, с него будто рукой смахнули всякий интерес к происходящему. Изуку так и остаётся недвижимо на месте, приоткрыв рот в попытке выровнять дыхание и смотря в свою внутреннюю пустоту. Правое плечо крупно вздрагивает от пробежавшей по нему щекотки, юноша косо оглядывается на него с отрешённым видом. От ключицы к неглубокому вырезу проложили алую нить капельки крови. Только сейчас до него добирается ощущение жжения задетого уха. — Почтенная госпожа Химико была убеждена в том, что ты утонул, — потерянный во всём замешательстве Изуку едва ли реагирует, когда господин Бакуго наконец строго переходит к сути; вид малой крови не даёт ему покоя, — Предсказуемость её визитов не поддаётся контролю. И если ещё дорожишь своей шкурой, не советую вольно разгуливать неприкаянной душой. Только с концом фразы омега наконец пропускает через себя всё сказанное и, лишённый всей былой смелости, неуверенно оборачивается. Точно забыв о присутствии постороннего, господин перевёл всё своё внимание в работу, вычерчивая что-то — как вдруг нечеловечески морщится, дёргает носом в сторону, фыркнув. Изуку испытывает на себе его мимолётный острый взгляд и проваливается в ещё большую растерянность, когда тот беглым движением выуживает из нагрудного кармана пиджака, покоящегося на спинке кресла, бывший аккуратно сложенным платок. Не глядя толком, слегка небрежно, но господин протягивает платок ему, уперевшись локтем в стол. Кажется, собственная несостоявшаяся казнь не вызвала столько ужаса, сколько вызвал этот непринуждённый жест. Не сразу всё замеченное складывается в понимание — зверя раздражает запах его крови. И, еле перебирая задеревеневшими ногами, Изуку крадучись идёт на сближение, чтобы неловко принять платок из чужих рук. Пока смазанный след наспех вытирается им с открытых участков груди и плеч, глазами юноша невольно цепляется за разложенные по столу листы. В паре мест прижатые пресс-папье, своим содержимым они напоминают что-то среднее между картами и чертежами, выверенными с педантичным профессионализмом. На ближнем углу стола стройной линией стоят фотографии в рамках, лицевой стороной повёрнутые к рабочему месту. Платком Изуку крепко зажимает край своего уха за жалкие мгновения до того, как от громкого стука в дверь испуганная душа подскакивает вместе с телом. Не успевает он ничего подумать, как альфа отдаёт ему чёткий приказ: — Свободен, — и следом на порядок громче обращается к двери, — Входи. Шинсо единственный, кого можно было ожидать на пороге кабинета своего начальства, но от этого совсем не легче. Всего на секунду бета задерживается на пороге, ещё на миг дольше одарив Изуку сбитым с толку выражением лица — после чего успешно делает вид перед господином, что его подопечного здесь вовсе нет. Подожжённый стыдом ярче спички юноша чуть не срывается на бег, проскальзывая мимо по направлению к двери. Сложно даже самому себе объяснить это чувство, будто он в чём-то предал Шинсо, а тот прочитал это с порога. Уже из-за оставленной позади двери до Изуку доходят малосодержательные обрывки фраз. — Ключи от оружейной? — Увы, нет, господин. Пригласить взломщиков? — …Не нужно. Хозяйский дом он покидает совершенно разбитым, мучимым вопросом, на который так и не получил ответа. Царапина на кромке уха жжётся, но уже давно перестала кровоточить — и был ли это поразительно точный бросок или всё же промах?

***

Для привыкших к городской среде весь её шум становится неотъемлемой частью жизни. Это неравномерное, не слышавшее о гармонии биение грязного механического сердца врастает в сознание и адаптирует под себя. Оглушает — если быть категоричным. Госпожа Чиё зачастую категорична, в особенности касаемо чего-то живого… и чего-то мёртвого. В городе ей неуютно, и дело вовсе не в том, что любой, кто способен её узнать, рад встрече не будет. После десятилетий, проведённых в тишине поместья, всё вокруг ей слишком неживое и при этом несоразмерно громкое. Даже в скромном парке между двух улиц нет того покоя, к которому она так прижилась. Её появление здесь в какой-то мере безрассудно, но она старается не думать об этом. Это будет короткая встреча — и крайне важная. В одной из беседок её уже дожидаются. Две старые ступеньки скрипят под её туфлями, и она возникает перед знакомой фигурой с горделивой осанкой, идущей вразрез как с её возрастом, так и со статусом, но никак не с характером. Мужчина лишь с секунду скучающе оценивает её стан, будто виделись всего-то неделю назад, и приглашающим жестом указывает на стул напротив. Она присаживается без лишних слов, изнутри сохраняя лёгкую настороженность к окружению. — Госпожа Шузенджи Чиё, — почти небрежно звучит его хриплое, растянутое приветствие, пока он подкуривает зажатую в зубах сигарету. Женщина подаётся корпусом чуть назад — как от его слов, так и от повеявшего горького дыма одновременно. — Давно же меня звали полным именем в последний раз, — она отмечает без эмоций, как факт — давно принятый диагноз. Её быстрый сканирующий взгляд проходит по расслабленному на вид старому другу — он безразлично пожимает плечами, продолжая отравлять и без того не самый чистый воздух вокруг них. Молчание с его стороны просит перейти к сути дела, и Чиё, лишь незаметно вздохнув, вытаскивает на свет тонкую папку из своей оставленной на коленях рабочей сумки. — Коррективы в заказе на поставку в поместье. Коротким движением папка отодвигается по столу ближе к мужчине, почти ровно ему под руки. Тот ещё некоторое время продолжает упрямо смотреть на госпожу, больше зацепившись вниманием за её слова и что-то холодное, скрытое под ними, нежели за документ. Чтобы окончательно решить, что именно хочет сказать, он всё-таки заглядывает в папку. Внесённые изменения попадаются на глаза довольно быстро, напряжение за столом делает короткий, резкий скачок, как пробившийся после затишья пульс. — Впервые за столько лет ты обратилась ко мне с просьбой и попросила не задавать вопросов. И я не задавал… по старой дружбе, — сверля взглядом новые строки в документе и долго затягиваясь, точно переваривая все напрашивающиеся выводы, мужчина приподнимает голову не сразу, — Но ты, естественно, понимаешь, что я видел те анализы. И теперь… Уж извини, госпожа, но вопросы будут, если я тебе нужен. — Я это предвидела, — холодно и даже резко соглашается она, сцепив руки в замок, — Так что можешь не тянуть льва за хвост. Господин коротко усмехается; длинный локон его собранных в хвост чёрных волос выбивается из-за уха и съезжает на лоб, создавая чуть более неряшливый вид. — Я-то думал, изгнание тебя чему-то да научит. Считал, что за возможность избежать казни ты и твои коллеги будете благодарны до конца жизни, — когда в короткую паузу Чиё только терпеливо поджимает губы, он демонстративно берёт в руки верхнюю страницу и без чтения оглядывает целиком, — А сейчас, когда уже впору притаптывать землю, ты что… завела себе в подвале монстра Франкенштейна? Что ты делаешь, госпожа Чиё? Выпрямив и без того эталонно прямую осанку, женщина чуть крепче сжимает между собой руки, дабы те не выдавали дрожь волнения. Голос её становится тише, несмотря на отсутствие какой-либо публики, и вместе с тем жёстче. — Воскрешение — ошибка природы. Изгнание за него справедливо, — она чеканит слова, точно они заученные, как вдруг переходит на более вкрадчивый, более убеждённый тон, — Но то, что у меня сейчас в руках, — её угнетение. Я знаю, как совершить откат, и Верховный Совет не сможет закрыть глаза на результаты. Мужчина, устало сгорбившись, смотрит на неё долго, заглядывает глубоко в её разум и далеко в потенциальные последствия этого разговора. Почти слышно, как колеблется взвешивание решения в его голове. В очередной раз выдохнув дым в сторону, отчего госпожа против воли морщится, он стряхивает пепел сигареты и говорит настолько серьёзно, что тяжесть слов сплетается со скелетом: — Один несанкционированный опыт над частным случаем… при всей своей редкости, ничего не даст. — Даст, — на миг в её глазах загорается холодное белое пламя, когда она дёргается чуть ближе, не сдержавшись, — Это прямое доказательство феноменальной адаптивности гибридной помеси. Даже с минимальной поддержкой программа развития переключается на глазах. Вновь повисшее в пределах беседки молчание заместо вразумительных отказов помогает госпоже угомонить прорвавшееся упрямство. Собравшись под собственный тяжёлый вздох, она возвращает присущую ей стальную решимость, пока знакомый продолжает усердно думать, нависнув над бумагами, и постепенно сдаваться — брови его неумолимо хмурятся. — Я составляю полный отчёт, — наконец ровно произносит Чиё, в излюбленном деловом жесте сложив руки на груди, — Ты прав, универсальной терапии из этого не выйдет. Но если господство поймёт, как сильно разбрасывается своей кровью… Она не договаривает намеренно — для начала даёт господину самому мысленно подобрать всевозможные заключения. Всё разнообразие вариантов в конечном итоге складывается во что-то тяжёлое, давящее своим масштабом. — Мы сидим на пороховой бочке, госпожа, — недобро сощурившись, одолеваемый сомнениями мужчина почёсывает щетину на подбородке, — Хочешь её подорвать? — Хочу найти способ обезвредить, пока никто не поджёг фитиль. Ничего в мужчине не выдаёт его капитуляцию, но долгий шумный выдох звучит слишком красноречиво. Внезапно слишком большой вес ответственности перекладывается на его плечи — он знает, что доверенных лиц из внешнего мира у изгнанной госпожи больше нет. И он её последний рубеж. — Возраст? — Без малого двадцать. Его снисходительная усмешка не откликается в госпоже Чиё сомнениями. Не так давно она сомневалась, но сейчас уже перестала. — Хоть я и не введён в курс дела, но это гарантированно поздно, — он звучит лениво и незаинтересованно, точно заранее утвердив свою правоту. Чиё сдавливает пальцами свой локоть, удерживает в себе слова, которые готовы были сорваться моментально. Они так и просятся из-под кожи, и пусть ворошить ужасы прошлого ради аргумента весьма некрасиво… она всё-таки не выдерживает их давление: — Если бы моё поздно однажды послушали, сегодня тебе было бы не с кем разговаривать за этим столом. В каком-то мучительном жесте мужчина прикусывает губы изнутри, смотрит на свою давнюю знакомую исподлобья извечно уставшими глазами. В них уже никогда не будет хоть проблеска чего-то яркого, даже если он вдруг перестанет заниматься делами своей больницы и озаботится, как выразился, «притаптыванием земли». Аккуратно складываются обратно в папку листы, а папка оказывается спрятана в его дипломат — ответ без лишних слов. Господин выходит из-за стола с обречённым вздохом и у ступенек беседки оборачивается через плечо. — Береги себя, госпожа Шузенджи. Твоё место среди нас, — его последние слова перед уходом. В её глазах, смотрящих ему вслед, на долю мгновения пробивается тепло благодарности. Но мгновение уходит, и Чиё подбирается, строго прокашлявшись и поднявшись. Хватит с неё на сегодня этой отравленной среды.

***

Задаваться вопросом, в порядке ли твой рассудок — как оказывается, дело опасное. Без взгляда со стороны каждое действие, каждая мысль оказывается под прицелом собственных подозрений. Не то чтобы Изуку в самом деле опасается за ясность своего ума, но события минувшего дня оставили за собой ощущение, что он сбился с маршрута. Конечно, он боится боли нисколько не меньше обычного человека, но в тот момент, когда тело поставило себя на место мишени, намного важнее было увидеть результат, чем беспокоиться за свою сохранность. Но он не увидел — и образ господина, предающегося воспоминаниям в освещённой камином гостевой, оказалось нечем перекрыть. Изуку просто-напросто снова перестал понимать свой главный источник угрозы. А непредсказуемость идти рука об руку с безопасностью не согласна. И если бы только в кабинете всё произошло ровно так, как сам себе представил омега, прямо здесь и сейчас ему бы ничего не стоило взять и развернуться на месте. Убежать куда подальше от повисшего в воздухе следа, запах которого уже запомнился настолько, что распознаётся мгновенно. Он бы знал наверняка, по себе — там сплошные боль и смерть. Ему не хотелось пренебрегать ценным советом и «бродить неприкаянной душой». Но госпожа Чиё перехватила его средь бела дня так молниеносно, что Изуку опомниться не успел, как отсидел всё те же капельницы и оказался, грубо говоря, вышвырнут на свежий воздух. И на этом самом свежем воздухе его застала врасплох пойманная обонянием траектория господина. Быстрее, чем какие-либо внутренние предохранители успели сработать, в голове ярким пламенем загорелся вопрос — что могло вдруг привлечь зверя в сады, где изо дня в день ни души? Изуку оказался на перепутье, где ловит себя на катастрофической разнице мыслей: знать, что на тебя может быть поставлена ловушка, и подпускать к себе вопрос, почему это может быть не она. Не понимать мучительно, более того — опасно. Тело осознаёт это первее всего, глаза просто не могут упустить из поля видимости чёртову обвитую плющом арку, по коже пробегают искры мурашек. Шаг в сторону, желающий уйти, даётся болезненно тяжело. Он и не знает уже, как долго стоит посреди одной из дорожек, а в той малой части садов, которую есть возможность разглядеть отсюда, по-прежнему видно только тишь да гладь. Напрягшийся слух тоже ровным счётом ничего не улавливает, помимо естественного течения природы и бега собственной крови по телу. Ему бы только понять — уже почти такая же потребность, как дышать. Изуку соглашается на компромисс и ступает на пару шагов ближе, увеличивая видимость, но это ему ничего не даёт. Сам не замечает, что допущенное к движению тело нарушает его же личное условие и украдкой пробирается вплоть до арки. Ничего не происходит — ни вокруг, ни с ним. От всей путаницы вопросов где-то в районе лба начинает ныть слабая боль. Хозяин поместья не ходит сюда. Вот совсем нет, иначе хоть какой-то отголосок его недавнего присутствия был бы услышан нюхом в любой день до этого. Но… сюда ходит сам Изуку. Стоя на том же самом месте, что и вчера, омега почти срывается в обречённый вздох, прикрыв глаза. Господин же видел… Он видел, как Изуку шёл сюда. Имеет ли это смысл? Зверь замыслил отобрать место, где от его взгляда уже привыкли скрываться? Юноша так и топчется на месте, смотрит по сторонам, уже почти не слыша реальный мир за своими тревожными догадками. И что он должен сделать? Где заканчивается его личное решение и начинается игра с его предсказуемостью? Господин Бакуго же читает его как открытую книгу. Он всегда оказывается на шаг впереди. Отринув всё то, что шумит в голове, Изуку ступает дальше как можно медленнее и тише. Понимает, что шаги его наверняка засекут звериным слухом, но пока он не слышит сам себя, ему чуть спокойнее. Не выдавать своего присутствия в самом деле трудно, когда сама природа вокруг затихла, перестав шептаться. Напряжение накапливается по песчинкам — медленно, но неотвратимо, обрубив дорогу назад. Немалых усилий стоит дышать поверхностно и слабо, да так, чтобы при этом не сбиться с осевшего в воздухе следа. Впрочем, след этот достаточно чёткий, повторяющий маршруты извилистых тропинок, которые стремятся всё глубже и глубже в сады. В какой-то момент приходится поймать себя на мысли, что ещё остались здесь прежде не изведанные, совсем заросшие участки. Тело чувствует уязвимость и требует пригнуться, хоть Изуку и не верит, что это способно уберечь его от… чего бы то ни было. Но когда дорожка становится заросшей в самом настоящем смысле — с почти соприкасающимися между собой кустами по бокам и свисающими к голове тяжёлыми ветками, — вопрос о незаметности встаёт слишком остро. Думая о том, как осторожно пройти дальше, Изуку почти поддаётся спасительному рывку прочь отсюда, но с первым же шагом назад плечи крупно вздрагивают. Всё в нём напрягается и протестует, только представив, как он развернётся и этим подставит спину. Эти чувства, поднимающие волосы на затылке, сильнее него, взгляд уже взялся осматриваться тщательнее. Чуть правее отдельно проходит другая тропа, более свободная, но теряющая нить следа. Если всмотреться вдаль, то даже сквозь лёгкие тени разросшихся деревьев видно, что оба пути идут достаточно близко. Это кажется подходящим вариантом — быть немного в стороне, но иметь возможность наблюдать. Изуку едва ли смело движется дальше, крутя головой на каждый подозрительный звук. Где-то на фоне сознания пытается отложиться в памяти пройденный маршрут, чтобы в случае чего не растеряться в спешке. Всего за пару минут, показавшихся бесконечным хождением по канату, пейзаж меняется резко. Плотное скопление зарослей, за которым, казалось, всё будет выглядеть точно так же, прятало за собой вид на островок давно не стриженного газона. Обогнутый стороной путь оканчивается невдалеке у держащегося особняком посреди моря зелени дерева, невысокого и при этом крепкого стволом. Под его крону вольно заглядывает насыщенный золотистый луч солнца, обогревающий подставленное лицо. Замерев за тенью пушистой ветки, Изуку ужасается пустоте собственных мыслей. Его существо леденеет настолько, что и моргнуть он не в силах. Каждое мгновение дыхания чувствуется предательски громким. Слежка за зверем окончена. И теперь что разумом, что телом Изуку совершенно потерян. Он понятия не имеет, даже думать страшится, для чего господин притаился здесь, на узкой скамейке, подперев спиной отдельно стоящее дерево. Сложив руки на груди и прикрыв глаза под настойчивым солнцем, он почти создаёт впечатление дремлющего. Но он же не способен выглядеть так. Не таким спокойным. Всё открывшееся стеклянному взгляду юноши настолько неправильно, что низ живота ноет от нервов. Ему хочется деться хоть куда-то, лишь бы оторвать своё внимание от этого вида, но граница смертельно опасного точно уже обступила его со всех сторон, оставив один лишь кусочек земли ровно под ним. Совсем не к месту, как в издёвке, думается: будь на нём до сих пор кандалы с цепями… он бы выдал себя мгновенно. Надо уходить, но так страшно спровоцировать что угодно лишним шевелением, даже само по себе решение голова отказывается принимать, ожидая, что его тут же неведомо как поймают слухом. Изуку так и стоит на месте и молится, чтобы время замедлилось, пока он собирает себя воедино, пока не может увести следящего взгляда от нисколько не потревоженного зверя. Пока он ещё ждёт подтверждения тому, что это и есть хитрая ловушка. Луч солнца смещается и, вдруг отразившись от чего-то, на секунду слепит высохшие глаза. Лишь слегка повернув головой, Изуку смаргивает сухость и быстро определяет источник блика. Под тем же деревом, вблизи скамейки в землю вкопана небольшая табличка, которая если и служит какой-то цели, то с такого расстояния всё равно рассказать о ней не может. Когда Изуку возвращает взгляд к господину, что-то внутри резкой болью застывает. Он смотрит. — Нгх! Его как хлестнули по лицу — не своей реакцией омега отшатывается назад, пока не упирается спиной в высокие плотные кусты. Первый же внутренний возглас кричит бежать отсюда. Куда угодно, лишь бы дальше. Даже если… догонят… Изуку не шевелится, затаив дыхание. Глухая тишина натягивает нервное напряжение куда сильнее заметивших звериных глаз. Ни намёка на шаги, звук которых сработал бы как спущенный курок. Это запутало раньше, чем Изуку успел осознать. Подсобравшись, поддав себе смелости сжатыми кулаками, омега неслышно перемещается вбок, чтобы происходящее за непроглядными ветвями снова открылось ему. Слишком поздно поймёт — зря. Скамейка пуста. Остался только запах. Зверь исчез. В тот же миг земля уходит из-под ног, загнанное ощущение щёлкает в голове, когда Изуку вновь отскакивает, проронив скулёж. Ноги не могут остановиться на одном шаге, ведут дальше назад и, не найдя той же мягкой стены как опоры, спотыкаются о воздух. Больно завалившись на спину, взглядом вскользь замечает, что промахнулся и попал в прогал. Падение замыливает зрение слепой паникой, и омега на рывке вскакивает на ноги, бежит не глядя, пока бежится. Пропускает повороты… снова и снова, не разбирая стороны, жадно дышит ртом. В один момент ненароком сглатывает и вдыхает носом. Отголосок звериного запаха проходит прямо перед лицом, а тело будто не понимает этого вовсе — не замирает в тот же миг. Несётся дальше, наглухо проигнорировав опасность. В это время внутри крепнет чувство… словно он так и не двинулся с места. Насильно Изуку вырывает себя из аффекта, чтобы прекратить бег. Как очнувшись, только сейчас он видит… сплошные стены вокруг. Ничего толком не успев понять, омега съёживается от прошедшей по телу волны чистого ужаса. А Шинсо ведь предупреждал не теряться здесь… Только когда полноценное осознание накрывает с головой, грудную клетку сдавливает болезненное давление. Дыхание становится сиплым и тонким, почти через силу. Стены лабиринта тянутся высоко, на две головы выше Изуку, и от взгляда на их верхушки приходится прикрыть глаза, чтобы остановить поплывший мир. Спрятав лицо вниз, он смотрит себе под ноги. Несколько долгих секунд уходит на убеждение самого себя, что лабиринт как таковой не представляет опасности. Это всего лишь стены, которые рано или поздно приведут к выходу… просто с точки, где стоит он, выхода пока не видно… Сердце в груди отбивает опасно быстрый ритм, кричит о жажде свободы из тела, когда по окружению вновь проходится взгляд зелёных глаз. Изуку мог бы пойти лёгким путём, обвинить в своём животном ужасе блуждающего где-то неподалёку господина… Вот только это звучит в мыслях настоящей трусостью — потому что неправда. Это совершенно безумно. Он ведь способен трезво осознать, что выход есть. Но все стены и повороты сливаются в однотонный зелёный и порождают неконтролируемую лихорадку. Ладони накрывают лицо, прячут глаза от всего, что вокруг, грудь с усилием вздымается. Хочется дышать сильнее, больше — и не получается. Всё его существо внезапно вздрагивает, Изуку прямым взглядом оборачивается ровно туда, откуда мгновением позже звучит шорох земли под ногами. Неясно, как далеко или близко, но тело уже среагировало само, задвинув разум подальше. Он не спускает глаз с той же точки, выжидает, и стоит звуку повториться, как он делает такой же шаг, но возвращая дистанцию. Господской ауры становится больше в замершем воздухе, альфа словно уже прошёл мимо невидимым. На Изуку это не действует, если вообще должно было, он только чётче ориентируется по её густоте. Не логикой. Кожей. Шестым чувством. Его положение загоняемого заставляет плечи напряжённо подняться. Страх клокочет, скребётся изнутри, обостряя слух, направляя всё внимание в конкретное место за одной из стен. Шаги возобновляются неприкрыто шумно и при этом размеренно — господин и не думает действовать скрытно. Изуку пытается и всё равно не может разоблачить его стратегию, только по-прежнему отходит, не переваривая вид столь малого расстояния между ними. Не понимать всё ещё тревожнее, чем сопротивляться заученной жестокости. Когда затянувшаяся тишина становится похожа на пытку, Изуку не выдерживает — разворачивается на месте и срывается на бег. Он не считает и не запоминает повороты, едва ли смотрит на облачное небо, просто увеличивает разрыв как может. Отчётливые шорохи дают повод задержаться и прислушаться у одного из поворотов. Стараясь перевести дыхание без лишних звуков, омега ловит чужой спокойный шаг, который уже не сзади, откуда он убегал… а спереди. Хотя бы этот манёвр зверя ему уже знаком — обогнать и застать этим врасплох. Звуки доносятся точно со стороны поворота, а Изуку больше некуда свернуть. Остаётся только проскочить… но вросшие в землю ноги отказываются от этой затеи. Слишком размытая угроза вне поля зрения не даёт рискнуть. Приникнув к стене так, чтобы не шуршать её листьями, он выглядывает за поворот на самую малую долю. За ним — что-то похожее на центр лабиринта, небольшой открытый участок со скамейками. В проходе противоположной стороны, привалившись плечом к стене, замер господин Бакуго. И снова его поведение не укладывается ни в какие рамки — ему будто бы всё равно на своё возможное обнаружение. Или его он и ждёт, а скучающий взгляд, упёршийся в землю, изображён для усыпления бдительности. Не успевает Изуку решить, как обойти контролирующего всё пространство зверя, как зверь этот смотрит на него в ответ. Омега только отшатывается на полшага, но почему-то уже не прячется. Лучше не упустить из виду, чем слепо зарыться в землю. Мужчина вдруг медленно наклоняет голову вбок, и от узнавания этого жеста у Изуку вновь крупно вздрагивают плечи. Ещё один шаг назад выходит непроизвольно, а следом за ним рождается рывок к бегству. Изуку находит в себе решимость пробежать проход и быстрее ветра оббегает первые попавшиеся повороты, запутывая преследование. В голове скулит и воет панический страх, омега чувствует предел, за который вот-вот переступит от невозможности ускользнуть. Этот огонь, облизывающий спину и не дающий права замедлиться, готов выйти из-под контроля. Этот страх пугает своего же обладателя. Остановить собственный бег, пропустить в голову хоть одну ясную мысль ему неподвластно. Трезвой оценки не существует, только немедленные реакции, за которыми не угнаться разуму. За чёрт знает каким по счёту поворотом Изуку попадает в прямой коридор к светлому выходу. Нет никакой радости, нет облегчения — только направленное чётко вперёд стремление вырваться из давящих стен, от которых рассудок бьётся в истерике. Он пробегает мимо всех идущих по бокам развилок, уже ни на что не обращает внимания. У последнего поворота преграда вырастает прямо из воздуха. В голове что-то щёлкает, как заевший механизм. Ничего толком понять Изуку не успевает. Кто в кого врезался. Кто кого схватил. Кто кого толкнул. Сцепившись, как обозлённые собаки, они выкатываются из лабиринта оба — от чужого веса на каждом перекате что-то в теле грозится хрустнуть. Земля закручивается в водоворот, жёсткие тиски хватки разжигают пульс до настоящего пожара. Взгляд мутнеет, Изуку перестаёт ощущать… себя. В миг, когда всё замирает, обжигающий импульс проносится в глубине, по костям. Темнота. Удар. …Первее всего возвращается чувство загнанного дыхания. Проясняется зрение. Тело вновь обретает форму. Изуку сидит, дышит. Видит. Но не понимает. Правая рука так и зависла в воздухе, кончики пальцев подрагивают, рефлекторно хотят стряхнуть с себя влагу. Господин Бакуго лежит под ним. Тяжело дышит и видит. И тоже читаемо не понимает, пока по щеке, рассечённой полосами, стекает скромными каплями кровь. Эта же кровь ещё одной каплей стекает с руки Изуку, капает на вторую щёку того, кому принадлежала. Тишина, в которой разрозненное дыхание обоих никак не может угомониться, держит ход времени на коротком поводке. Ничего не происходит, словно всё, что могло случиться, уже случилось. Без зазрения совести сидящий на господине омега выглядит совершенно дико со стороны, не скрывается и даже не шевелится после свершённого непоправимого. Слишком долго он следит за тем, кто следит за ним. Без страха и без триумфа — прямо, с готовностью защищаться. Только сильно позже туман в голове рассеивается. Осознание произошедшего — и сделанного — заполняет её с трудом. Он видит рваный след на чужой щеке и не способен принять, что это его рук дело. Биение сердца прямо в ушах отсчитывает время, а с ним так ничего и не приходит, никакой боли травмирующего рефлекса, который сломал бы его пополам, как тростинку. Контроль сорвался с цепи. И по взгляду сверкающих алым глаз Изуку может только догадываться, думает ли господин Бакуго сейчас о том же. Живая кровь, убегающая с чужого лица вниз к земле, заставляет дёрнуться назад с жалостливым выдохом. Он не делал этого. Но рядом больше никого, а под его ногтями такой же красный. Их взгляды сталкиваются, и хищно сощуренные глаза с перекошенными в ярости бровями дают сигнал быстрее любых действий. Изуку дёргается, хочет отскочить в сторону, сжаться и просто исчезнуть, лишь бы его не сочли угрозой, но его перехватывают за запястья, не дав шевельнуться дальше пары дюймов. Его дёргают обратно на себя, вынуждают согнуться ниже к вцепившимся в него рукам. Избежать захвата не получается, но от зрительного контакта омега пытается уйти как может. Распирающий изнутри комок мерзких, пугающих чувств отнимает все остатки сил, его тщетные, слабые попытки вырвать свои запястья выглядят жалко. Он чувствует по крепкой железной хватке — даже если постарается приложить усилия, из этого ничего не выйдет. Его разорвут на куски. Закопают в эту же землю. Изуку чувствует себя запертым в колодках, позорно выставленным на обозрение. Ему не нужно видеть напрямую, чтобы знать — с него не спускают глаз. Пересилив себя, он лишь вскользь выглядывает из-под нависшей чёлки и так и застывает, не разбирая так сразу эмоций на чужом лице. Оно прямо-таки пышет гневом, но растерянность всё ещё плещется в глубине глаз. Стоит снова увидеть друг друга, как в омегу заглядывают столь настойчиво и прямо, что это вконец обезоруживает. В нём хотят прочитать или найти что-то — и не могут. Ему претит то, что он узнаёт в замешательстве господина свою же тревогу. Похожий на отловленного и разъярённого этим зверька Изуку что есть сил дёргает руками, желая выбраться. Как и ожидалось, ничего не выходит, держат почти болезненно крепко. По инерции, не успев остановиться, рвётся второй раз и внезапно для себя же отлетает в сторону, где жёстко проезжает спиной по земле. Боясь своей уязвимости как огня, он тут же судорожно отползает дальше спиной вперёд, дабы не позволить себе упустить зверя из виду. Изничтожит. На месте… Или отыграется потом?.. Смотря из-под бровей за тем, как господин одним ловким движением поднимается на ноги и принимается бесполезно отряхивать перепачканную травой рубашку, Изуку почти перестаёт дышать. В его сторону делают пару ровных шагов. Вот сейчас, сейчас будет… Знакомым жестом господин Бакуго отрывает его от земли за плечо, ставит на ватные ноги. Порыв вырвать руку удаётся сдержать в последний момент. Изуку насильно заставляет себя смириться, просто принять неизбежное здесь и сейчас и не мучиться ожиданием. Закрывает глаза… Хватка пропадает с плеча, его подбородок коротко подцепляют, заставив поднять лицо. …И всё тут. Потерявшись в происходящем, Изуку вновь открывает глаза, а альфы уже и нет рядом. Он вертит головой и быстро находит его позади в паре шагов, направляющимся в сторону дома. Не иначе как почувствовав затылком, что на него смотрят в упор со всем возможным неверием, господин вдруг заговаривает на ходу, даже взглядом искоса не удостоив. — Голову прямо держи. В этом мире… — мысль обрывается, точно переосмысливается где-то там, куда не пробраться, и возвращается так, что пропадает всякая уверенность, кому именно адресован её конец, — …у тебя есть либо гордость, либо цена. И был он таков. Изуку, неспособный хоть пальцем пошевелить, остаётся на месте, поражённый крупной дрожью. Внутренности скручиваются и склеиваются, вызывают тошноту от ощущения какой-то неправильно схваченной нити. От какой-то ошибки. Что-то пошло совсем не так. В какой-то момент… в какой же? Все домыслы разом затапливают голову и, наконец, спустя долгое время доходят до последнего вопроса без ответа из тех, которые Изуку ещё способен в себе терпеть. За кем ответственность на самом деле? Больше не оставляя себе пространства на бесконечные раздумья, он срывается с места и бежит обратно. Чтобы обойти лабиринт и в итоге прийти к нужному месту, приходится убить куда больше времени, чем если бы он пошёл через него, опираясь на запахи. Но заново испытывать себя на прочность замкнутым пространством ему сейчас хочется последним делом — к горлу и так подкатывает что-то удушающее. Изуку передвигается свободно, уверенный, что господин уже где-то далеко. В какой-то момент, когда чистые тропинки уходят по разным сторонам, но только не к нужной ему, он идёт прямо по траве. Упёрто, не позволяя себе думать больше ни о чём, пока не увидит. Солнце успело переместиться по небу и оставило участок с деревом и его скамейкой без золотистых красок. Обессилев, омега опускается прямиком на колени перед оставленной в гордом одиночестве табличкой — позолоченной, с вензельной окантовкой — и понимает всё слишком быстро, хотя не успел вчитаться ни в одно слово. Он не знает уже, что думать, что чувствовать. Изуку остаётся здесь разбитым с тяжёлым представлением того, как всё могло выглядеть на самом деле. Вверху таблички выгравирована птица в величественном полёте, с точёными крыльями и выставленными по направлению к жертве — или к земле — ногами с острыми когтями. Форма, в которую помещена хищная птица, похожа на герб. По центру же только красноречивое: «Яги Тошинори 1941 — 2117» Кусая щёки изнутри, Изуку потерянно смотрит куда-то вглубь себя. Так долго, что согнутые в коленях ноги немеют, а потом вернувший долю осмысленности взгляд возвращается к табличке. К указанным на ней датам. Последний год так цепляет, что оторваться от него едва ли возможно, Изуку ловит себя на тревожном жжении в груди от чувства чего-то… знакомого. Почти протёртая глазами дырка в цифрах не помогает зацепиться ни за что стоящее. Изуку наклоняется к земле и пробует достучаться в закрытую дверь иначе — пишет год по воздуху так, как если бы делал это в тетради. Два… Один… Один… Во-… Семь?.. Рука на мышечной памяти приписывает восьмёрку — тело не может не помнить, как пишется год его рождения.

***

Холодно. Не «я проснулся», не «который час?» — всепоглощающая стылость, обмораживающая лёгкие. Дыхание с трудом добирается до них. Изуку едва приподнимает веки и по одним только очертаниям понимает, что находится далеко не в постели. Но, как ни странно… его это совершенно не пугает. Все чувства замёрзли под кожей. Он и сам замёрз с головы до пят, холодом сросся с тем льдом, на котором лежит. Где-то над ним темно — крыша, под которой царит покой столь плотный, что хочется позволить себе проспать в нём вечность… Какая-то часть щеки, не успевшая онеметь, сдвигается с подложенной руки и точно обжигается о гладкий камень, дышащий морозом. Вздрогнув, Изуку приходит в себя и приподнимает голову. Снова лес. Серый, скрюченный и почти что голый, с нависшим над ним мраком непроглядной пелены туч. Но на этот раз Изуку не в нём. Не совсем в нём… На пустом пространстве, где есть только эта крыша над головой. Пытаясь уследить за реальностью — пусть и нереального сна, — глаза бегло осматривают странное место. Действительно крыша, подпираемая колоннами-арками, и на этом всё. Ни стен, ни дверей. Его сны всегда однообразны, всегда начинаются в чаще этого самого леса за мгновения до выстрела стартового пистолета, знаменующего забег не на жизнь, а на смерть. И как только его догоняют, как только смыкаются челюсти — он просыпается. Лазейка, которой ему не воспользоваться в кошмаре реальности. Наконец оторвавшись окоченевшим телом от твёрдой поверхности, Изуку смотрит под себя и обнаруживает по-настоящему ледяную мраморную плиту размером немногим больше него самого. Выгравированный текст там, где лежала голова, наверняка должен сказать об имени и датах, но прячет это от внимательных глаз, размыв буквы. С трудом шевеля потерявшими чувствительность пальцами, юноша пытается прочитать хоть что-то наощупь, но все линии складываются в полную неразбериху. Он бросает то, что сон не захотел додумывать, и поднимается на обессилевшие ноги, крупно дрожа всем телом. Обнимая себя за плечи в поисках крупицы тепла, шаг за шагом прохаживается по укрытой просторной территории и обнаруживает целую небольшую россыпь могильных плит, и ни одна из них не хочет раскрывать имён покоящихся. Все плиты, как одна, поросли высокой, уже пожухлой травой. Эта странного вида усыпальница заброшена и давно никого не интересует. Изуку осматривает всё, что попадается на глаза, но так больше и не находит ничего примечательного, что могло бы поведать об этом месте. А потом взгляд ускользает к границе леса. Его будто ведут за руку, когда он выходит из-под крыши и сквозь такую же высокую, колючую траву направляется к черте, за которой скрывается что-то столь же ужасающее, как во всех бесчисленных кошмарах. Он не доходит считаные шаги, усилием воли остановившись. Густая, непроглядная тьма властвует в этом лесу повсюду, но Изуку странным образом чувствует, куда всматриваться. Бесконечно долгое время тянется, нервно выкручивает конечности уже готового ко всему тела. В один момент поднимается непривычное раздражение, поджавшее кулаки. Тогда-то и выходит на свет его навязчивый преследователь. Не переступив границу, словно не может, только останавливается вплотную к ней и вынуждает невиданно высоко вздёрнуть голову к своей морде. Не морде… Это оставшийся от неё череп, объятый плотной, живой чёрной дымкой. Сквозь неё пробивается ледяное пламя горящих угольков глаз, неотрывно выжидающих следующий ход маленького создания. Существо с каждым днём, с каждой ночью становится всё сильнее, пока выносливость Изуку трещит по швам. Он смертельно устал. Может быть… Может быть, это тот же кошмар, что и всегда. Но в этот раз его начало почему-то не стёрлось из памяти. Изуку сам выбирает бежать?

***

«…и смерть будет давать продолжение иной жизни.

Мы можем принять, но не понять бесконечный цикл — его не поймёт и сам мир, ибо мир не вечен.»

— Такедо Мэй, «Вечные мысли нового мира», 2042г